Шалости Асклипиодота Лукьяновича

Контент 18+ Если вам меньше, покиньте страницу

Субботнее утро началось с неожиданного звонка в дверь. Печенькин, который только-только отошел от визита к бабушкиным подругам (три старушки за раз — это вам не хухры-мухры), лениво поплелся открывать. Оксана и Глафира еще дрыхли после ночных игр, разбросав по кровати голые ноги и груди.

На пороге стоял Асклипиодот Лукьянович.

Печенькин протер глаза. Точно, он. Старый хрыч, бывший начальник проекта, тот самый, с которым они 23 февраля едва почали ямайский ром. Лет под семьдесят, сухой, как вобла, с морщинистой шеей и вечно слезящимися глазками. Одет с иголочки — дорогое пальто, шляпа, трость с серебряным набалдашником. Из-под шляпы торчат жидкие седые патлы, а на губах играет мерзкая слащавая улыбочка.

— Печенькин, голубчик! — пропел он скрипучим фальцетом. — Заждался, поди? А я вот решил навестить старого друга, проведать, как вы тут. Небось, скучаете без меня?

Печенькин стоял в одних трусах, с опухшей рожей, и пытался сообразить, что этому старому хрычу от него надо. Асклипиодот Лукьянович славился на всю контору своими странными наклонностями: поговаривали, что он любит строгую дисциплину и телесные наказания. Заманивает сотрудников к себе в кабинет под предлогом премии, а потом… В общем, те, кто соглашался пройти «курс молодого бойца» с поркой, потом ходили с загадочными улыбками и путёвками в санаторий.

— Асклипиодот Лукьянович, вы чего? — промямлил Печенькин. — Зачем пожаловали?

— Как зачем? — старик шагнул через порог, бесцеремонно отодвинув Печенькина тростью. — Соскучился. И потом, ты мне должен, забыл? Тот самый ром, что мы не допили. Я принес новую бутылочку. Коньячок, между прочим, коллекционный. Тысяч пятьдесят стоит.

Он прошел в прихожую, повесил пальто на крючок, огляделся.

— А у вас уютненько. И пахнет приятно… женщинами.

В этот момент из спальни вышла Глафира — абсолютно голая, потягиваясь и почесывая спросонья свою маленькую упругую попку. Увидев незнакомого старика, она взвизгнула и прикрылась руками.

— Ой! А кто это?

Асклипиодот Лукьянович вперил в неё свои мутные глазки, и они прямо-таки засветились маслянистым блеском.

— Какая прелесть! — всплеснул он руками. — Печенькин, а это кто? Неужто дочка? Какая милая, свеженькая…

— Это сестра жены, — буркнул Печенькин, пытаясь загородить Глафиру собой. — Она у нас временно.

— Временно — это хорошо, — старик облизнулся. — Временные связи — они самые приятные. А где же сама жена?

Тут из спальни высунулась голова Оксаны, заспанная, с растрепанными волосами.

— Какого хрена, Печенькин? Кого принесло спозаранку?

Увидев старика, она тоже смутилась, но быстро нашлась: накинула халат и вышла в коридор, окинув гостя оценивающим взглядом. Оксана в свои тридцать пять была бабой видной: грудь, хоть и маленькая, но торчком, попа — огонь, а в глазах — хитринка. Она сразу смекнула, что старик при деньгах.

— Здрасте, — сказала она, поправляя халат так, чтобы ложбинка была видна. — А вы, простите, кто?

— Асклипиодот Лукьянович, бывший руководитель вашего супруга, — старик галантно поклонился, хотя при этом его взгляд так и елозил по Оксаниному вырезу. — А вы, надо полагать, Оксана? Печенькин много о вас рассказывал. И ничуть не преувеличил.

— А чего рассказывал? — насторожилась Оксана.

— Что вы у него самая лучшая, — старик подмигнул. — Ну что, пригласите старого человека на чай? А заодно и коньячок распробуем.

Печенькин понял, что деваться некуда. Через пять минут они уже сидели на кухне. Глафира натянула майку и шорты, но майка была короткая, и полоска голого живота так и манила взгляд. Оксана села напротив гостя, положив ногу на ногу, так что халат распахнулся до самого бедра. Старик аж закашлялся.

Коньяк разлили. Асклипиодот Лукьянович пил мелкими глотками, причмокивая, и всё время поглядывал то на Оксану, то на Глафиру.

— Ах, какие женщины! — вздыхал он. — Печенькин, ты счастливчик. Две такие красавицы под одной крышей. И как вы только уживаетесь?

— Нормально уживаемся, — усмехнулась Оксана. — Мы дружные.

— Дружные — это прекрасно, — старик положил свою морщинистую лапу на руку Оксаны. — Я всегда говорил: в семье главное — взаимопонимание. И взаимовыручка. А если что надо — я всегда помогу. И деньгами, и связями. У меня, знаете ли, возможности…

Он многозначительно поднял бровь. Оксана переглянулась с Глафирой. В их глазах заплясали бесенята.

— А что, Асклипиодот Лукьянович, — мурлыкнула Оксана, убирая руку, но не резко, а игриво, — вы, говорят, любите строгость и порядок?

— О, вы уже слышали? — старик оживился. — Да, есть немного. Я люблю, чтобы всё было чинно-благородно. Чтобы подчинённые знали своё место. А если провинятся — наказание должно быть воспитательным.

— Это каким же? — хихикнула Глафира.

— Разным, — старик загадочно улыбнулся. — Но чаще всего — берёзовой кашей. Знаете, старые традиции. Розги хорошо дисциплинируют.

Печенькин поперхнулся коньяком.

— Чего? — переспросил он. — Какие ещё розги? Вы в своём уме?

— А что такого? — старик удивился. — В моём имении, бывало, крепостных пороли — и ничего, работали лучше. Я и сейчас практикую. Сотрудники, которые прошли через мою... гм... «исправительную комнату», потом горы сворачивают. И, кстати, премии получают хорошие.

Печенькин сидел и чувствовал, как у него внутри закипает злоба. С одной стороны, старик — начальник, с другой — несёт какую-то дичь про порку. Но с третьей — Оксана и Глафира слушают с интересом, глазки горят. И главное, Печенькин понимал, что старик богат, что он может реально помочь с деньгами, а денег вечно не хватало.

Коньяк быстро кончился. Асклипиодот Лукьянович достал из портфеля вторую бутылку.

— Это, — сказал он, — французский, «Наполеон». Лет пятьдесят выдержки. Пьем дальше.

Пили дальше. Языки развязались окончательно. Старик уже откровенно гладил Оксану по коленке, а она не противилась. Глафира сидела рядом, и старик периодически заглядывал ей под майку.

— Знаете, — вдруг сказал он, — а у меня к вам предложение. Деловое. Печенькин, ты же помнишь тот проект, который заказчики завернули? Я его реанимировал. Нашел новых инвесторов. Если хочешь, я тебя возьму обратно, ведущим инженером. Оклад в три раза выше. И плюс бонусы.

Печенькин аж поперхнулся.

— Да ладно? А чего вдруг такая щедрость?

— Ну как же, — старик плотоядно улыбнулся. — Я же говорил: люблю, когда вокруг красивые и покладистые люди. А ты, Печенькин, мужик работящий. И семья у тебя красивая. Только... — Он сделал паузу. — Ты же понимаешь, просто так ничего не даётся. Начал новую жизнь — прими и новую дисциплину.

— Какую дисциплину? — напрягся Печенькин.

Асклипиодот Лукьянович откинулся на стуле, погладил трость.

— Видишь ли, голубчик. В моём проекте все сотрудники проходят инициацию. Чтобы помнили: я — барин, а они — мои люди. Ты должен будешь сыграть со мной в одну игру. Всего один вечер. Будешь моим крепостным, а я — твоим господином. За непослушание — наказание. Но если всё пройдёт хорошо — работа твоя, плюс премия. Идёт?

Печенькин побагровел.

— Вы чего предлагаете? — зарычал он. — Чтобы я перед вами на коленях ползал? Да ни за что!

— Печенькин, не кипятись, — спокойно сказал старик. — Это игра. Ролевая. Ты же мужик, должен понимать шутки. Я ничего страшного не прошу. Повинишься, получишь пару раз розгой для порядка — и всё. А женщины ваши будут зрительницами. Или, если захотят, могут поучаствовать — например, держать свечку или считать удары.

Оксана вдруг встала, одернула халат.

— Асклипиодот Лукьянович, — сказала она с усмешкой. — Вы, конечно, человек своеобразный, но нам с сестрой надо посовещаться.

— Конечно-конечно, — закивал старик. — Я подожду.

Женщины вышли в коридор. Печенькин остался на кухне с глазу на глаз со стариком.

— Ну что, Печенькин, — старик пододвинулся ближе. — Боишься? Зря. Я не зверь. Пара шлепков — и ты герой. Зато потом — деньги, уважение. А если хорошо сыграешь, может, и бабам своим понравишься. Женщины любят, когда мужик умеет быть разным.

Печенькин молчал, сжимая кулаки.

В этот момент в кухню вернулись Оксана и Глафира. Они стояли в дверях и слышали последние слова.

— Ого, — присвистнула Оксана. — Асклипиодот Лукьянович, а вы, оказывается, затейник. Хотите нашего Печеньку выпороть?

— А что? — старик ничуть не смутился. — Мужик должен уметь отвечать за свои поступки. Ну так что, договоримся?

Оксана переглянулась с Глафирой. В их глазах зажглись бесовские огоньки.

— Знаете, Асклипиодот Лукьянович, — сказала Оксана, подходя к столу. — А давайте-ка мы посмотрим на это... представление. Если наш Печенькин согласится, конечно.

Она села старику на колени. Старик аж зашелся от счастья.

— Ох, какая женщина! — прошамкал он, запуская руки ей под халат.

Глафира подошла с другой стороны и тоже прижалась к старику. Печенькин сидел как громом пораженный.

— Вы чего, охренели? — заорал он. — Вы за кого меня держите?

— А ты не ори, — бросила Оксана через плечо. — Ты лучше подумай: полмиллиона и новая работа. Всего-то нужно потерпеть немного.

— Да пошли вы!

Печенькин вскочил и выбежал в коридор. Схватил куртку, сунул ноги в ботинки и вылетел на улицу. Он шел по двору, злой, униженный, и не знал, куда себя деть.

— Эй, Печенькин! — окликнул его знакомый голос.

На лавочке сидел Аркаша с неизменной бутылкой коньяка.

— Чего лыжи намылил? — спросил он. — Лицо красное, глаза бешеные. Опять семейные разборки?

— Там… там этот… старый хрыч… — заикаясь, начал Печенькин. — Хочет меня выпороть, как крепостного! А они… они сами его подзуживают!

— А, Асклипиодот, — понимающе кивнул Аркаша. — Слыхал про такого. Богатый старикашка, говорят, ещё тот любитель строгих нравов. Любит, чтоб перед ним на коленях стояли и в грехах каялись. Ну и что ты бегаешь? Иди, участвуй. Деньги не пахнут. Тем более порка — это даже весело.

— Ты чего несешь? — взбесился Печенькин. — Это же унижение!

— Унижение — это когда без денег, — философски заметил Аркаша. — А когда с деньгами — это квест. Давай лучше выпьем.

Они выпили прямо из горла. Печенькин понемногу остывал, но внутри всё кипело.

— Слушай, — сказал Аркаша, — а давай сходим, глянем, что там. Я стихи прочитаю. Может, старик расщедрится. А если что — я за тебя заступлюсь.

— Ты серьезно?

— Абсолютно. Пошли.

Они вернулись в квартиру. Дверь была не заперта. Из спальни доносились странные звуки — смех, старческое кряхтенье, женские повизгивания.

Печенькин толкнул дверь.

Картина, открывшаяся ему, заставила его челюсть отвиснуть.

Посреди комнаты стоял стул. На стуле, как на троне, восседал Асклипиодот Лукьянович. Он был в одном нижнем белье, но на голове красовалась картонная корона, а в руке он держал трость. Рядом, на кровати, полуголые, сидели Оксана и Глафира, хихикая и потягивая коньяк из бокалов.

— А, явился, беглый холоп! — рявкнул старик, увидев Печенькина. — Подойди, негодник!

— Чего? — опешил Печенькин.

— Игра уже началась, — пояснила Оксана. — Мы тут немного выпили и решили не ждать тебя. Асклипиодот Лукьянович сейчас — барин, а мы — боярыни. А ты — наш провинившийся крепостной. Давай, раздевайся до трусов и подходи.

— Ни за что! — заупрямился Печенькин.

— Как хочешь, — пожала плечами Глафира. — А мы тогда сами повеселимся. Барин, а давайте мы вам спину разомнём?

Старик довольно закряхтел, когда девушки подсели к нему и начали массировать его плечи.

Печенькин стоял в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Аркаша подтолкнул его в спину.

— Иди, чего встал? Не ломай комедию. Видишь, женщины стараются.

— А ты со мной?

— А я — запевала, — объявил Аркаша, стаскивая куртку. — Буду петь оды наказанию.

Печенькин, чувствуя себя последним идиотом, стянул куртку, потом футболку, и остался в трусах. Подошёл к стулу.

— Ну вот, молодец, — похвалил старик. — Становись на колени.

— На колени? — взвился Печенькин.

— А как же? — удивился старик. — Крепостной перед барином всегда на коленях. Или ты не согласен на условия?

Печенькин покосился на Оксану. Та кивнула: давай, мол, терпи.

Он медленно опустился на колени. Пол был холодный.

— Хорошо, — старик погладил его по голове тростью. — А теперь скажи: в чём ты провинился перед барином?

— Ни в чём, — буркнул Печенькин.

— Неправильно, — старик ткнул его тростью в плечо. — Ты сбежал, когда барин пришёл. Это раз. Ты грубил барину. Это два. Ты не уважаешь старших. Это три. За каждую провинность — десять ударов. Итого тридцать.

— Тридцать?! — заорал Печенькин.

— Тише, холоп, — осадила его Оксана. — Не перечь барину. А то и пятьдесят влепят.

Старик довольно засмеялся и достал из своего портфеля связку тонких берёзовых прутьев.

— Настоящие, — похвастался он. — Сам заготавливал. Ну-ка, Глафира, подай-ка мне стул поближе. Печенькин, наклонись, обопрись руками о кровать.

Печенькин, скрежеща зубами, встал с колен и наклонился, упираясь руками в край кровати. Трусы предательски обтянули его задницу.

— О, какой аппетитный объект, — прокомментировал старик, размахивая розгами. — Ну, держись, холоп. Считай вслух!

Свист — и первый удар обжёг ягодицы. Печенькин взвыл.

— Раз! — заорал он.

— Не слышу! — крикнула Оксана. — Громче!

— РАЗ!

Второй удар пришёлся пониже. Печенькин дёрнулся, но Глафира подскочила и придержала его за плечи.

— Терпи, дядь Печенькин, — прошептала она. — Для дела терпи.

— Два!

Аркаша, наблюдая за этой сценой, разливался в стихах:

«Ода барину и его холопу,

Или как Печенькин получил работу.

Стоит раком перед нами,

Между женскими ногами,

А по жопе — вжик да вжик —

Это барин кнут применил.

Асклипиодот Лукьяныч —

Справедливый господин.

Он вонзил свой прут могучий

В Печенькина, как один.

А Печенькин наш кричит,

Но от боли аж визжит.

Жены рядом, сестры тут,

Все участвуют, ведут счёт:

Кто-то держит, кто-то ждёт,

Кто-то счёт по ударам ведёт.

А Печенькин наш счастливый —

Самый битый, но красивый!

Так выпьем же, друзья,

За то, что наказание — это ерунда,

Главное, что спина пряма,

И старик нам заплатит,

И работа будет,

И жена не забудет,

Как её мужик стоял,

Когда порку принимал! »

Под эти стихи Печенькин отсчитал все тридцать ударов. Жопа горела огнём, но в теле появилась какая-то странная лёгкость. Старик, утомлённый, но довольный, отложил розги.

— Молодец, холоп, — похвалил он. — Хорошо терпел. Барин доволен. За это — награда.

Он полез во внутренний карман пиджака за чековой книжкой, но Оксана его остановила.

— Асклипиодот Лукьянович, — мурлыкнула она, поглаживая старика по лысине. — А может, награда будет... другой? Мы тут уже разогрелись, глядя на эту экзекуцию.

Глафира, сидевшая рядом, согласно кивнула и, не долго думая, стянула с себя майку, оставшись полностью голой. Её маленькие упругие груди с торчащими сосками оказались прямо перед лицом старика.

— Ох, — выдохнул Асклипиодот Лукьянович, забыв про чековую книжку. — Это какая же?

— А такая, — Оксана ловко расстегнула его ремень и стянула с него нижнее бельё. — Вы у нас сегодня барин, значит, вам и почёт. А холоп наш пусть пока отдохнёт, наберётся сил.

Печенькин, всё ещё стоявший с красной задницей, непонимающе хлопал глазами.

— А ну-ка, Печенькин, — скомандовала Оксана. — Ложись на кровать на спину. Будешь зрителем, а заодно и плацдармом.

— Чем-чем? — не понял он, но Глафира уже подталкивала его к кровати.

Он лёг, и в следующий момент Глафира ловко оседлала его лицо, раздвинув ноги. Её пах оказался прямо у него на губах.

— Лижи, дядь Печенькин, — простонала она. — Заслужил.

Печенькин, не имея сил сопротивляться, послушно принялся лизать, чувствуя, как возбуждение накрывает его с головой. Член у него встал мгновенно, несмотря на только что пережитую порку.

Оксана тем временем усадила старика на край кровати, а сама встала перед ним на колени и взяла его член в рот. Старик закатил глаза от удовольствия.

— Ах, сучка, — шептал он, поглаживая её по голове. — Давно меня так не баловали.

Аркаша, не будь дурак, быстро разделся и пристроился сзади к Оксане, которая, не отрываясь от старика, лишь одобрительно вильнула задом. Он вошёл в неё с ходу, и она застонала, заглатывая стариковский член ещё глубже.

— О, музы! — завопил Аркаша, ритмично двигаясь. — О, вдохновение! Сейчас я вам прочитаю!

И он начал декламировать, не прекращая трахать Оксану:

«Продолжение оды,

Или триумф барской власти.

Печенькин внизу, под Глашей,

Забыл про все напасти.

Старик в руках у Оксаны,

Как царь, как бог, как гений,

А Аркаша сзади дрочит

И мечтает о повышении.

Всё смешалось в этом доме:

Розги, сиськи, члены,

Печенькин лижет киску,

Счастливый и смиренный.

А барин наш довольный,

Кончает в рот Оксане,

И всем вокруг понятно —

Он главный на поляне!

Так выпьем же за оргию,

За секс и за порку,

За то, что Печенькин наш

Не прогадал с подборкой! »

Под эти стихи страсти накалились до предела. Старик кончил Оксане в рот, та, сглотнув, переключилась на Аркашу, который уже был на грани. Глафира, сидящая на лице Печенькина, громко застонала, кончая ему на язык, и откинулась назад, упав рядом на кровать.

Печенькин, освобождённый от «работы», тяжело дышал, глядя на развернувшуюся картину. Оксана теперь отсасывала Аркаше, а Глафира, придя в себя, подползла к старику и начала ласкать его руками.

— А ты, холоп, чего разлёгся? — строго спросил старик, но уже с хитрой улыбкой. — Иди сюда, помогай.

Печенькин подполз. Глафира переключилась на него, взяв его член в рот, а старик, отдохнувший и снова возбуждённый, пристроился сзади к Оксане, пока та обрабатывала Аркашу.

— Ну что, Печенькин, — прошамкал старик, входя в Оксану. — Нравится тебе у барина в услужении?

— М-м-м, — промычал Печенькин, которому Глафира делала минет.

— То-то же, — крякнул старик. — А за то, что хорошо стараешься, добавлю к премии ещё сто тысяч.

Оргия продолжалась ещё часа два. Менялись позы, партнёры, старик успел ещё раз вставить и Глафире, и даже попробовал договориться о порке с Аркашей (но тот вежливо отказался, сославшись на поэтическую усталость). Под конец все лежали вповалку на огромной кровати, мокрые, липкие, удовлетворённые.

Асклипиодот Лукьянович, утомлённый, но счастливый, достал чековую книжку и выписал Печенькину чек на 600 тысяч рублей.

— Это тебе, голубчик, — сказал он. — За труды праведные. И за твоих замечательных женщин. И за тебя самого. Ты мне понравился — покладистый, терпеливый. Буду рекомендовать тебя начальником проекта. А если захочешь повторить — звони. В следующий раз устроим публичную порку с приглашёнными гостями и общим весельем.

Он с трудом оделся, опираясь на трость, и ушёл, оставив после себя запах старости, спермы и дорогого коньяка.

Оксана, Глафира и Аркаша лежали на кровати, довольно улыбаясь.

— Ну что, Печенькин, — сказала Оксана. — Поздравляю. Ты теперь не просто муж, а элитный работник. И выпоротый, и вылизанный. Гордись.

— Идите вы, — простонал Печенькин, растирая всё ещё горящую задницу, но в голосе не было злобы. Наоборот, он глупо улыбался.

Аркаша тут же нашелся:

«Печенькин наш — герой,

Прошёл огонь и воду,

И порку, и минет, братцы, он

Принял за свободу.

Теперь он с деньгами,

Работа и почет.

А что с немного красной жопой —

Никто и не заметит, не засечет.

Так выпьем же за то,

Что унижение — не беда,

Когда в итоге на столе

Лежат такие вот харчи,

И бабы рядом, и друзья,

И старый барин у руля! »

Они выпили остатки коньяка и заснули вповалку.

А на следующее утро Печенькин проснулся с дикой болью в заду, но с улыбкой на лице. Полмиллиона грели душу.

— Ну что, — сказала Оксана, подавая ему завтрак в постель. — Будешь ещё козла включать?

— Буду, — вздохнул Печенькин. — А куда деваться?

— То-то же.

Так и зажили. Теперь по субботам к ним приходил не только Аркаша, но и Асклипиодот Лукьянович. Бабушки, тёща, Глафира, Оксана — все участвовали в этих ролевых играх и оргиях. Печенькина ставили в угол, заставляли просить прощения, иногда пороли (но уже легче, для ритуала), а потом начинался общий разврат. Печенькин смирился и даже начал получать удовольствие. Особенно когда старик приносил деньги.

И только рыжий кот на печи у бабушки Клавдии презрительно щурился и думал: «Ну и семейка. Люди хуже животных». Но никому своего мнения не высказывал, потому что его хорошо кормили.

А Аркаша каждый раз приносил новые стихи и коньяк. И все были счастливы. Почти.