Мы - родители, но и любовники. Из сборника Жена заставляет сосать у любовника часть 2

Утро после ночи.

Я стояла перед зеркалом в спальне, ещё чувствуя лёгкую дрожь в бёдрах от ночных толчков, пока натягивала свой "боевой" офисный образ. Длинный оверсайз-пиджак из чёрной эластичной шерсти: свободный, с острыми лацканами, свисающими ниже бёдер, запахнутый небрежно на одну пуговицу у талии — внутри ничего, кроме тонкой белой майки из шёлковистого хлопка, прилегающей к коже, как вторая. Без лифчика, конечно — соски проступают сквозь ткань двумя твёрдыми бугорками, покачиваются при каждом движении.

Смотрюсь огонь, — подумала я, поворачиваясь боком. Майка облегает грудь идеально — небольшую, упругую, естественной формой, что колышется свободно. Пиджак слегка расстёгнут спереди, и в V-вырезе мелькает ложбинка, кожа блестит от лосьона, а соски трутся о ткань, посылая искры вниз, к тому месту, где ещё ощущался его хуй ночью. Узкие чёрные брюки — зауженные, обтягивают бёдра и задницу, подчёркивая изгиб, а на ногах лодочки на шпильке, 10 см, тянут ноги в бесконечность. Волосы растрепаны в локоны, макияж минимальный: smoky eyes, и нюдовая помада на пухлых губах — тех самых, что сосали ему вчера.

Я поправила пиджак, и майка сдвинулась, обнажив край ареолы — чёрт, провокационно, но стильно. Коллеги парни будут пожирать взглядом, мысленно теряя голову от этой скрытой шлюшки под строгим силуэтом, а мой муж на работе даже не подозревает, какая дикая кошка просыпается по ночам — я, с этими торчащими сосками, зовущими прикосновений, с бёдрами, что помнят его жар. Я — не домашняя мамка сейчас, а королева. Работа подождёт, сначала кофе... и может, ещё один взгляд в зеркало.

Я вошла в офис. Мужчины-коллеги у лифта — те самые, в рубашках и галстуках — замерли: Сергей из бухгалтерии отвернулся к телефону, но глаза скользнули по моей груди, Петя из IT поправил очки, делая вид, что изучает табло с этажами, а Дима, начальник отдела, кашлянул, переступив с ноги на ногу. Они все видят, думала я, чувствуя жар в щеках, — делают вид, что не смотрят, а внутри кипят: "Какая офисная сучка сегодня, соски торчат, как приглашение". Их взгляды жгли кожу под майкой, как ласки, и я выпрямилась, наслаждаясь этой властью.

Лифт звякнул, двери разъехались, и внутри — он, молодой студент-стажёр, лет 22, в свежей рубашке, с румянцем на щеках. Передо мной полез, галантно: "А...., доброе утро! Позвольте..." — и придержал дверь, наклоняясь ближе, чем нужно, глаза на уровне моей груди, пытаясь поиграть в мачо. Его взгляд задержался на бугорках под майкой, зрачки расширились, он сглотнул, изображая невинность: "Кофе принести? Или документы разобрать?" Ох, малыш, — улыбнулась я про себя, входя в лифт, бёдра покачиваясь, как щенок перед сукой. Но я не для тебя.

Не думайте, что у нас сплошь офисные крысы в рубашках — нет, работяг больше, чем этих в галстуках: строители, электрики, те, кто реально пачкает руки, и их энергия висит в воздухе, как тестостерон после душа. Я зашла в кабинет, поздоровалась с коллегами — "Привет, всем удачного старта!" — голос ровный, но внутри пульс от лифта ещё не унялся. Сразу забежал стажёр, тот щенок, что таскался за мной, как хвостик: глаза горят, руки суетятся с бумагами, "А...., вот отчёты, нужен совет?"

Я демонстративно сняла пиджак — медленно, перед ним, ткань соскользнула с плеч, открывая майку полностью: тонкую, белую, липнущую к груди, соски торчат нагло, розовые бугорки на всеобщем обозрении, покачиваются от движения. Повесила на спинку стула, не отрывая глаз от его — смотрю прямо, гипнотически, он что-то болтает про графики, голос сбивается, а я... резко бросаю взгляд вниз, на его пах. Как хлыстом ударила — он замер, щёки вспыхнули, глаза расширились. Смешно, девчонки, смотреть, как он корчится: маленький мачо сломался от одного взгляда на мои сиськи и его стояк. Ты же хотел поиграть? Получи.

Пока он приходил в себя, краснея и мямля, зашёл бригадир — тот самый, невыдающийся мужчина, не большой, но и не маленький, не подумайте, от него не несло спиртным или табаком, чистый, собранный, в рабочей куртке. Но я знаю: его энергетика строит всех мужиков под ним в ряд, в нем что-то магическое — холодная сила, как магнит для баб. Он посмотрел сначала на стажёра, увидел его замешательство, ухмыльнулся уголком рта — понимающий, без слов. Хлопнул парня по плечу, как старший щенка успокаивает, и подошёл ко мне ближе, взгляд холодный, безразличный прошёлся по моему образу: по торчащим соскам, по изгибу бёдер в брюках. Ухмылка стала шире. "Понедельник начинается, работа, " — буркнул он низко, голос как приказ, и внутри меня что-то дёрнулось. Я вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, пойманной за чем-то запретным: от его ухмылки внутри что-то дрогнуло, тепло разлилось по животу. Ой, что это? — подумала я наивно, щеки вспыхнули, — он так похож на того чужака из ночных грёз... Неужели? Хочу, чтобы он меня обнял крепко, нежно растянул внутри своей силой, пока муж думает, что я просто примерная жена и мама. Но как же так, это же неправильно... или всё-таки тайком мечтать можно?

По работе мне приходится выходить на площадку к рабочим — снимаю свои шпильки, натягиваю потрёпанные рабочие сапоги, и еду на внедорожнике по грязи. Так сложилось что проверяю сегодня именно этого бригадира — и вот я уже на его территории, в их тесных вагончиках, где пахнет металлом, кофе и мужским потом. На планёрке сижу в углу, пиджак скинут, майка липнет к спине, но здесь... о-о, как же мужики отличаются от офисных!

Офисные пожирают взглядом, лижут глазами каждую складку, а тут — даже не смотрят. Все работают: плечи широкие, руки в мозолях, лица сосредоточенные, цели и задачи на первом месте. Мужчины одним словом — настоящие, без игр в мачо. Бригадир встал, хорошим, приказным тоном объявил: "Парни, без мата сегодня, дама среди нас." И ничего не изменилось — та же мужская атмосфера висит, густая, как туман поутру: голоса гудят, наряды раздают, все расходятся по делам цепко, как волки.

Я жду, пока все уйдут, шуршат ботинки по линолеуму, и он приглашает меня к своему столу — старому, исцарапанному, заваленному чертежами. "Садись, А...., глянем твои бумаги, " — говорит спокойно, и мы склоняемся над документами, плечо к плечу. И тут я почувствовала его парфюм — нотки корицы, тёплой, пряной, смешанные с цитрусом, свежим, как утренний апельсин. Запах ударил в голову, обволакивает, как дым от костра, и внутри меня что-то шевельнулось — наивно, трепетно. Он такой... настоящий. Не то что стажёр-щенок. А если бы он меня обнял вот так, крепко? Щёки горят, я тереблю ручку, попала в эту ловушку снова, глупая, но живая от его близости.

Я наклоняюсь так близко, что моя грудь в тонкой майке почти касается его предплечья, соски трутся о ткань, выпирают нагло, как два приглашения, поправляю локон, "случайно" проводя ноготками по его кисти, взгляд впиваюсь в глаза — томный, мокрый, как будто уже сосу ему под столом.

Он игнорирует, чёрт возьми: хмыкает сухо, тычет карандашом в бумагу, "Здесь угол подкорректируй, А..., иначе вся конструкция рухнет, " — голос как сталь, ровный, без намёка на дрожь, глаза на чертежах, не шелохнётся.

И тут он — как бы случайно — поворачивает руку, поправляя карандаш, и обручальное кольцо вспыхивает на пальце: золотое, потёртое от работы, но яркое, как клеймо. Женат? Я злюсь по-настоящему долбанный отчёт — цифры не бьются, его кольцо сверлит мне мозг, а он сидит, как робот, не моргнув.

Встаю резко: "Ладно, бригадир, так у тебя же мой телефон есть. Вечером, как всё решишь с отчётом... и не только, напиши мне. Будем дальше разбираться — глубоко, до конца, "

Домой, к семье

Я открыла дверь квартиры, скинула сапоги в прихожей — грязные, тяжёлые после площадки, — и сразу услышала топот босых ножек: "Мамочка!" Дочка, моя семилетняя солнышко с косичками, подбежала, обняла за ноги, прижимаясь тёплым личиком к моей майке. "Ты поздно, я уже рисовала! Смотри, домик для нас!" — её глаза сияют, ручка с фломастером в руке, щёки в крошечных следах от ужина.

Дом — это она, мой якорь после всей этой офисной и рабочей суеты, — подумала я, целуя макушку, пахнущую детским шампунем. "Покажи, родная, " — улыбнулась, вешая пиджак, и мы прошли на кухню. Стол завален: её рисунки, моя сумка, остатки обеда — муж, видно, уже кормил её гречкой с котлетами. Я налила воды, разогрела чайник для её любимого травяного чая с мёдом, а она болтает без умолку: "Сегодня в школе Маша упала, а я ей помогла, как ты учишь!" Руки в муке от её "пирожков" из пластилина, которые она лепила в ожидании.

Мы сели за стол, я чищу ей яблоко — тонкими дольками, как она любит, аккуратно срезая кожуру спиралькой, чтоб не было ни кусочка жёсткого, и кладу на тарелку в форме цветочка. "Вот, солнышко, твой любимый ансамбль, " — улыбаюсь, подвигая ближе, а она хихикает, берёт дольку пальчиками, хрустит, глаза блестят от счастья. Рассказываю про "тётю Улю из офиса" — как она сегодня уронила ручку и все смеялись, пропуская взрослые детали про взгляды и флирт, чтоб мой рассказ был чистым, как её мир. "А тётя Уля такая смешная, дочка, всегда с яркими заколками!"

Она кивает, жуёт, потом тянет ручку: "Мам, а ты сегодня была на площадке с дядями? Они строят домик, как мой?" Я глажу её по головке, косички мягкие, пахнут клубникой от шампуня: "Да, родная, проверяла, чтоб всё было крепко-крепко, как наша любовь." Встаю, мою посуду — её чашку с какао, мою кружку, — она рядом, на стульчике, рисует мне "маму на работе" с большим блокнотом и улыбающейся. Это мои моменты, девочки, — когда я не шлюха из фантазий, а просто мама.