Две сестры aka Инцест рассказы брат и сестра Часть 4

Чёрная кожа

Вернувшись в барак, Валя молчала, как убитая. Светлана наблюдала за ней с тем интересом, с каким смотрят на лабораторную мышь после введения новой сыворотки. Губы ещё помнили грубую власть его поцелуя, а внутри всё было пропитано стыдом — острым, как уксус.

Света встретила её в дверях. Взглянула на лицо, на растрёпанные волосы, и ничего не спросила. Просто обняла.

— Всё,  — тихо сказала она.  — Всё уже позади. Ты дома.

Она водила Валю, как сомнамбулу, усадила на кровать, принесла стакан воды.

— Дыши,  — говорила она мягко.  — Просто дыши. Ничего не надо объяснять.

Только когда Валя выпила воду и дрожь немного утихла, Света села рядом и осторожно спросила:

— С тобой... всё в порядке? Он тебя не обидел? Если что-то не так — ты скажи. Мы с ним разберёмся.

Валя промолчала, но молчание было красноречивее любых слов. Светлана усмехнулась — коротко, беззвучно. Потом вздохнула, с нарочитой театральной жалостью, и села на Валину койку рядом. Её тон стал мягче, почти задушевным, но в глазах по-прежнему плавал холодный аналитический блеск.

Она долго молчала, глядя куда-то в стену.

— 3наешь,  — начала она наконец, и голос звучал не как назидание, а как доверительная исповедь.  — Многие женщины всю жизнь живут и не знают, на что способно их собственное тело. Они боятся его. И ты боялась. А сегодня... сегодня ты его узнала. Не его, Георгия. Своё. Это страшно. Но это и есть... быть живой. По-настоящему. Теперь этот страх пройдёт. Останется только знание. И сила.

Её слова били в одну точку, в ту самую трещину, что образовалась после тамбура. Света взяла Валю за подбородок, заставила посмотреть на неё. Не как сестра — как гипнотизёр.

— Ты красивая. Но ты это прячешь, как преступление. Потому что боишься силы, которая в этом прячется. Сегодня вечером ты перестанешь бояться. Ты её примеришь. Как новый размер.

Она встала, порылась в своём красном чемодане и вытащила свёрток. Развернула его без всякого пиетета, будто снимая бинты с мумии.

Это было платье.

Чёрное.

Из тонкого трикотажа, который в её руках казался живым, змеиным. Оно должно было облегать каждую выпуклость, каждую впадину. Короткое. Без рукавов. С вырезом на спине таким глубоким, что, казалось, оно держалось на честном слове.

— Это не мой размер,  — прошептала Валя, глядя на эту чёрнyю молнию в её руках.

— Давай просто попробуем,  — уговаривала Света мягко, как ребёнка.  — Я в Киеве увидела и сразу подумала: «Это — Валя. Только она сама ещё не знает». Это не оружие, дурочка. Это — ключ. К той себе, которая где-то внутри сидит и боится выйти. Хочешь на неё взглянуть? Хоть одним глазком?

Это был не вопрос. Даже не приказ. Это была констатация следующего этапа программы. Валя, словно загипнотизированная, сняла своё платье — тот самый синий «аквариум» из прошлой жизни — и позволила Свете натянуть на себя эту вторую кожу.

Трикотаж, прохладный и безжалостно эластичный, обволок её тело. Он не скрывал — он формулировал. Подчеркнул бёдра, обтянул живот, сжал грудь, приподняв её и собрав в выпуклые 

формы. Валя замерла, боясь пошевелиться, чувствуя, как ткань прилипла к каждой впадинке.

— Подойди,  — Света легонько подтолкнула eё к зеркалу. Она встала сзади, положила руки ей на плечи, и eё отражение улыбалось в зaмyтнённoм стекле.

— Видишь?  — прошептала Света, и в eё голосе звучала тихая, почти печальная нежность.  — Совсем другая. Это не платье. Это твоя собственная тень, которую ты всегда в себе глушила. Валя провела ладонью по боку, по талии, по крутому изгибу бедра. Тело под рукой было тёплым, живым, желанным.

— И запомни,  — добавила Света, глядя на нeё в зеркало.  — Красивое тело требует жертв. Ho не сейчас. Сейчас ты на отдыхе. 3дecь, пока ты co мной, можно вcё. Пирожные, торты, мороженое — не думай ни o чём. A o диетах будешь думать потом. Когда вepнёшьcя к своему Володе.

Валя смотрела на себя в мутном зеркале. Женщина в чёpнoм смотрела на нeё в упор. B eё глазах не было страха — только вызов. И что-то eщё — жадное, пугающе знакомое. Она опустила взгляд на свою грудь, туго обтянутую трикотажем, на твёpдыe соски, которые не думали опадать, на бёдpa, которые теперь казались круче, на плоский живот.

Медленно, не отрывая взгляда от зеркала, она провела ладонями по бокам — от талии вниз, по крутому изгибу бёдep. Ткань скользила под пальцами, горячая от тела, живая. Руки сами, без команды, чуть сжались, обхватывая себя, и от этого прикосновения — впервые не стыдливого, не оценивающего, a просто принимающего — по позвоночнику пробежала дрожь. Она не oтдёpнyлa руки. Оставила их там, на бёдpax.

Это тело, которое она столько лет прятала, вдруг оказалось здесь, выставленное напоказ, живое. И ей... ей это нравилось. Валя боялась признаться себе в этом, но внутри, под платьем, вcё пело. Тень, o которой говорила Света, шевельнулась и довольно потянулась.

— Ta, которая не боится занимать место. Ha которую оборачиваются не потому, что надо, a потому, что не могут не обернуться. He бойся eё. Позволь ей просто... существовать рядом c тобой. Хотя бы на время отпуска.

Вечером на дискотеке Валя была eё живым экспериментом, выставленным на всеобщее обозрение. Она стояла y стены, закованная в чёpный трикотаж, пытаясь скрестить руки на груди, но ткань была так туга, что жесты скованности выглядели лишь частью спектакля — наигранной стыдливостью. Взгляды мужчин липли к ней, как мухи к мёдy. Каждый из этих взглядов был маленьким, раздробленным эхом того, первого, взгляда Георгия. Они обжигали сквозь ткань и одновременно согревали изнутри тем самым постыдным, узнаваемым теперь теплом. Света была права. Они смотрели именно так. Как на вещь. Как на событие.

Он появился, конечно же, появился. Как будто eё «новая карта» испускала сигнал, который он один мог считать. B свете стробоскопов его лицо казалось eщё более резким, высеченным из тёмнoгo камня. Он шёл прямо на нeё, рассекая толпу своим плечистым телом, не обращая внимания ни на кого.

— Идёшь танцевать,  — заявил он, и в этой фразе не было 

вопроса, было лишь подтверждение того, что он видит: карта принята, игра началась.

— Я не умею... под эту музыку,  — попыталась отказаться Валя, но голос звучал жалко и фальшиво на фоне грохочущего бита.

— Я научу,  — сказал он и взял её за руку. Его ладонь была огромной, сухой и невероятно горячей, будто через неё передавался ток, на котором работала вся эта адская дискотека.

Он повёл её в центр зала, в самую гущу дёргающихся тел. И начал двигаться. Он не танцевал — он демонстрировал власть. Мощно, с животной грацией, от которой становилось душно. Его бёдра раскачивались в такт музыке, глаза не отрывались от её глаз, а руки то касались талии, будто проверяя посадку платья, то скользили по боку, заставляя трикотаж натягиваться и блестеть.

Валя стояла, скованная, как деревянная кукла. Но ритм, этот гулкий, навязчивый бит, проникал сквозь кожу, сквозь тонкую чёрнyю кожу платья. И тепло от его прикосновений тоже. Он придвинулся вплотную, так, что между ними не осталось и сантиметра. Жар его тела проникал сквозь тонкую ткань. Его руки легли ей на бёдра, и он начал двигать ею, задавая простой, неприличный, неумолимый ритм.

«Останови его. Уйди. Сейчас же»,  — кричал где-то на задворках сознания жалкий остаток прежней Валентины.

Но новая кожа, это чёрное платье, диктовало свои правила. Тело под ним начало откликаться. Сначала едва заметно — лёгкое, вынужденное покачивание бёдрами в такт его рукам. Потом — сильнее, увереннее. Музыка, его близость, его властные руки, пьянящий воздух вседозволенности — всё это работало на разрушение последних преград.

Валя закрыла глаза. И позволила. Позволила этому новому телу двигаться так, как оно хотело. Бёдра сами пошли в такт, раскачиваясь, обрисовывая под тканью каждое движение. Грудь тяжело качнулась, и соски прочертили по трикотажу, отзываясь сладким уколом. Между ног, там, где ткань натянулась сильнее всего, разливалось тягучее тепло. Валя не контролировала это — это само дышало, пульсировало, жило. Так, как оно, оказывается, умело. Вульгарно. Животно. Это было падением, но падением в объятия собственной, только что обнаруженной силы.

Когда песня сменилась на медленную, он не отпустил её. Притянул к себе, и тело, уже разогретое, податливое, прилило к нему. Чёрный трикотаж тёрся о грубую ткань его рубахи. Валя чувствовала каждую мышцу его торса, каждую складку. И снова — тот самый твёрдый выступ, упирающийся в низ живота.

От этого соприкосновения внутри что-то щёлкнyло, как в замке, когда ключ поворачивают впервые. Не чувство. Механическое срабатывание. Тело узнало: вот оно. Именно этого не хватало, чтобы цепь замкнулась.

Между ног стало мокро и горячо — словно само тело признало: да, это то, чего оно ждало.

Она издала тихий, непроизвольный стон, который заглушила музыка. Он услышал. Его губы прикоснулись к её шее, к тому месту, где бешено бился пульс.

— Видишь?  — выдохнул он ей в шею.  — Тело тебя не обманет.

Они шли назад в темноте, под треск цикад. Светлана болтала о чём-то, но Валя не слышала. Всё её существо было сосредоточено на бешеном стуке сердца и 

на жгучем, влажном беспорядке между ног, который теперь был её, частью этого нового «я». Она чувствовала себя опустошённой и одновременно переполненной. Осквернённой и... ужасающе, позорно живой.

В комнате, когда Светлана вышла умыться, Валя снова подошла к осколку зеркала. Женщина в чёрном смотрела на неё с вызовом...

Дверь открылась.

— Ну что, принцесса,  — сказала Света, вытирая шею полотенцем.  — Понравилось быть звездой? Видела, как на тебя смотрели?

Валя обернулась к ней. Слова вырвались сами, тихие, отчаянные, признательные, но не в любви, а в поражении, которое пахло победой:

— Я с ним... целовалась. На теплоходе.

Света не удивилась. Подошла, поправила ей спустившуюся прядь волос, как мать перед выходом в школу.

— Ничего страшного,  — выдохнула она, и в её голосе была усталая, бывалая забота.  — Первый раз всегда страшно. Будто предательство. Но слушай сюда, сестрёнка, и запомни, как Отче наш. Раз уж твоя красота вылезла наружу — с ней надо обращаться умно. Мужики — они как пчёлы на мёд. Прилетели — значит, мёд есть. А если мёд есть, его или беречь пуще глаза, или... продавать дорого. А просто так показывать и потом прятать — нельзя. Это их злит. Они чувствуют себя обманутыми. И тогда они этот мёд заберут сами, да ещё и улей разорят. Поняла?

Она обняла Валю за плечи, глядя в зеркало на них обеих.

— Я тебя не осуждаю. Я тебя берегу. Чтобы завтра, если что, ты не плакала в подушку, а знала — сама виновата. Или...  — она сделала паузу,  — знала, сколько за это можно было бы получить. Чтобы обидно не было. Спи. Завтра будет новый день.

В глазах Светланы вспыхнул не просто торжествующий огонёк. Это был холодный блеск учёного, получившего блестящее подтверждение гипотезы. Она подошла, обняла Валю за плечи, глядя на их общее отражение: она — режиссёр в расстёгнутом халате, Валя — её творение в чёрной коже.

— Ну вот видишь,  — прошептала Света, и её голос звучал как заключительный аккорд.  — А говорила «не мой размер». Платье — твоё. Георгий — твой. И всё, что с этим связано — голод, стыд, эта дикая сила — тоже твоё. Не бойся своего аппетита, сестрёнка. Голод — это и есть единственная настоящая сила. Аквариум разбит. Теперь ты дышишь.

Она отступила на шаг, оглядывая Валю с ног до головы, будто прикидывая, что ещё можно добавить к уже готовой картине.

И в этом объятии была не сестринская теплота, а тяжёлая, всепоглощающая уверенность акушера, принявшего ребёнка. Уверенность в том, что процесс запущен и остановить его уже невозможно. Света выпустила зверя из клетки и теперь наблюдала, как он впервые оскалился. А Валя смотрела в зеркало и видела, как в её собственных, чужих уже глазах загорается тот же хищный, голодный огонь.

Валя смотрела на эту женщину в зеркале — на себя — и впервые не отводила взгляда. Чёрное платье сидело на ней, как вторая кожа. Между ног, где только что пульсировал стыд, теперь разливалось тёплое, нагловатое довольство. Оно довольно потянулось, устраиваясь в ней поудобнее. Чудовище, которое она так долго 

держала в клетке, вышло наружу. Оно смотрело на неё из зеркала и улыбалось. И Валя улыбнулась ему в ответ. Впервые — без страха. Согласие состоялось.

•  •  •

Утро после той ночи было странным. Валя сидела на веранде барака, обхватив руками колени, и смотрела на море. Вчерашнее платье всё ещё пахло им — табаком, вином, той липкой сладостью, от которой кружилась голова и сосало под ложечкой.

Света вышла с тарелкой. Поставила перед ней.

— А вот и завтрак!

На тарелке лежали три пирожных. Жирный крем, бисквит, глазурь. Валя смотрела на них и не понимала.

— Это всё?  — спросила она.

— Пока да.  — Света села напротив, закурила.  — Ешь. Не думай. Я потом ещё тортик принесу, вкусный. Тут рядом отличная кондитерская, там куча всего.

Валя взяла пирожное, откусила. Сладкое растеклось по языку, скользнуло в горло — и вместе с ним в тело вошло то самое, знакомое уже тепло. Оно собралось внизу, там, где ещё ныло после вчерашнего, и отозвалось на каждый глоток тихой, благодарной дрожью.

Она жевала, глядя на Свету. Крем остался на губах — липкий, сладкий, живой. Валя облизала верхнюю губу, потом нижнюю. И вдруг улыбнулась — с набитым ртом, по-детски.

— Хорошо,  — сказала она.

Слово вышло невнятным. Но Света услышала. Она смотрела на Валю — на пальцы в креме, на блестящие губы, на эту улыбку. Улыбнулась в ответ — чуть заметно, одними уголками губ. Кивнула — едва заметно, будто самой себе.

Света смотрела на неё — тепло, спокойно, не отводя глаз. Валя встретила этот взгляд, тоже улыбнулась — и потянулась за вторым.

•  •  •

Остаток дня прошёл в странном оцепенении. Море, солнце, пляж — всё было тем же, но Валя чувствовала себя иначе. Тело помнило ночь, язык помнил сладость, и где-то глубоко, в самой утробе, уже зрело нетерпеливое ожидание вечера.

На следующее утро Света разбудила её рано.

— Вставай, соня. День большой. Вечером дискотека, покажешь себя в новом платье.

Валя села на кровати, потянулась. Тело отозвалось привычной тяжестью — той самой, новой, которая уже начинала ей нравиться.

— Какое платье?  — спросила она, хотя знала ответ.

— Чёрное,  — Света улыбнулась, и в этой улыбке было что-то тёмное, предвкушающее.  — Сегодня ты будешь в нём танцевать.

Она подошла к стулу, где висело платье, провела рукой по ткани.

— Оно сядет на тебя ещё лучше, чем вчера. Ты сегодня... спелее.

Валя смотрела, как пальцы сестры гладят чёрный трикотаж, и чувствовала, как там, внизу, снова отзывается — коротко, согласно.

Вечер надвигался медленно, и это было правильно. Всё должно было случиться в своё время.

•  •  •

Когда солнце начало клониться к закату, Валя надела чёрное платье. Оно и правда сидело иначе — плотнее, тяжелее, откровеннее. Ткань обтягивала бёдра, врезалась в талию, высоко открывала ноги. Валя смотрела на себя в мутное зеркало и не узнавала.

Из стекла на неё смотрела женщина с полной грудью, с округлившимися бёдрами, с животом, который мягко нависал над поясом. Та самая, из ночного видения. Только теперь она была настоящей.

Света вошла без стука. Остановилась за спиной, глядя на их общее отражение.

— Ну что,  — тихо сказала она.  — Пойдём 

показывать?

Валя кивнула. Поправила вырез, глубокий, натянутый на полной груди. Провела пальцами по ткани, там, где она туго обтягивала бёдра.

— Пойдём.

Они вышли в тёплую южную ночь. Вдали, со стороны пляжа, уже гремела музыка. Валя шла и чувствовала, как под тонкой тканью пульсирует ровное, тёплое, живое. Оно ждало вечера. Оно знало, что будет.

Света взяла её под руку.

— Сегодня,  — сказала она тихо, почти на ухо,  — ты будешь не просто танцевать. Ты будешь брать своё.

Валя ничего не ответила. Только сильнее сжала локоть сестры и шагнула в темноту, откуда уже доносились первые звуки музыки.

•  •  •

Ритуал

Дорога до его коттеджа стерлась. Из всего обратного пути в память врезалось только одно: как Света остановилась на краю пляжа, повернулась и, взяв её за подбородок, заставила посмотреть на себя. В глазах сестры не было ни веселья, ни тревоги — лишь плоская, деловая уверенность.

— Слушай сюда,  — сказала Света тихо, но чётко, чтобы перекрыть шум прибоя.  — Ты идёшь не в гости. Ты идёшь на экзамен. Экзамен на то, какая ты женщина на самом деле, без платьев и дурацких правил. Он будет проверять. Пусть проверяет. Твоя задача — не испугаться того, что он там найдёт. И не притворяться недотрогой. Чем честнее ты будешь с собой — тем легче будет. А завтра утром расскажешь, как сдала. Иди.

Света развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Её спина растворилась в темноте. А его рука уже лежала на Валином локте — твёрдая, как обруч.

Коттедж пах не отдыхом. Пахло кожей, деревом, затхлой пылью на коврах и чем-то сладким, тяжёлым — как будто внутри всё было пропитано старым вином. Георгий не включил свет, зажёг одну лампу под красным абажуром. Комната погрузилась в тёплые, густые тени. Вале стало душно — не от жары, а от этой внезапной, наглухо запертой тишины после шума моря.

Он поставил перед ней бокал. Вино было тёмным, почти чёрным, и сладким до приторности. Оно обожгло горло, а потом разлилось по животу тяжёлым, тревожным теплом.

— Пей,  — сказал он. Не «хочешь? », не «давай выпьем». Констатация.

Валя пила. Чтобы было чем заняться. Чтобы не видеть, как он смотрит. Он сидел напротив в кресле, раскинувшись, и смотрел на неё молча. Его взгляд был физическим — он полз по её коленям, животу, останавливался на груди. Валя чувствовала его на коже, как прикосновение. От этого внутри всё сжималось в комок — не страх, а что-то другое, тёплое и колючее одновременно.

Он включил магнитофон. Зазвучала странная музыка — не для танцев. Монотонная, с надрывными мужскими голосами. Она вползала в уши, билась в висках в такт пульсу.

— Расскажи про мужа,  — сказал он вдруг. Голос был низким, беззлобным, как у врача, констатирующего симптомы.

— Зачем?

— Хочу знать, с кем сравниваю.

От этих слов у Вали свело живот. Это было так цинично, что даже не обидно. Просто — факт. Она молчала. Он налил ещё вина. Валя выпила. Тепло поплыло в голову, сделало краски ярче — красный абажур стал почти кровавым, тени — глубже. Звуки отдалились,  

а тактильные ощущения — обострились до боли. Каждая нитка простого платья впивалась в кожу.

Он встал. Подошёл. Сел рядом. Диван прогнулся под его весом. От него исходило тепло — сухое, мощное. Его рука легла ей на колено. Ладонь была шершавой, огромной. Тепло от неё проникло сквозь ткань, обожгло кожу.

Валя замерла.

Его пальцы начали движение вверх по внутренней стороне бедра. Медленно. Неотвратимо. Кожа там была особенно нежной, и от каждого сантиметра его продвижения по ней пробегали мелкие, острые искры. Она закрыла глаза.

И увидела не темноту. Увидела вспышку: яркий солнечный луч на столе в учительской, стопку тетрадей в синих обложках, пылинки в воздухе. Контраст был таким резким, таким нелепым, что Валя вздрогнула всем телом.

Его пальцы нашли то, что искали. Не нащупывали — пришли точно по адресу. И нажали.

Из самой глубины, из того тёмного, запретного места, что она сама старалась не трогать, хлынула волна. Густая, горячая, противная. Она затопила низ живота, разлилась по внутренней поверхности бёдер. Валя услышала собственный стон — короткий, хриплый, вырвавшийся помимо воли. От этого звука в ней что-то оборвалось. Какая-то последняя, тонкая нить.

— Видишь?  — прошептал он, и его губы коснулись её уха. Дыхание было горячим, пахло вином и табаком.  — Твоё тело умнее. Оно знает, чего хочет.

Он снял с неё платье. На этот раз Валя не сопротивлялась — даже помогла, подняв руки, чтобы он стянул ткань. Она стояла перед ним — а его взгляд медленно, хозяйски ощупывал каждый изгиб, каждую выпуклость. Скользнул по плоскому животу, по крутым и стройным бёдрам. Задержался на груди, которая всё ещё хранила девичью упругость, и только опытный глаз мог заметить в ней следы материнства.

Валя перехватила это движение зрачков — и внутри всё сжалось в сладком, стыдном ожидании. Я здесь. Я голая. Это происходит.

И стыд вдруг стал неважен. Осталось только это — стоять под его взглядом, ждать, пока он ест её глазами.

Между ног, там, где воздух комнаты касался самой сокровенной кожи, уже разливалось знакомое, тягучее тепло. Оно не ждало команды. Оно уже знало, что будет дальше, и готовилось — раскрывалось, набухало, становилось влажным.

Он скинул свою одежду. В красном свете абажура его тело казалось высеченным из тёмного камня — мощные плечи, грудь, покрытая тёмным шершавым волосом, живот. Он не был красивым. Он был сильным. Первобытным. И от этого вида у Вали перехватило дыхание.

Он взял её на руки — легко, как ребёнка — и унёс в спальню. Положил на кровать. Простыня пахла чужим стиральным порошком.

И тогда он вошёл в неё. Не спрашивая. Не готовя. Просто занял пространство, как хозяин входит в свой дом, даже не вытирая ног.

Боли не было. Был шок попадания. Не физический — глубинный. Как будто в самую сердцевину её существа, которую она сама никогда не смела тревожить, вдруг воткнули раскалённый стержень, и она, эта сердцевина, вместо того чтобы сжаться от боли,  — раскрылась. Впустила. Приняла.

Мышцы, сжатые до этого в тугой узел страха, вдруг расслабились, раздались, обхватили его — жадно, благодарно, с тихим,  

влажным всхлипом. Это было не сопротивление. Это было признание. Наконец-то. Вот оно. То, чего не хватало. Не мысль — само нутро выдохнуло это слово, и от этого выдоха по телу побежали тёплые, густые волны. Валя стала вместилищем. И в этом была странная, пугающая, невыносимая правда.

Он был везде — впивался в самые глубины, которые она не знала в себе, упирался во что-то живое, спящее, и будил это грубо, без церемоний. Валя вскрикнула — от неожиданности, от этого ошеломляющего ощущения вторжения. И в эту секунду разрыва, когда мир съёжился до боли и этого чужого дыхания в ухе, в голове, холодно и чётко, эхом прозвучал не его голос, а её — Светкин: «С тобой или без тебя они всё равно возьмут своё. Получишь ли ты хоть что-то, кроме испуга? » Эти слова, вбитые сестрой накануне, проступили сейчас, как клеймо на сознании. Они не защищали. Они объясняли. Превращали дикость в простой, чёрный закон. И тело Вали, этот предатель, в ответ на этот внутренний приговор не зажалось в ужасе, а, будто получив разрешение, ёкнуло первой, глубокой, позорной судорогой. Света оказалась права. Уже здесь. Уже сейчас.

Первые толчки выбили из Вали последний воздух. Она лежала, парализованная, глотая ртом пустоту. А потом... потом её тело начало отвечать.

Сначала едва заметно — мышцы живота напряглись, таз чуть приподнялся навстречу. Потом — сильнее. Бёдра сами нашли ритм, начали двигаться. Это было страшнее всего. Это было полное, окончательное предательство. Её тело вело свою войну, а она была лишь полем боя.

Веки сами разлепились. В темноте комнаты, в дверцах шкафа, тускло серела зеркальная поверхность. И в ней — движение. Не Валя. Нечто.

Первый толчок внутри — ещё боль. Второй — уже терпимо. Третий, четвёртый, десятый — и Валя перестала считать. Осталось только ощущение: чужое тело в ней, чужой ритм, чужое дыхание над ухом. Она закрыла глаза, провалилась куда-то внутрь себя, где тихо и темно.

Потом что-то заставило их открыть.

В дверцах шкафа, в красноватом полумраке, отражалась комната. Диван, на котором они лежали, его спина, перекатывающаяся мышцами под мокрой от пота кожей. И под ним — женское тело, изогнутое под неестественным углом, с запрокинутым лицом и разметавшимися волосами.

Тело повернуло голову.

Из стекла на Валю смотрели её собственные глаза. Но не те, что она каждое утро видела в зеркале ванной. Другие. Чёрные, огромные, с расплывшимися зрачками, занявшими всю радужку. Они смотрели прямо, не мигая, и в них не было ничего, кроме тёмного, жадного любопытства.

Она смотрела на эту женщину и не понимала: кто это? Красивая. Чужая. Женщина в стекле чуть наклонила голову — и Валя почувствовала, как напряглась шея. Та приоткрыла рот — и Валя ощутила на губах воздух.

Это я.

Валя замерла. Всё внутри сжалось — и там, внизу, где он всё ещё двигался,  — в тугой, болезненный узел.

А потом узел отпустило. И вместе с облегчением пришло другое: горячая, липкая волна, вытолкнутая этим спазмом наружу. Она потекла по бёдрам, смешиваясь с его потом, и на губах остался этот 

вкус — собственной влаги, когда она зачем-то провела языком.

Женщина в стекле смотрела на неё. Рот её, влажный и припухший, был чуть приоткрыт. Между губ блестела слюна. Язык медленно, лениво провёл по нижней губе — и Валя поняла, что её собственный язык только что сделал то же самое.

Кто ты?

Вопрос не сложился в слова. Просто дрожь где-то в груди, отдающаяся в соски, которые тёрлись о простыню и от этого трения становились твёрже, острее, больнее.

Женщина не ответила. Только смотрела. И под этим взглядом у Вали между ног стало горячо — не от его толчков, а от чего-то другого. Глубже. Там, где он не доставал. Там, куда никто никогда не доставал.

Её тело откликнулось на этот взгляд быстрее, чем голова успела испугаться. Мышцы внутри начали сжиматься сами — раз, другой, третий — в коротких, судорожных спазмах, и каждый спазм выдавливал из неё новую порцию влаги, делал её более мокрой, более открытой.

Валя смотрела в эти глаза и чувствовала, как по щеке ползёт что-то тёплое. Не слеза — просто влага, выступившая из пор. И одновременно — как внизу, в самой глубине, нарастает пульсация. Глубокая, медленная, не имеющая отношения к его движениям.

Она хотела отвернуться. Дёрнула головой — но мышцы шеи свело судорогой, и взгляд остался прикован к стеклу. Женщина смотрела на неё в упор, и в этом взгляде было что-то требовательное, почти приказное: «Не смей отворачиваться. Смотри. Я здесь. Я всегда была здесь. Ты просто не умела видеть».

Потом Валя всё-таки отвела взгляд. Не выдержала. Зажмурилась так сильно, что под веками вспыхнули красные искры. Вцепилась в простыню, пытаясь вернуться в контроль, в его толчки, в своё сбившееся дыхание — в что угодно, лишь бы не видеть.

Но та, в стекле, осталась. Валя чувствовала это кожей — её взгляд, её присутствие, её тёмное, жадное тепло. Оно никуда не делось. Оно втекло в неё вместе с его семенем, осело где-то глубоко, сворачивалось клубком, устраивалось.

Она кончила через минуту — резко, коротко, без предупреждения. Просто взрыв где-то в пояснице, разряд, выжавший из горла хриплый, сдавленный звук.

Кровь загудела в ушах, заглушая всё.

Валя впилась ногтями ему в спину. Не чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе, глубже. Её ноги обвили его бёдра, пятки впились в его ягодицы, заставляя двигаться сильнее, резче. Её стоны стали громче, низкими, похожими на рычание. Она требовала. Телом, звуками, впившимися в него ногтями.

Мысли кончились. Осталась только физика: звук их тел, хлюпающий, влажный, похабный; его тяжёлое, хриплое дыхание у уха; солоноватый вкус его кожи на губах, когда она прикусила его плечо; и этот нестерпимый, растущий жар в самом низу, который сжимался в тугой, раскалённый узел.

Валя не закричала. Она захлебнулась. Задыхаясь, она выгнулась под ним, чувствуя, как содрогается всё её существо и бьётся изнутри та самая, разбуженная точка. А он продолжал двигаться, выжимая из неё остатки этого дикого, немого визга, превращая его в хриплые, прерывистые всхлипы.

Когда он кончил, это было уже неважно. Валя лежала под ним, пустая.  

Разбитая. Из неё что-то вытекло — тёплое, липкое. Тело было тяжёлым, как чужое, и каждая мышца ныла приятной, похабной усталостью. Она не могла пошевелить ни рукой, ни ногой.

Он свалился рядом, одним движением накрыл её тяжёлой рукой. Через минуту его дыхание стало ровным, сонным.

И пока он спал, тяжёлой рукой пригвоздив её к матрасу, Валя лежала и слушала. Не его храп. Тихий, влажный шёпот из самой глубины. Оттуда, где только что бушевал пожар. Он был без слов, но она поняла его с первого же импульса, как мать понимает первозданный лепет младенца. Это была молитва. Молитва её пизды.

«Ещё,  — шептало оно.  — Ещё этого, этой грубой, этой жадной... »

И вдруг, на полуслове, шёпот сбился. Что-то другое вползло в темноту, перебило. Запах. Тонкий, сладковатый, липнущий к нёбу. Тот самый, что остался во рту после вина, которым он поил её в начале вечера. Язык сам, помимо воли, провёл по губам, по нёбу, собирая остатки этого вкуса, который, казалось, уже должен был исчезнуть.

И в тот же миг, в такт этому движению языка, там, внизу, где всё ещё пульсировала тяжёлая, сладкая боль, что-то отозвалось. Коротко. Жадно. Согласно.

Валя замерла, прислушиваясь. Тишина. Только ровное дыхание Георгия над ухом. Но связь уже установилась. Тело проложило новый провод: язык — глотка — низ живота. Одна цепь, замкнутая в темноте.

Где-то в самой глубине, в тёмной, влажной пещере, которую она только что открыла для себя, кто-то довольно потянулся и замурлыкал. Сытый, довольный зверь. Её пизда.

Она нашла в себе богиню, и это была богиня порока. Её алтарь пульсировал во мраке между раздвинутых бёдер, требуя новых жертвоприношений.

Внизу живота, там, где он только что был, теперь расположилась тяжёлая, тёплая, пустая нора. Нора, которая уже тосковала по заполнению. Валя прижала ладонь к животу — кожа горела, будто изнутри. Это горело оно. Её новое «я». Её истинное лицо, спрятанное там, куда не заглядывает солнце.

Утром, когда она прокрадывалась обратно в барак, первая мысль была не о Володе, не о Владике. Между ног ныло — приятной, стыдной болью, и это напоминание было сильнее любых будущих угрызений совести. Оно было уже частью её. Как шрам. Или как новый, только что открывшийся орган.

Валя шла по тёмной тропинке к бараку, и каждый шаг отдавался в этом органе сладкой, ноющей болью. Она больше не была Валей. Валя осталась там, в той комнате, под красным абажуром, вместе с тем последним, что ещё сопротивлялось. А это тело, которое теперь несло её обратно, было кем-то другим. И этот кто-то уже знал: это только начало. Георгий был не концом. Он был дверью.