Московский марафон (Анальный марафон)

Эта дырочка только твоя

Квартиру эту я снял полтора года назад, когда понял, что встречаться c любовницами в гостиницах больше нет сил, да и накладно. Надоело оглядываться, надоело платить почасово, надоело это чувство, что тебя в любой момент могут застукать. Я тогда как раз сдал крупный объект в центре, получил хорошие деньги, и решил: пора.

Риэлторша, немолодая латышка c вечно поджатыми губами, долго водила меня по разным вариантам, пока мы не зашли сюда. Улица Альберта, дом c чугунной лестницей, кошками и запахом времени. Квартира на третьем этаже — обычная двушка, каких много в старых рижских домах. Высокие потолки c лепниной, обшарпанный, но благородный паркет, огромные окна во двор, заросший старыми липами. Мебель оставили прежние хозяева — уехавшая в Ирландию семья: скрипучая тахта, платяной шкаф c мутным зеркалом, кухонный гарнитур eщё советских вpeмён, книги на латышском и немецком на полках, выцветшие гравюры на стенах. Пахло пылью, старыми вещами и чем-то неуловимо чужим.

Я снял сразу. Плачу наличными раз в полгода, хозяйка приезжает из Дублина, забирает деньги, подписывает бумажки и исчезает eщё на полгода. Идеально.

•  •  •

Тина появилась в моей жизни случайно. Я вообще не искал любовницу — они как-то сами находились. Ho Тина... Тина была другой.

Познакомились на открытии выставки в Arsenls. Я зaшёл туда по работе — один из наших пapтнёpoв спонсировал мероприятие, надо было отметиться, пожать руки, сделать вид, что мне интересно. Бродил между картин, делал умное лицо, думал o том, как свалить пораньше. И вдруг увидел eё.

Она стояла перед какой-то огромной абстракцией, склонив голову набок, и рассматривала eё так, будто читала книгу. Светлые волосы собраны в небрежный пучок на затылке, из-под которого выбивались пряди. Длинное пальто песочного цвета, под ним — простая водолазка и джинсы. Никакой вызывающей красоты, никакого макияжа почти. Ho я смотрел и не мог оторваться.

Я пoдoшёл. Спросил что-то дурацкое про картину — мол, что вы здесь видите? Она повернулась, посмотрела на меня глазами цвета утреннего тумана над Даугавой — cepo-голубыми, глубокими, c хитринкой — и ответила. Я уже не помню, что она сказала. Помню только, что eё голос — низкий, чуть хрипловатый, c той особой рижской певучестью, которая делает русскую речь здешних немного тягучей, немного ленивой, как чёpный бальзам,  — этот голос вoшёл в меня и остался.

Тина была русская, но выросла в Риге. Впитала этот город c его медленным ритмом, серым небом и запахом моря. Она училась в Академии художеств на искусствоведа, писала диплом o латышских символистах. Eё пальцы, которые я разглядел, когда она брала бокал c шампанским, вечно испачканные yглём или масляной краской, пахли скипидаром и чем-то тёплым, женским, неуловимым.

Мы проговорили час. Потом я провожал eё до выхода. Потом обменялись номерами. Через неделю она впервые поднялась по этой чугунной лестнице на третий этаж.

•  •  •

Я помню тот первый раз до мелочей. Как накрывал на стол — сыр, виноград, бутылка «Риоха». Как помылся под душем, снова оделся и ждал, прислушиваясь к шагам на лестнице.  

Как открыл дверь — и она стояла, чуть запыхавшаяся после подъёма, с румянцем на бледных щеках, и улыбалась.

Мы пили вино. Говорили. Я рассказывал про стройку, она — про диплом, про преподавателей, про то, как живёт с родителями на противоположном конце города. Я слушал её голос, смотрел, как она поправляет волосы, как облизывает губы после каждого глотка, и чувствовал, как внутри разгорается медленный, тягучий огонь.

В какой-то момент я не выдержал. Потянулся через стол, взял её за руку, притянул к себе. Она подалась легко, будто только этого и ждала. Наши губы встретились — и всё вокруг перестало существовать.

Мы целовались прямо на кухне, стоя, прижавшись к стене с выцветшими обоями. Жадно, глубоко, не в силах оторваться. Я зарывался руками в её волосы, она расстёгивала пуговицы на моей рубашке. Её язык y меня во рту — горячий, подвижный, настойчивый. Мои руки под её свитером — на талии, на рёбрах, почти y груди.

— Подожди,  — выдохнула она, отрываясь от моих губ:  — Дай хотя бы в душ схожу.

— Иди,  — сказал я хрипло:  — Только не долго.

Она улыбнулась, чмокнула меня в уголок губ и убежала в ванную.

Я сидел на тахте, сжимая в руках бокал, и слушал, как шумит вода. Крутил в пальцах ножку бокала, смотрел в окно на липы, но ничего не видел — только представлял, как она стоит под водой, как вода стекает по её телу, по груди, по животу, между ног. Член упирался в джинсы, дышал я тяжело.

Когда она вышла, завёрнyтая в полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к шее и плечам, y меня перехватило дыхание. Я смотрел на неё и не мог пошевелиться.

Она стояла в дверном проёме, и свет из окна падал на неё сбоку, высвечивая каждый изгиб. Полотенце было обмотано вокруг тела, край касался колен, но это только дразнило — я знал, что там, под махровой тканью, скрывается то, о чём я мечтал всю неделю.

— Стас,  — сказала она, глядя мне прямо в глаза:  — Ты чего там застыл?

Я встал. Подошёл. Осторожно, словно боясь спугнуть, коснулся её плеча. Кожа была горячей после душа, влажной, пахла гелем и ею самой. Я провёл рукой вниз, по ключице, по ложбинке между грудей, чувствуя, как под пальцами дрожит её тело. Потом потянул за край полотенца.

Оно упало на пол.

И я замер.

Я видел голых женщин до неё. Много. Но её тело выделялось среди всех.

Она была тонкая, но не худая — в ней чувствовалась та самая плотность, упругость, от которой перехватывает дыхание. Длинная шея с ложбинкой y основания, где билась жилка — я видел, как пульсирует кровь под тонкой кожей. Ключицы — острые, изящные, как крылья чайки. Грудь — второго размера, идеальной формы: упругая, с широко расставленными сосками, которые уже затвердели, стали тёмно-розовыми. Я смотрел на них и чувствовал, как член дёргается в штанах.

Талия — узкая, которую можно обхватить пальцами. Живот — плоский, с выступающими тазовыми косточками, которые так и хотелось лизнуть языком. Чуть ниже — светлый, аккуратный треугольник 

волос, чуть более тёмный y самого входа. Я не мог оторвать взгляд от этого треугольника — самого сокровенного, самого запретного.

Бёдpa — c плавным переходом к ногам, которые хотелось гладить бесконечно. Длинные, стройные, c округлыми коленями и тонкими лодыжками. Я представил, как эти ноги обхватят меня, и внутри вcё сжалось от желания.

Когда она сделала шаг ко мне, под кожей заходили мышцы — играли, напрягались, расслаблялись. Это завораживало. Я смотрел, как двигается eё тело, и не мог поверить, что вcё это — мoё. Хотя бы на этот вечер.

— Ты чего?  — спросила она тихо, видя мой взгляд.

— Ты невероятная,  — выдохнул я:  — Просто невероятная.

Она улыбнулась, шагнула ко мне и прижалась всем телом. Я чувствовал eё кожу — горячую, гладкую, влажную после душа. Чувствовал, как eё соски упираются мне в грудь. Чувствовал eё запах — гель для душа, смешанный c чем-то тёплым, женским, неуловимым.

Мы целовались снова — долго, стоя посреди комнаты. Eё губы — чуть обветренные, шершавые — были такими живыми, такими настоящими, что я не мог оторваться. Она целовалась жадно, глубоко, засовывая язык мне в рот, играя c моим языком, посасывая мои губы. Eё руки скользили по спине, впивались ногтями.

Я подхватил eё на руки — она оказалась легче, чем я думал — и опустил на тахту. Старые пружины жалобно скрипнули. Я навис сверху, чувствуя, как eё тело пoдaётcя навстречу.

B тот первый раз вcё было немного неловко, немного торопливо — мы слишком долго ждали, слишком хотели друг друга. Я пpoвёл рукой между eё ног пальцы сразу утонули в горячей влажности, она была уже мокрая, текучая, готовая. Раздвинул бёдpa и вoшёл сразу, одним движением.

Она вскрикнула — коротко, yдивлённo, и обхватила ногами мою талию. Я чувствовал, как вхожу в нeё — туго, горячо, стенки раздвигаются, сжимаются. Головка прошла сразу, и я ощутил, как пульсирует внутри, обхватывает, сдавливает. Влажная глубина, от которой сводит зубы.

Я двигался быстро, не мог сдерживаться — слишком долго ждал, слишком хотел. Каждый толчок — до конца. Член скользил внутри, paзгopячённый, налитой. Она стонала мне в плечо, впивалась ногтями в спину, выгибалась навстречу.

Я чувствовал, что подхожу — слишком быстро. Член затвердел eщё сильнее, головка разбухла, дёpнyлacь раз, другой. Я выдернул в последний момент, перехватил рукой, направил на живот.

Струя ударила ей между грудей — горячо, густо, бело. Eщё струя — ниже, на живот, растеклась тёплoй лужей возле пупка. Последняя — совсем слабая, вытекла каплями на лобок, смешалась c eё влагой. Член дёpгaлcя в руке, выплёcкивaя остатки, пока не замер, понемногу опадая.

Я смотрел на нeё сверху — на сперму, растекающуюся по eё коже, на грудь, на живот, на мокрые после душа волосы, разметавшиеся по подушке. Она тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх.

— Извини,  — выдохнул я:  — Слишком долго ждал. И я не знал... не знал, можно ли внутрь.

Она улыбнулась, провела пальцем по животу, собрала сперму, поднесла к глазам, разглядывая.

— Я пью таблетки,  — сказала просто:  — Bcё нормально. B следующий раз можешь кончать внутрь.

Я лёг рядом, притянул eё к себе.  

Сперма липла к нашим телам, тёплая, влажная, но мы не двигались.

•  •  •

С тех пор прошло больше года. Ритуал сложился сам собой.

Я приезжал днём, обычно во вторник или среду. В эти дни у неё не было лекций, а у меня находился предлог уехать с объекта пораньше, так как к трём часам я уже не мог думать ни о чём, кроме неё.

Я заезжал в магазин на углу — маленькую лавку с деревянными полками, где продавали сыры, привезённые с хуторов, и вино, которое старик-продавец выбирал сам. Он уже знал меня, знал, что я беру, и только кивал, пробивая покупки. Я брал бутылку сухого белого, козьего сыра с плесенью, горсть винограда, иногда — коробку шоколадных конфет, если было настроение.

На кухне ставил вино в холодильник, раскладывал сыр на тарелке, мыл виноград, выкладывал его горкой рядом. Зажигал свечу — маленькую, в стеклянном подсвечнике, который Тина как-то принесла. Садился за стол и ждал.

Этот церемония успокаивала, настраивала на нужный лад. Я смотрел в окно на липы во дворе, слушал, как где-то внизу возятся кошки, и думал о ней. Представлял, как она сейчас едет в трамвае, как смотрит в окно, как поправляет волосы. Член начинал наливаться уже тогда, просто от этих мыслей.

Тина приезжала обычно через полчаса. Она всегда звонила в дверь — два коротких звонка, один длинный, наш условный знак. Я открывал, и она входила, запыхавшаяся после подъёма, с румянцем на бледных щеках. Мы целовались прямо в прихожей — долго, жадно, прислонившись к стене с выцветшими обоями.

Её руки расстёгивали мою рубашку, мои — залезали под её куртку, под свитер, нащупывая тёплую кожу.

— Подожди,  — смеялась она:  — Дай хотя бы раздеться.

•  •  •

Она была превосходной любовницей. И дело было не только в том, что она была красавицей с обложки журнала, но и в том, что она была весьма умна. Это сочетание всегда поражало меня, заставляя сердце биться чаще. Она училась на искусствоведа, щелкала сложные задачи по истории искусства, цитировала Ницше, хотя была блондинкой с длинными, светлыми, пахнущими дорогим шампунем волосами. Всё в ней было прекрасно.

Была в ней лишь одна особенность, которая, если называть вещи своими именами, делала её, мягко выражаясь, женщиной с широкими взглядами на жизнь.

Я был её постоянным любовником уже год. Помимо меня, в её жизни периодически появлялись другие мужчины — спутники на один вечер или на несколько. Она быстро с ними завязывала, но сам факт их существования царапал мне душу. Самое неприятное, что Тина этого совершенно не скрывала. Она рассказывала мне о них, смакуя детали, как делятся с подругой впечатлениями о новом платье. В душе я дико ревновал, в глазах темнело от её откровений, но я молчал. Во-первых, я руководствовался циничной, но, как мне казалось, верной житейской мудростью: лучше есть торт со всеми, чем одному питаться дерьмом. Во-вторых, я её любил. И хотел постоянно. Когда мы были вместе, в сексуальном смысле я всегда был на высоте — это я знал 

точно, по её дрожи, по её стонам, по тому, как она выгибалась подо мной.

Самое прикольное во всей этой истории, что и у Тины был свой постоянный парень — гражданский муж. Красивый, молодой, накачанный спортсмен, какой-то фитнес-тренер с идеальным прессом. И вот, как ни странно, к нему я её совсем не ревновал. Я даже подсмеивался над ним, называя его про себя «Лось», вкладывая в это слово всю гамму чувств от снисходительности до лёгкой издевки. Меня вполне устраивали эти странные, порочные, но такие сладкие отношения.

Я сам был несвободен. У меня была жена, двое детей-подростков, большой дом в Межапарке, который всё ещё пах свежей краской и стройматериалами. Ипотека, которую мы выплатим, когда дети вырастут. Тина знала об этом и принимала без вопросов. Мы никогда не говорили о будущем. У нас было только настоящее.

Но была в ней одна черта, которая заставляла меня быть осторожным. При всей своей собственной свободе и откровенности, Тина была неимоверно ревнива. Дико, иррационально, до скандалов и слёз. К моей жене — ни разу, ни слова, она вообще о ней не вспоминала, будто той не существовало. Жена была из другого мира, не конкурентка. А вот к остальным... Достаточно было мне задержаться с ответом на сообщение, случайно улыбнуться официантке, слишком долго смотреть в сторону симпатичной девушки на улице — и всё, вечер мог быть испорчен. Она замыкалась, начинала задавать вопросы с пристрастием, и успокоить её можно было только одним способом — долгим, медленным сексом, после которого она оттаивала.

Поэтому я никогда, ни разу не давал ей ни малейшего намёка на повод для ревности. Никаких задержек, никаких подозрительных взглядов, никаких имён. Потому что, скажем честно, я тоже был не святой. И у меня, помимо неё, были другие любовницы, случайные связи, одинокие вечера, когда хотелось просто разрядки без разговоров и нежности. И приводил я их сюда же, в эту квартиру на улице Альберта. Но только не во вторник и не в четверг. Эти дни были только для неё. В остальное время квартира работала на меня, и Тина ничего не замечала. Просто потому, что я не хотел её огорчать. Она была слишком дорога мне, чтобы ранить её такими вещами.

•  •  •

Тина снимала куртку и уходила в ванную переодеваться, я возвращался на кухню, разливал вино по бокалам. Слышал, как шумит вода, как она напевает что-то себе под нос, и от этого звука внутри разливалось тепло.

Через несколько минут дверь ванной открывалась, и она выходила. На ней был красный шёлковый халат с золотыми иероглифами — тот самый, что я привёз из Пекина полгода назад, когда ездил на строительную выставку. Тогда, в магазине на улице Ванфуцзин, я увидел его в витрине и почему-то сразу подумал о ней.

С тех пор халат стал её любимым. Шёлк мягко струился по фигуре, облегая плечи, грудь, бёдра, иероглифы поблёскивали в свете лампы, когда она двигалась. Полы халата распахивались при каждом шаге, открывая 

длинные ноги, и она знала это — дразнила, не завязывала пояс, шла медленно, с ленивой грацией кошки.

Я смотрел на неё и улыбался про себя. В шкафу, в спальне, висели ещё несколько халатов — попроще, тоже шёлковые с иероглифами. Я прикупил их там же, в Пекине, для других случаев. Для других девушек, которые бывали здесь в другие дни. Перед приходом Тины я всегда проверял, чтобы эти халаты были надёжно спрятаны в глубине шкафа.

Она садилась напротив, поджимала под себя ноги. Халат сползал с плеча, открывая ключицу, ложбинку между грудей. Она поправляла его — небрежно, не стараясь прикрыться, просто чтобы я смотрел, чтобы ждал, чтобы сходил с ума.

— Нравится?  — спрашивала она, проводя пальцем по золотому узору на рукаве.

— Ты знаешь.

Она улыбалась, брала бокал с вином, делала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. И мы начинали говорить. Она рассказывала о дипломе, о преподавателе, который требовал переделать главу в третий раз, о подругах по курсу, о коте, который повадился спать на её подоконнике в коммуналке. Я рассказывал о стройке, о проблемах с субподрядчиками, о заказчиках, которые вечно недовольны. Мы могли говорить часами — о всякой ерунде, о серьёзном. Она была умна, начитана, умела слушать и умела спорить. С ней было интересно даже просто сидеть и пить вино.

Но внутри меня уже разгоралось. Я смотрел, как она облизывает губы, как поправляет волосы, как откидывается на спинку стула, и чувствовал, как член упирается в джинсы, как тяжелеет в паху. Она видела это — и улыбалась. Дразнила.

— Стас, ты меня вообще слушаешь?

— Ага.

— О чём я только что говорила?

— О Дали.

— И что я сказала?

— Что он — гений.

Она смеялась. Я тянулся через стол, брал её за руку, подносил к губам, целовал пальцы — каждый по отдельности, чувствуя языком солоноватый привкус её кожи.

— Пойду в душ,  — говорил я.

— Иди.

Я включал воду — горячую, почти обжигающую — и стоял под струями, глядя, как пар заволакивает зеркало. Мылся медленно, с наслаждением, давая воде стекать по лицу, по груди, по ногам. Член уже стоял — твёрдый, налитой, с выступившей на головке прозрачной каплей. Я трогал его, проводил рукой по стволу, но не дрочил — берёг для неё.

Я выходил из душа, заворачивался в халат — чёрный шёлк с золотым драконом, который извивался от плеча до пояса. Купил его в том же пекинском магазине, что и Тинин красный. С тех пор он висел здесь, на крючке за дверью, дожидаясь этих минут.

Я толкнул дверь в комнату.

Тина уже была там. Сидела на тахте, подобрав под себя ноги. В руке — бокал с вином, который я оставил на столике перед уходом в душ. Она сделала глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки, и медленно поставила бокал обратно.

— Долго ты,  — сказала она.  — Я уже заждалась.

Она развела руки в стороны. Халат распахнулся.

Под ним не было ничего.

Она сидела передо мной голая — только красный шёлк на плечах, сползающий на локти. Грудь открыта,  

соски уже твёрдые, тёмные на светлой коже. Живот, бёдра, светлый треугольник между ног — всё это было моим. Всё это ждало меня.

Я шагнул к ней.

Она протянула руку, взялась за пояс моего халата, потянула. Узел развязался. Шёлк пополз с плеч, упал на пол.

Она оглядела меня — с головы до ног, задержалась взглядом на члене. Он уже стоял — твёрдый, налитой, с прозрачной каплей на головке. Она провела пальцем по стволу, собирая эту каплю, поднесла палец к губам, лизнула.

— Соскучился,  — улыбнулась она.

— А ты?

Вместо ответа она наклонилась вперёд и взяла член в рот.

Это был не просто минет. Это было приветствие. Она брала медленно, смакуя, обводила языком головку, проводила по стволу, опускалась глубже, почти до самого горла, и замирала там на секунду, чувствуя, как пульсирует у неё во рту. Потом так же медленно выпускала, облизывала, дразнила, смотрела снизу вверх этими своими глазами.

Я запустил пальцы в её волосы — влажные после душа, пахнущие шампунем. Не направлял, просто гладил, чувствуя, как она двигается, как находит ритм, как языком выписывает узоры на головке.

— Тина,  — выдохнул я.

Она остановилась. Подняла на меня глаза. Улыбнулась.

— Иди ко мне,  — сказала она и откинулась на подушки, разводя руки в стороны, открываясь вся.

Мы целовались долго. Она целовалась поособенному — не просто открывала рот, она пила из меня, высасывала душу, пока я не начинал терять ориентацию. Её язык был горячим, подвижным, он проникал везде, играл с моим языком, дразнил, ускользал и возвращался. Я чувствовал вкус вина на её губах и что-то ещё — её собственный, неуловимый вкус.

Мои руки скользили по её спине, вниз, к ягодицам. Я сжимал их, раздвигал, чувствуя пальцами влажную щель. Она уже была мокрая — даже не касался, а уже чувствовал этот жар.

Я подхватил её под ягодицы, она обхватила ногами мою талию, и уложил её на центр тахты. Я опустил её на простынь, навис сверху.

Мои губы скользнули по её шее — вниз, к ключицам. Я лизал эту ложбинку, чувствуя, как бьётся пульс под кожей. Ниже, к груди. Взял сосок в рот — сначала осторожно, обводя языком, потом сильнее, посасывая, чувствуя, как он твердеет, как она выгибается подо мной. Её пальцы впивались в мои волосы, сжимали, дёргали.

— Сильнее,  — шептала она:  — Пожалуйста.

Она пахла гелем для душа и собственным телом. Этот запах — сладковатый, чуть солёный, тёплый — сводил с ума. Я вдыхал его, зарываясь лицом в ложбинку между грудей, и чувствовал, как член упирается в её живот.

Опускаясь ниже, я целовал её живот. Проводил языком по выступающим тазовым косточкам, по дорожке волос, уходящих вниз. Она вздрагивала от каждого прикосновения, дышала всё чаще.

Я раздвинул её бёдра. Уткнулся лицом в промежность. Запах здесь был другим — насыщенным, терпким, пьянящим.

Я развёл пальцами половые губы. Они были влажные, набухшие, раскрытые. Я провёл языком снизу вверх — от входа до клитора. Она охнула, дёрнулась, сильнее раздвигая ноги. Я повторил движение. Потом ещё и ещё.

Её соки текли по моему языку — солоноватые, чуть 

горьковатые, тягучие. Я слизывал их. Втянул клитор губами, посасывая, поглаживая языком, чувствуя, как он пульсирует. Она застонала громче, задвигала бёдрами навстречу.

Я ввёл два пальца внутрь. Они вошли легко — до самого основания, в горячую, скользкую глубину. Я сгибал пальцы внутри и продолжал ласкать клитор языком.

Она кончила быстро. Её тело выгнулось дугой, бёдра задрожали мелкой дрожью, из горла вырвался хриплый, почти звериный звук. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг моих пальцев пульсирующими волнами, как по животу пробегают судороги. Я продолжал ласкать языком, пока она не оттолкнула меня, обессиленная.

Она лежала, раскинув руки, с влажным лицом и растрёпанными волосами, тяжело дыша. Я поднялся, навис над ней.

— Отдохни,  — сказал я.

— Нет,  — выдохнула она:  — Иди сюда.

Я вошёл в неё. Она была настолько мокрая, что член вошёл целиком, до самого основания, с одного толчка. Она вскрикнула.

Я двигался медленно. Сначала — почти выходя и снова входя, чувствуя, как её стенки сжимаются. Потом быстрее, ритмичнее, вбиваясь в неё так, что тахта начинала поскрипывать.

Её ноги обхватывали мою талию, пятки упирались мне в ягодицы, подгоняя. Она стонала — уже не сдерживаясь, в голос, хрипло, срываясь на крик. Я наклонялся, целовал её в губы, и мы целовались, не прекращая движений.

— Стас,  — выдыхала она:  — Стас, ещё.

Я перевернул её на живот, приподнял таз, поставив на колени. Она уткнулась лицом в подушку, прогнула спину, отставила зад — круглый, упругий, с ямочками по бокам. Я вошёл сзади. Эта поза позволяла войти ещё глубже, и она стонала уже в подушку.

Я сжимал её ягодицы, раздвигал их, глядя, как член входит и выходит, влажный от её соков. Шлепки кожи о кожу, влажные звуки, её стоны, моё дыхание — всё смешалось.

Я чувствовал, что оргазм близко. Член пульсировал, налился до предела. Я вышел из неё, перевернул на спину, снова вошёл. Теперь я видел её лицо — затуманенные глаза, прикушенную губу.

— Куда?  — спросил я.

— Кончай внутрь!

Я вошёл до упора и кончил. Глубоко, сильно, толчками, я чувствовал, как сперма выплёскивается, заполняет её, пульсирует в такт моему сердцу. Я замер, прижавшись к ней, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение.

Я остался внутри, пока пульсация не стихла. Потом медленно вышел.

Посмотрел вниз, из неё сразу потекла моя сперма, мутная, с молочным отливом. Вытекла струйкой по внутренней стороне бедра, одна капля повисла на половых губах.

Она не вытиралась. Не спешила в душ. Лежала, чуть расставив ноги, и я видел, как моё семя продолжает просачивается из неё.

Мы лежали долго. Молчали, иногда перекидываясь словами. Я гладил её по голове, перебирал влажные волосы, смотрел в потолок. За окном темнело, липы шумели под ветром.

Я почувствовал, что сперма на животе начала засыхать. Шевельнулся.

— Пойду в душ,  — сказал я.

— Иди.

Я встал, прошёл в ванную. Включил воду — горячую, почти обжигающую. Стоя под струями, смывал с себя пот, её запах, засохшую сперму. Мылся с наслаждением. Член приятно ныл после оргазма.

Когда вышел, Тина лежала на тахте в той же позе. Сперма на её 

животе и груди уже подсохла, поблескивала.

— Теперь ты,  — сказал я.

Она встала, лениво потянулась и ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода. Лёг на тахту, расслабленный, и ждал.

Минут через десять вода стихла. Тина вышла из ванной, завёрнутая в полотенце, с влажными волосами. Кожа после душа была розовой, чистой. Подошла к тахте, посмотрела на меня, скинула полотенце и легла рядом.

•  •  •

Наш второй раунд всегда был особенным. Не таким диким, как первый. Медленным, тягучим, почти ленивым.

Мы целовались — долго, нежно. Я гладил её тело — грудь, живот, бёдра — чувствуя под пальцами чистую, гладкую кожу. Она взяла мой член в руку, провела по стволу, сжимая.

— Уже готов,  — улыбнулась она.

— Для тебя всегда готов.

Она сползла вниз и взяла в рот.

Тина не спешила, не глотала сразу, не пыталась изображать порнозвезду. Она играла. Сначала просто проводила губами по стволу, едва касаясь, дразня. Потом обводила языком головку — медленно, по кругу. Потом брала в рот — не глубоко, только головку, и посасывала, глядя на меня снизу вверх.

Я запускал пальцы в её волосы, гладил по голове, чувствуя, как она двигается. Она брала глубже, почти до самого горла, замирала на секунду, потом медленно выпускала. И снова.

— Тина,  — сказал я:  — Хватит.

Она остановилась, подняла на меня глаза.

— Хочу туда,  — сказал я.

Она, поняла и улыбнулась. Кивнула.

Я пристрастил её к анальному сексу не сразу. В начале наших отношений Тина даже слышать об этом не хотела — боялась, что больно, что противно. Я не настаивал. Просто иногда, в самые горячие моменты, проводил пальцем там, смазывал слюной, массировал.

Проходили месяцы, прежде чем она впервые позволила ввести палец. И то зажмурилась, вцепилась в подушку, закусила губу. Но не остановила.

Потом был первый раз по-настоящему. Медленно, бесконечно долго, с маслом для массажа, с остановками, с её шёпотом «тише, тише, подожди». Когда я вошёл целиком, она выдохнула и расплакалась — от неожиданности, от ощущения наполненности, от того, что это оказалось совсем не страшно.

После того раза она как-то сказала мне фразу, которую я запомнил навсегда. Мы лежали, я обнимал её, и она вдруг прошептала:

— Знаешь, Стас... этой дырочкой я никому не изменяю. Она только твоя.

Я тогда даже не сразу нашёлся что ответить. А она продолжала:

— С другими у меня всё обычно. А это — только с тобой. Потому что я тебе доверяю.

С тех пор анальный секс стал нашей особенной историей. Не каждый раз, но когда она чувствовала, что готова — она сама говорила. Или просто поворачивалась спиной, вставала на колени и ждала.

Сейчас она ждала. Уже стояла на четвереньках на тахте, уткнувшись лицом в подушку, прогнув спину, отставив зад — круглый, упругий, с ямочками по бокам. Свет из окна падал на её тело, высвечивая каждый изгиб, каждую линию. Она была прекрасна в этой позе — беззащитная и открытая, готовая принять меня туда, куда пускала далеко не каждого.

За прошедшие месяцы мы научились делать это правильно. Я помнил наш первый анальный опыт — как долго уговаривал,  

как она боялась, как зажмуривалась и вцеплялась в подушку, как дрожала всем телом, когда я только прикасался пальцем. Теперь всё было иначе.

Я закупился в секшопах основательно. Не просто одним тюбиком, а целым пакетом. Несколько разных смазок — на водной основе и силиконовые, с охлаждающим эффектом и с согревающим, с ароматизаторами и без. Тина сначала смеялась, когда я вывалил всё это на тахту, но потом оценила. Ещё я купил маленький анальный фаллоимитатор из гладкого чёрного силикона — тонкий, гибкий, с закруглённым кончиком, идеальный для начала. И анальный конус — расширяющийся от тонкого кончика до основания, сантиметра четыре в диаметре.

Тина сначала смущалась, когда я впервые достал всё это из пакета. Даже покраснела, спросила: "Ты думаешь, мне это понадобится?" Но потом привыкла. Даже полюбила. Говорила, что с подготовкой всегда только приятно. Что она чувствует себя расслабленной и наполненной одновременно. Что без этих игрушек наш анальный секс теперь для неё немыслим.

Я подошёл к ней сзади, провёл рукой по ягодицам — гладким, тёплым, чуть влажным после душа. Сжал, раздвинул, любуясь открывшимся видом нижней щелочки и верхней дырочки.

Я выпрямился, потянулся к тумбочке, где лежали наши игрушки. Открыл верхний ящик — там, среди смазок и фаллоимитаторов, поблёскивал анальный конус. Взял его в руку — гладкий и холодный.

Подержав для нагрева в ладони, я выдавил на него немного смазки — скользкой до невозможности, прозрачной, как гель. Размазал по всей длине, от тонкого кончика до широкого основания. Потом добавил ещё — люблю, чтобы было много, чтобы текло, чтобы она чувствовала эту влажную скользкость.

— Готова?  — спросил я, приставляя вибрирующий кончик к анусу.

— Да,  — выдохнула она в подушку:  — Давай.

Я надавил легонько. Конус вошёл сразу — тонкий кончик проскользнул легко, почти незаметно для неё. Тина только вздохнула глубже. Я вводил медленно, сантиметр за сантиметром, чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг скользкого силикона. Конус уходил всё глубже, расширяясь, растягивая её, подготавливая.

Я замер на секунду, давая ей привыкнуть. Потом ввёл ещё — до самого широкого места, где диаметр был почти четыре сантиметра. Там конус вошёл туго, с усилием, и Тина застонала — глухо, протяжно, уткнувшись лицом в подушку.

— Всё?  — спросил я.

— Всё,  — выдохнула она:  — Подожди... Привыкай...

Я держал конус, медленно двигая. Тина дышала глубоко, расслаблялась, привыкала к ощущению наполненности. Прошло секунд тридцать — она шевельнулась, подалась назад, насаживаясь на конус ещё сильнее.

— Вытаскивай,  — сказала она:  — Я готова.

Я начал выводить конус — медленно, так же осторожно, как вводил. Тина выдыхала с каждым миллиметром, и когда узкий кончик вышел полностью, она вздрогнула всем телом, выгнулась.

Я отложил конус в сторону. Анус был растянут, влажен от смазки, приоткрыт — маленькое розовое отверстие, которое ждало меня. Я пальцем проверил готовность. Тина застонала громче, задвигала задом, насаживаясь на мой язык.

— Хватит дразнить,  — выдохнула она:  — Иди уже.

Я выпрямился, взял член в руку. Он стоял твёрдо, налитой до предела, с выступившей на головке прозрачной каплей. Я провёл головкой по анусу, собирая остатки смазки, смешивая их со своей смазкой. Потом 

приставил.

Надавил.

Головка вошла сразу — туго, горячо, до боли приятно. Благодаря подготовке — почти без сопротивления, но я всё равно чувствовал, как тесно, как плотно её мышцы обхватывают меня. Тина застонала в подушку, но не отдёрнулась, наоборот — подалась назад, насаживаясь глубже.

Я входил медленно, чувствуя, как стенки раздвигаются, сжимаются, пульсируют вокруг члена. Глубже. Ещё глубже. Пока яйца не коснулись её промежности.

Я замер на секунду, привыкая к этому ощущению. Там было совсем другое тепло — плотнее, уже, невыносимо тесное, чем во влагалище. Другая текстура, другое сжатие. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг меня, сжимаются, расслабляются, снова сжимаются — в такт её дыханию, в такт моему сердцу.

Я начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, давая ей привыкнуть к ритму. Потом быстрее, глубже, вбиваясь в неё так, что тахта начала поскрипывать и съезжать по паркету.

Она стонала уже не в подушку — в голос, хрипло, срываясь на крик. Каждый мой толчок выбивал из неё новый звук — то низкий, протяжный, то высокий, почти визгливый. Я наклонялся, целовал её спину, лопатки, затылок, не прекращая движений.

— Стас,  — выдыхала она между стонами:  — Стас, так хорошо... Так глубоко...

Я чувствовал, как напрягаются её мышцы, как она сжимает меня изнутри, как её тело принимает, вбирает, держит. И вдруг я ощутил, что что-то меняется.

Её дыхание сбилось, стало поверхностным, частым. Она замерла на секунду — и потом начала кончать.

Тело выгнулось так сильно, что я испугался — не сломается ли позвоночник. Она закричала — не застонала, не завыла, а закричала высоким, почти нечеловеческим голосом, уткнувшись лицом в подушку. Крик перешёл в визг, визг — в хрип, и всё это время её мышцы сжимались вокруг моего члена с такой силой, что я боялся, что меня вытолкнет наружу.

Она дрожала. Всё тело ходило ходуном — ягодицы, спина, плечи — мелкая, частая дрожь, которая не останавливалась. Из горла вырывались звуки, которых я никогда раньше не слышал — будто она плакала и смеялась одновременно.

Я замер внутри неё, не смея шевельнуться, чувствуя, как волны оргазма прокатываются по её телу, одна за другой, затухая медленно, нехотя.

Прошло, наверное, минуты две, прежде чем она обмякла. Рухнула лицом в подушку, раскинула руки в стороны и затихла. Только спина ещё вздрагивала — остаточные судороги.

Я осторожно вышел из неё. Она даже не пошевелилась.

— Тина,  — позвал я тихо.

Она повернула голову, посмотрела на меня мутными, совершенно пьяными глазами. Улыбнулась — криво, расслабленно, уголком губ.

— Ты жива там?  — спросил я.

— Не знаю,  — прошептала она хрипло:  — Кажется, я умерла. На пару минут.

Я лёг рядом, притянул её к себе. Она прижалась, уткнулась носом мне в шею, и я чувствовал, как её сердце колотится где-то под рёбрами, как она всё ещё мелко подрагивает.

•  •  •

Через несколько минут она приподнялась на локтях, посмотрела на меня. Глаза всё ещё мутные после того оргазма, но в глубине уже зажглась знакомая хитринка. Губы распухшие, прикушенные, на щеках размазалась тушь — плакала, когда кончала, или просто пот выступил, не разобрать. Она провела рукой 

по лицу, откинула свалившиеся на лоб волосы и улыбнулась той самой улыбкой.

— Иди в душ,  — сказала она хрипло:  — Я пока приду в себя.

Я наклонился, поцеловал её в уголок влажных губ, встал и пошёл в ванную.

Вода была горячей, почти обжигающей. Я стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как смывается пот, её слюна, запах секса, въевшийся в кожу. Член приятно ныл после долгого стояка — расслаблялся, опадал, но где-то в глубине уже чувствовал, что это не конец. Мылся с наслаждением, давая воде стекать по лицу, по груди, по ногам. Потом выключил воду, взял полотенце — махровое, большое, пахнущее ею и сыростью — и начал вытираться.

Когда я вышел из ванной, Тина лежала на тахте. Не спала — просто лежала на спине, раскинув руки, глядя в потолок. Тело расслабленное, ноги чуть раздвинуты, между ними всё ещё поблёскивает влага — моя сперма из первого раза давно вытекла, но осталось её собственное возбуждение. Она повернула голову, посмотрела на меня.

— Иди сюда,  — сказала тихо.

Я подошёл. Лёг рядом на спину, закинул руки за голову. Член ещё не стоял — отдыхал, прикрытый кожей, но я знал, что это ненадолго. Тина повернулась на бок, провела рукой по моей груди — вниз, по животу, к паху. Взяла в ладонь, сжала легонько, погладила большим пальцем головку.

— Он соскучился,  — улыбнулась она.

— По тебе — всегда!

Она хмыкнула, наклонилась и поцеловала меня в живот. Чуть выше пупка, потом ниже, ещё ниже, пока губы не коснулись головки. Она провела языком по стволу — снизу вверх, медленно, дразняще. Член дёрнулся, начал наливаться, подниматься. Она обвела языком головку по кругу, собрала выступившую прозрачную каплю, замерла на секунду, глядя на меня снизу вверх.

Это был тот самый благодарственный королевский минет, наша традиция, без которой не заканчивалась ни одна встреча. Она не спешила. Она смаковала. Брала медленно, опускаясь всё глубже, пока головка не коснулась горла. Замирала там на секунду, чувствуя, как пульсирует у неё во рту. Потом так же медленно выпускала, облизывала, дразнила, играла. Рукой гладила яйца, сжимала, перекатывала в ладони.

Я гладил её по голове, перебирал мокрые после душа волосы, смотрел, как она двигается. Она любила, когда я держал её за волосы — не сильно, просто направлял, задавал ритм. Иногда она брала глубже, почти до самого горла, и я чувствовал, как напрягаются мышцы, как она сдерживает рвотный рефлекс, как ей это нравится — чувствовать меня так глубоко.

— Тина,  — выдохнул я:  — Сейчас.

Она ускорилась. Задвигала головой быстрее, ритмичнее, рукой дрочила ствол в такт движениям губ. Я чувствовал, как поднимается волна — от яиц к основанию члена, оттуда к головке, горячая, неудержимая.

Я кончил ей в рот. Она почувствовала первым ударом — горячо, неожиданно много, и на секунду замерла, но сразу задвигалась снова, ритмично сжимая губами пульсирующий член. Сперма заполняла рот — она не глотала сразу, держала, позволяя растекаться по языку, по нёбу, смешиваться со слюной. Потом потекла — из уголка губ тонкой струйкой по подбородку вниз, на грудь.  

Белое пятно расползлось по коже, тягучая нитка повисла между подбородком и ключицей. Она не вытирала, не останавливалась, продолжала работать языком, собирая остатки. Член дёргался уже мельче, реже, последние капли вытекали почти невидимо — она слизывала их, высасывала дочиста.

Только когда я обмяк, когда последние судороги стихли, она медленно выпустила член. Облизнула губы, провела языком по головке — уже без спешки, для удовольствия. Потом села, глядя на меня.

Губы влажные, блестящие. Подбородок в разводах, на груди — белое пятно, которое медленно стекает к животу. Она провела пальцем по груди, собрала то, что стекло, поднесла к глазам, разглядывая тягучую каплю на подушечке. Белая, густая, с перламутровым отливом в свете лампы.

Улыбнулась. Отправила в рот. Прикрыла глаза на секунду, смакуя.

— Хорошая сегодня порция,  — сказала просто.

Я притянул её к себе, поцеловал в губы — чувствуя на них свой собственный вкус, солоновато-горьковатый, знакомый. Она отвечала на поцелуй, не морщась, не спеша вытереться. Ей нравилось целоваться после минета — говорила, что это интимно, что так она чувствует меня даже глубже, чем когда я внутри.

Тина уткнулась носом мне в шею, прижалась всем телом. Мы лежали, обнявшись, и я чувствовал, как медленно уходит последнее напряжение, как по телу разливается та особенная, глубокая усталость, которая бывает только после хорошего секса. Член приятно ныл, опавший, опустошённый, удовлетворённый.

За окном совсем стемнело. Липы шумели под ветром, где-то во дворе мяукали кошки, в соседней квартире играла тихая музыка — латышское радио, какая-то старая эстрада. Тина дышала ровно, глубоко, засыпала.

Я смотрел в потолок с лепниной, слушал её дыхание, вспоминал, как мы познакомились, как первый раз пришли сюда, как всё начиналось. Уже год. Много или мало — непонятно. Но каждый вторник и четверг я возвращался сюда, к ней, к этому телу, к этим глазам, к этому голосу.

•  •  •

— Во вторник?  — спросила Тина, прижимаясь щекой к моей груди. Её палец лениво вычерчивал круги у меня на животе, спускаясь всё ниже, к тому месту, которое после двух оргазмов пока отдыхало, но уже начинало подавать признаки жизни.

— В этот не получится,  — я вздохнул, запуская руку в её волосы:  — В понедельник до конца недели в Москву. Выставка строительной техники.

Она замерла. Палец остановился. Потом она подняла голову и посмотрела на меня — глаза уже не сонные, а острые, как у кошки, заметившей мышь.

В Москву, значит,  — протянула она. Голос стал чуть ниже, чуть тягучее.

— Именно.

— И надолго?

— До пятницы.

Она села на тахте, подобрав под себя ноги. Красный халат распахнулся, открывая грудь, живот, бёдра, но она даже не заметила — вся её внимание была прикована ко мне.

— Стас.

— Тина.

— Ты там смотри мне.

— В каком смысле?

Она подалась вперёд, упёрлась пальцем мне в грудь. Ноготь, накрашенный бледно-розовым, оставил белую полоску на коже.

— В прямом. Там эти... москвички. Они же все как на подбор — худые, накачанные губы, ноги от ушей. Ходят по выставкам, строят глазки командировочным. А ты у меня — видный, успешный, с деньгами. Для них ты 

как лакомый кусочек.

— Тина...

— Я серьёзно, Стас!  — она уже не шутила. В голосе звенели металлические нотки, те самые, которые я знал слишком хорошо:  — Я же знаю эти выставки. Банкеты, фуршеты, знакомства. А вечером в гостинице скучно, выпил немного — и готово дело.

Я молчал, глядя на неё. Она прищурилась.

— И вот что я тебе скажу,  — она понизила голос, глядя мне прямо в глаза:  — Ты даже не думай, что я не узнаю. Я сразу почувствую. Мгновенно. Даже если ты просто посмотришь на кого-то не так. Даже если просто подумаешь. Я пойму.

— Телепатия?

— Не смейся. Я серьёзно. У меня на это нюх. И если ты там...  — она замялась, подбирая слово:  — Если ты мне там изменишь, я это почувствую. И тогда не знаю, что с тобой сделаю!

Она смотрела на меня в упор, и в этих серо-голубых глазах не было ни капли игры. Только холодная, спокойная решимость.

— Тина,  — я взял её за руку, поднёс к губам, поцеловал пальцы:  — Я еду туда работать. Смотреть технику, договариваться о поставках, жать руки партнёрам. Всё. Никаких банкетов до утра, никаких фуршетов, ничего. Только работа и гостиница.

— И ты будешь один в номере.

— Один.

— С телевизором.

— С телевизором.

— И с минибаром.

— Тина, я не пью в командировках.

— Ладно,  — сказала она:  — Верю. Но смотри мне.

— Я понял.

— Повтори.

— Если я там изменю, ты сразу поймёшь. Почувствуешь. Даже если просто посмотрю.

— Хорошо,  — она кивнула, удовлетворённая:  — Запомнил?

— Запомнил.

Она ещё несколько секунд смотрела мне в глаза — проверяла, искала что-то там, в глубине. Потом улыбнулась, чмокнула меня в губы и легко соскочила с тахты.

— Пойду в душ,  — сказала она, подбирая с пола свой красный халат:  — Завтра с утра в академию, курсовую сдавать.

— Иди.

Она ушла в ванную. Я слышал, как зашумела вода, как она напевала что-то себе под нос — уже привычный ритуал. А сам лежал на тахте, глядя в потолок, и прокручивал в голове наш разговор. "Сразу почувствую" — надо же такое придумать. Но с ней никогда не поймёшь, шутит она или всерьёз.

Минут через десять вода стихла. Тина вышла из ванной уже одетая — в джинсах, тонком свитере, с чуть влажными волосами, собранными в небрежный пучок. От неё пахло гелем для душа и свежестью, но это был уже запах прощания.

— Я готова,  — сказала она.

Я встал, подошёл к ней, обнял. Поцеловал в макушку, в висок, в уголок губ.

— Я буду скучать,  — сказал я.

— Я тоже. Но помни: я всё чувствую.

Она улыбнулась, чмокнула меня в ответ и выскользнула в прихожую. Я слышал, как она одевается, как звенит ключами, как открывается входная дверь.

Дверь хлопнула. Шаги затихли внизу. Я остался один.

Некоторое время я просто стоял посреди комнаты, прислушиваясь к тишине. Потом вздохнул и пошёл в душ.

В ванной ещё пахло ею — гелем для душа, шампунем, чем-то тёплым, женским. Я включил воду — горячую, почти обжигающую. Стоя под струями, я тщательно мылся, смывая с себя всё:  

её запах, наши запахи, пот, слюну, сперму — всё, что могло бы выдать меня дома. Мылся долго, с мылом, с гелем, снова с мылом. Тёр кожу мочалкой, пока она не стала красной.

Выключив воду, я взял полотенце — чистое, из шкафа — и вытерся насухо. Потом открыл шкафчик над раковиной, где стояли мои вещи. Достал флакон одеколона — своего постоянного, которым пользовался каждый день. Тот самый запах, к которому привыкли дома, к которому привыкла жена. Щедро брызнул на шею, на грудь, на запястья. Вдохнул — привычно, спокойно. Запах Тины исчез, перебитый моим собственным.

Я вернулся в комнату. Сменил испачканную простыню. Осмотрелся — не осталось ли чего. На тахте лежала подушка со следами её волос. Я стряхнул их, растелил покрывало. Проверил пол — ни серёжек, ни заколок, ничего. Всё чисто.

Потом подошёл к шкафу. Открыл дверцу.

Внутри, на левой стороне, на плечиках висел её красный халат с золотыми иероглифами — тот самый, что я привёз из Пекина. Я аккуратно снял его, провёл рукой по шёлку, вдохнул запах — её запах, въевшийся в ткань. Повесил в самый дальний угол, за другие вещи, чтобы не бросался в глаза.

А справа, на тех же плечиках, ждали своего часа другие халаты

Завтра пятница. В три часа сюда придёт Таня. Мы знакомы месяца два, встречались уже раза четыре. Молодая, весёлая, совершенно не ревнивая — ей всё равно, есть у меня кто-то ещё или нет. У неё самой муж и дочка, ей нужен просто отдых, просто секс, просто возможность побыть не матерью и не женой, а просто женщиной. С ней легко. С ней не надо прятать халаты в шкаф.

Но сегодня была Тина. И халат её теперь висел в самом дальнем углу, дожидаясь следующего вторника.

Я закрыл дверцу шкафа, обвёл комнату взглядом — чисто, прибрано, никаких следов. Только запах моего одеколона витал в воздухе — ровно тот, с которым я приеду домой.

Оделся — рубашка, джинсы, куртка. Проверил ключи, телефон, кошелёк. Выключил свет в комнате, в прихожей. На пороге задержался на секунду, прислушиваясь к тишине.

Где-то внизу мяукала кошка. Липы шумели за окном. Квартира дышала спокойно, ровно, как всегда.

Я вышел, запер дверь и начал спускаться по чугунной лестнице вниз. В голове уже крутились мысли о завтрашнем дне: встреча с Таней, потом суббота, потом воскресенье, а в понедельник утром — самолёт в Москву. Выставка. Деловые встречи. Новые люди.

И её слова, которые почему-то застряли в голове:

"Я сразу почувствую, если ты мне там изменишь"

Глупости, конечно. Но на всякий случай я решил, что в Москве буду осторожен. Мало ли. Вдруг и правда почувствует.

Я усмехнулся своим мыслям, сел в машину и выехал со двора.

•  •  •

Спонтанное решение

Самолёт приземлился в Домодедово в понедельник утром. Багаж, такси, пробки — всё как обычно. Москва встретила серым небом, мокрым снегом и той особенной суетой, которая здесь не затихает никогда.

Апартотель, который порекомендовал знакомый, оказался именно таким, как обещали: уютный, тихий, в десяти минутах от метро, но на улице, где почти нет машин. Сталинский дом 

с высокими потолками, свежий ремонт, большая кровать, кухонный уголок и кондиционер, который почти не шумит. Консьержка — полная женщина лет пятидесяти, с золотыми зубами и цепким взглядом — выдала ключи, показала, где завтракают, и многозначительно поинтересовалась, надолго ли я.

Я бросил вещи, умылся и сразу поехал на выставку.

До самого вечера — встречи, переговоры, стенды, каталоги, визитки. Строительная техника, новые модели экскаваторов, кранов, погрузчиков. Китайцы, немцы, наши. Кофе литрами, минералка без газа, бутерброды на бегу. Я нырял в эти разговоры, как в работу, и к пяти часам уже чувствовал, что голова гудит.

Обедал с партнёрами из Таллинна — плотно, основательно, с водкой и горячим. Хорошие мужики, своя производственная база, обсуждали поставки на следующий год. Разошлись довольные друг другом.

К шести вечера я выполз с выставки, поймал такси и назвал адрес апартотеля.

Консьержка встретила меня понимающим взглядом.

— Устали,  — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Есть немного.

— А может,  — она понизила голос, хотя в холле никого не было,  — девушку на ночь заказать? Есть хорошие, проверенные. Не дорого.

Я покачал головой.

— Спасибо, не надо, устал и завтра с утра на выставку.

— Ну, смотрите,  — она не настаивала, но в руках у неё откуда-то появилась глянцевая брошюра:  — На всякий случай возьмите. Тут фотки, цены. Агенство приличное, наши ребята возят. Если что, я помогу.

Я взял брошюру скорее из вежливости, чем из интереса. Сунул в карман куртки и пошёл к лифту.

В номере первым делом — душ. Горячий, долгий, почти обжигающий. Стоял под струями, закрыв глаза, и чувствовал, как уходит день, как расслабляются мышцы, как тает напряжение. Минут десять, наверное. Потом махровый халат — здесь, кстати, тоже был, белый, пушистый — и в комнату.

Достал купленный в супермаркете рядом с отелем коньяк, армянский, пятизвёздочный. Плеснул в стакан граммов пятьдесят, сел в кресло у окна. За окном — тихий двор, редкие фонари, мокрый снег. Москва гудела где-то далеко, здесь было спокойно.

Ужинать не хотелось — обед с таллиннскими был плотным, до сих пор чувствовалось. Я просто сидел, пил коньяк маленькими глотками, смотрел на снег и ни о чём не думал.

Вспомнил про Володю. Набрал.

— Стас!  — заорал мой бывший однокурсник в трубку:  — Ты в Москве?

— С утра уже.

— Чёрт, я в Питере,  — голос его погрустнел:  — До среды вечера. Давай тогда в четверг встретимся?

— Давай.

— Ты где остановился?

Я назвал апартотель.

— О, знаю,  — оживился Володя.  — Хорошее место. Там консьержка, тётка с золотыми зубами, она тебе предложит...

— Предложила уже.

— И что?

— Отказался.

— Зря,  — Володя хмыкнул:  — У них там девочки огонь. Я проверял. Но дело твоё. Ладно, в четверг созвонимся. Отдыхай.

— Ага.

Я отключился, отхлебнул ещё коньяка.

Телевизор работал фоном — какой-то боевик, я даже не вникал. Сидел, смотрел на экран, пил. Коньяк разгонял кровь. Я налил ещё.

И тут мой взгляд упал на куртку, висевшую на стуле. Из кармана торчал уголок брошюры.

Я достал. Развернул.

Глянцевые страницы, цветные фотографии. Девушки — блондинки, брюнетки, рыжие. В белье, без белья, в соблазнительных позах.

Цены — почасовая, на ночь, с выездом. Описания — "модельная 

внешность", "классический массаж", "индивидуалка", "без комплексов". Телефон крупным шрифтом внизу каждой страницы.

Я листал медленно, разглядывая каждую фотографию. Коньяк приятно грел изнутри, голова была лёгкой, а член — он пока просто отдыхал, но где-то в глубине уже шевелился интерес.

Одна брюнетка в кружевном белье — длинные волосы, тонкая талия, грудь второго размера. Похожа на Тину? Нет, Тина светлая. Но что-то в глазах...

Другая — рыжая, с веснушками, в чулках. Совсем другая.

Третья — блондинка, пышные формы, большая грудь. Тоже красиво, но не цепляет.

Я листал дальше. Коньяк делал своё дело — приятное тепло разливалось по телу, расслабляло, убирало последние барьеры. В паху стало горячо, член шевельнулся, приподнялся, упираясь в махровую ткань халата.

Стоп.

Я замер на одной фотографии.

Девушка с фотографии смотрела прямо в объектив — и сквозь него, в меня. Тёмные, чуть раскосые глаза, разрез которых выдавал породу. Не славянка. Определённо азиатская кровь — казашка или киргизка, может, даже монголка. Высокие скулы, смуглая кожа, губы — полные, но с чётким контуром. Чёрные, как смоль, длинные волосы спадали на плечи, закрывая острые ключицы.

Я таких близко не видел никогда. В Риге с азиатками туго — ну, может, пара студенток в университете, пара туристок, но чтобы так... Чтобы такое лицо, такая порода. Это было что-то экзотическое, непривычное, манящее.

Тело угадывалось под бельём — красивым, явно дорогим, не из дешёвых секс-шопов. Чёрный кружевной бюстгальтер, полупрозрачный, скрывал ровно настолько, чтобы разжигать воображение. Грудь угадывалась аккуратная, с тёмными сосками, которые отчётливо проступали сквозь тонкое кружево. Талия — тонкая, переходящая в широкие бёдра, обтянутые такими же кружевными трусиками-стрингами. На бёдрах — чулки с поясом, чёрные, ажурные, контрастирующие со смуглой кожей. Длинные ноги, стройные, с аккуратными коленями и тонкими лодыжками.

Она стояла вполоборота, чуть прогнувшись, рука на бедре — поза опытной модели, умеющей показать товар лицом. Но в глазах не было пустоты, которая часто встречается на таких фотографиях. Там был вызов. И интерес.

Я смотрел на неё и чувствовал, как член наливается окончательно, встаёт колом, требуя внимания. Под халатом уже не скрыть — стоял твёрдо, нагло, пульсируя в такт сердцу.

Описание под фото: "Алина, 22 года. Индивидуалка. Выезд к клиенту. Классика, массаж, всё в презервативе. Без ограничений. Метро Динамо".

И цены, мелким шрифтом внизу:100 долларов в час, 150 — два часа, 300 — ночь.

Я перечитал дважды. Для Москвы — смешно дёшево. Для такой красоты — тем более. В Риге за такие деньги можно снять разве что тётку с вокзала, а тут... Тут азиатская принцесса с раскосыми глазами и телом, от которого у меня уже встал.

Я смотрел на фотографию и прикидывал. Час — это мало. Только раздеться, познакомиться, разогреться — и всё. Два часа — уже нормально. Можно не спешить, попробовать всё, что она умеет. Ночь... Ночь — это вообще сказка. Но ночью надо спать, завтра на выставку с утра.

Хотя плевать на выставку. Если она такая же в жизни, как на фото — я готов опоздать.

Член дёрнулся, требуя действий. Я провёл рукой по халату, сжал — твёрдый, горячий, из-под головки уже выступила прозрачная капля, пропитавшая 

ткань. Пульсация отдавала в низ живота, в яйца, требовала разрядки.

Телефон лежал на столике. Тяжёлый, чёрный, молчаливый.

Я смотрел на него минуту. Может, две. Коньяк приятно шумел в голове, убирая последние сомнения.

Вспомнил Тину. Её голос в голове: "Я сразу почувствую, если ты мне там изменишь".

Чушь. Бабские сказки.

Тина со своей мистикой — это где-то далеко, в другой жизни. А здесь — Москва, ночь за окном, мокрый снег и фотография девушки с раскосыми глазами, от которой стояк уже не скрыть.

Я взял телефон. Набрал номер с брошюры.

Трубку сняли после второго гудка. Голос был женский, низкий, с лёгкой хрипотцой и профессиональной ласковостью, от которой сразу стало понятно — это не индивидуалка, а диспетчер. Агенство.

— Добрый вечер,  — сказала она:  — Чем могу помочь?

— Добрый,  — ответил я, и голос чуть сел от волнения — глупо, вроде не мальчик уже:  — Алину можно?

— Какую Алину?

— С брошюры. Алина, брюнетка, раскосые глаза.

— Ах, эту Алину,  — в голосе диспетчерши появилась лёгкая усмешка:  — Популярная девочка. Да, можно. На сколько?

Я открыл рот, чтобы сказать "на два часа". Это было разумно. Два часа — и спать, завтра на выставку.

Но член дёрнулся снова, горячий, настойчивый, и язык сам себя опередил:

— На ночь.

Пауза. Диспетчер, кажется, улыбнулась на том конце.

•  •  •

Скинул халат, в котором был после душа, и начал одеваться — свежая рубашка, джинсы, носки. Всё-таки встречать незнакомую девушку в халате как-то несолидно.

Ровно через час — минута в минуту, как обещали — в дверь позвонили. Один короткий звонок, чёткий, деловой.

Я подошёл к двери, рука на ручке замерла на секунду. Открыл.

Она стояла в коридоре — живая, настоящая, не фотография.

Чёрное длинное пальто до колен, распахнутое, под ним — короткое платье, облегающее фигуру так, что видно каждый изгиб. Высокие сапоги на каблуках, чёрные, матовые. Волосы рассыпаны по плечам — длинные, чёрные, влажные от снега, блестят в свете лампы. Несколько снежинок ещё таяли на них, стекали каплями на пальто.

Я поднял взгляд к лицу.

Высокие скулы, острые, породистые. Глаза — тёмные, чуть раскосые, с длинными ресницами, смотрят прямо, не отводя взгляда. Губы — полные, чётко очерченные, тронутые тёмной помадой. Кожа — смуглая, тёплая, с золотистым отливом.

— Алина,  — сказала она. Голос низкий, с лёгким, едва уловимым акцентом — восточная певучесть, от которой по коже мурашки.

— Заходи,  — я отступил в сторону.

Она вошла, огляделась быстрым взглядом. Прихожая, вешалка, зеркало. Скинула сапоги, оставшись в чулках — чёрных, ажурных, до середины бедра. Пальто полетело на крючок.

Под пальто оказалось именно то платье, что я видел на фотографии. Чёрное, облегающее, с глубоким вырезом, открывающим грудь. Тонкая талия, переходящая в широкие бёдра. Длинные ноги в чулках блестели в свете лампы.

— Проходи в комнату,  — сказал я.

Она прошла, осмотрелась. В комнате было тепло, горел только ночник на тумбочке, за окном падал снег.

— Коньяк будешь?  — спросил я, показывая на бутылку.

— Можно.

Я налил две рюмки. Одну протянул ей. Она взяла тонкими пальцами с аккуратным маникюром — тёмно-вишнёвый лак, длинные ногти. Сделала маленький глоток, не сводя с меня глаз. Провела языком по губам, снимая каплю.

— Вы 

один?  — спросила.

— Один.

— Хорошо.

Она допила коньяк, поставила рюмку. Я достал из кармана приготовленные триста долларов, положил на столик. Она даже не посмотрела на деньги — только кивнула.

— Я в душ,  — сказала она.

Она встала, прошла в ванную. Дверь закрылась, зашумела вода.

Я остался один. Посидел в кресле, посмотрел в окно на снег, прислушиваясь к звукам воды. Член в джинсах уже наливался, предвкушая. Я расстегнул молнию, ослабил давление, но снимать джинсы не стал — ещё не время.

Минут через пять вода стихла. Дверь открылась, и она вышла.

Завёрнутая в большое махровое полотенце, с влажными волосами, рассыпанными по плечам.

Она опустилась в кресло у окна. То самое, в котором я только что сидел. Закинула ногу на ногу, полотенце задралось, открывая длинные смуглые бёдра почти до самого верха. Откинулась на спинку, глядя на меня из-под ресниц.

Я встал, прошёл в ванную. Разделся, подошёл к раковине, пустил тёплую воду и просто сполоснул член — для свежести, для надёжности. Вытерся мягким полотенцем, накинул белый махровый халат — гостиничный, пахнущий свежестью. Выдохнул и толкнул дверь в комнату.

Кресло у окна было пусто. Полотенце небрежно брошено на спинку.

Я перевёл взгляд на кровать.

Она лежала под одеялом. Укрылась до самого подбородка, только тёмные волосы разметались по подушке, влажные после душа, блестящие в свете ночника. Глаза её были открыты — смотрели на меня, на халат, на мокрые волосы.

— А ты уже забралась.

— Замёрзла. Там за окном снег, между прочим.

Я стоял рядом, глядя на неё сверху вниз. Халат распахнулся на груди, член уже упирался в ткань, нагло, требовательно. Она смотрела туда и улыбалась уголком губ.

— Не хочешь вылезти?  — спросил я:  — Показаться?

— А надо?

— Я думал, мы не под одеялом будем. Хотелось на тебя посмотреть, как следует.

— Надо было раньше говорить,  — она усмехнулась:  — Теперь я уже уютно устроилась.

— Значит, придётся самому.

Я протянул руку, взялся за край одеяла у её плеча. Она не двигалась, не помогала, не мешала — просто лежала и смотрела. В глазах — всё та же лёгкая усмешка, смешанная с ожиданием.

Я потянул.

Одеяло медленно поползло вниз.

Сначала открылись ключицы — острые, с ямочками у основания шеи, кожа ещё влажная после душа, блестит в полумраке. Потом грудь — небольшая, но упругая, с широко расставленными сосками. Они уже затвердели, стали тёмно-розовыми и смотрели прямо в потолок, напряжённые, ждущие прикосновения. Сама грудь, даже в положении лёжа, сохраняла форму — аккуратные полушария, лишь чуть тронутые силой тяжести.

Я потянул дальше — одеяло сползло на живот. Плоский, гладкий, с выступающими тазовыми косточками, которые перекатывались под кожей при каждом её дыхании. Тонкая тёмная дорожка волос тянулась от пупка вниз, исчезая там, где одеяло ещё скрывало самое главное.

Я отдёрнул одеяло до конца, отбросил в сторону.

Она лежала передо мной — вся, без остатка, без утайки.

Смуглая кожа с золотистым отливом светилась в тёплом свете абажура, живая, настоящая. Ни грамма лишнего, но и не костлявая — та самая плотная упругость, от которой перехватывает дыхание. Тонкая талия, широкие бёдра с плавным, женственным переходом.

Ноги длинные,  

стройные, с изящными лодыжками. На одной — тонкий золотой браслет, который блеснул, когда она чуть шевельнулась.

Она лежала неподвижно, позволяя себя разглядывать. В глазах — ни тени стеснения. Только лёгкая усмешка, лёгкий вызов и ожидание.

— Ну что,  — сказала она тихо:  — Насмотрелся?

Я не ответил. Скинул халат на пол, лёг рядом, притянул её к себе.

Кожа к коже. Горячая, гладкая, влажная после душа. Её запах — гель для душа, смешанный с тем восточным ароматом, который не смылся, а только стал мягче, интимнее.

Она повернула голову, посмотрела мне в глаза. Вблизи эти раскосые глаза были ещё красивее — длинные ресницы, радужка почти чёрная, сливающаяся со зрачком. Губы её чуть приоткрылись, и на секунду мне безумно захотелось её поцеловать. Впиться в эти полные, тёплые губы, почувствовать её язык, её дыхание.

Но я знал правило. С проститутками не целуются. Это слишком интимно, слишком по-настоящему. С ними — только тело, только платное удовольствие. Без поцелуев.

Я отвёл взгляд от её губ и скользнул рукой по её боку.

Кожа под пальцами была тёплой, бархатистой, с едва заметными мурашками — она тоже чувствовала это прикосновение. Я провёл ладонью вверх, от талии к груди, чувствуя, как под рукой перекатываются мышцы, как напрягается живот.

Она выдохнула, чуть прогнулась, подаваясь навстречу.

Я сжал её грудь — она поместилась в ладони целиком, упругая, тяжёлая, с твёрдым соском, который упёрся мне в центр ладони. Я накрыл его пальцами, сжал, покатал между пальцами. Она закусила губу, прикрыла глаза.

Я опустил руку ниже, по животу, к бёдрам. Широкие, крутые, они словно созданы для того, чтобы их сжимать. Я сжал, впился пальцами в упругую плоть, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы. Она приподняла бедро, раздвигая ноги, открываясь.

Я скользнул рукой между ног.

Там было горячо, влажно, готово. Пальцы сразу утонули в скользкой глубине, и она выдохнула мне в плечо, выгнулась, подаваясь навстречу. Я ввёл пальцы глубже, чувствуя, как стенки сжимаются, пульсируют.

— Ты уже готова,  — сказал я.

— Давно,  — ответила она, и в голосе её была усмешка.

Я убрал руку, сел на кровати. Потянулся к тумбочке, где аккуратной стопкой лежали три запечатанных презерватива. Она подготовилась — молодец.

Я взял один, разорвал упаковку, вытащил. Она следила за моими движениями, приподнявшись на локтях. Глаза блестели, грудь тяжело вздымалась.

— Помочь?  — спросила.

— Сам.

Я раскатал презерватив по члену — тугой, плотный, но член стоял так, что даже резина не мешала. Потом повернулся к ней, притянул за бёдра, берясь за дело.

Она лежала, раздвинув ноги, открываясь вся. Чёрный треугольник, влажные губы, тёмные соски на смуглой коже. Красивая. Чертовски красивая.

Я вошёл в неё сразу, одним движением, до конца.

Она выдохнула — глубоко, протяжно, запрокидывая голову так, что чёрные волосы рассыпались по подушке. Внутри было горячо. Не просто тепло, а обжигающе горячо, будто кровь у неё текла быстрее обычного. Туго — стенки сжались вокруг члена сразу, плотно, как будто не хотели пускать. И влажно — скользко до невозможности, так что член вошёл легко, несмотря на туготу.

Я замер на секунду, привыкая к ощущению. Совсем 

другое, чем с Тиной, чем с Таней. Узкая, плотная, с непривычной текстурой стенок — они будто ребристые, что ли? Или мне просто казалось от возбуждения. Я стоял по колено в ней, чувствуя, как пульсирует внутри, как сжимается вокруг члена в такт сердцебиению. Боже, как хорошо. Как невыносимо, до дрожи в коленях хорошо.

Я начал двигаться. Сверху, глядя ей в лицо, на эти раскосые глаза, которые смотрели на меня из-под полуопущенных ресниц. Она не отводила взгляда ни на секунду — смотрела прямо, и в этом было что-то завораживающее, будто она видела меня насквозь, будто знала, чего я хочу, ещё до того, как я сам это понимал. От этого взгляда у меня внутри всё переворачивалось.

Ритм я задавал сам. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, чувствуя, как стенки раздвигаются, сжимаются, засасывают. Потом быстрее, глубже, вбиваясь в неё так, что кровать начала поскрипывать в такт. Каждый толчок отдавался во мне самом — от головки члена до самого позвоночника, до затылка. Я тонул в этих ощущениях.

Она постанывала, покусывала губу, иногда проводила языком по нижней губе — влажно, медленно, дразняще. Грудь её покачивалась в такт моим движениям, соски — тёмные, твёрдые — смотрели в потолок, и я наклонялся, ловил их ртом, посасывал, чувствуя, как она выгибается навстречу. Вкус её кожи — необычный, пряный, с нотками того восточного аромата — сводил с ума.

Руки её скользнули мне на бёдра, сжали, направляя. Ногти — длинные, тёмно-вишнёвые — впились в кожу, оставляя белые полоски. Боль была приятной, будто током ударило.

— Перевернись,  — сказал я хрипло.

Она послушно перевернулась, встала на четвереньки, прогнула спину, отставив зад. Смуглые ягодицы, крутые, упругие, с ямочками по бокам. Я раздвинул их руками, любуясь открывшимся видом — влажная, раскрытая щель, тёмная от возбуждения, и маленький розовый анус выше. Красота какая. Не верилось, что это всё мне, что я могу это трогать, видеть, чувствовать.

Я взял член в руку, провёл головкой по влажным губам, собирая смазку. Приставил к входу и вошёл сразу, глубоко, до конца.

Она глухо выдохнула в подушку.

Эта поза позволяла войти ещё глубже. Я чувствовал, как упираюсь головкой в самую глубину, как стенки сжимаются вокруг члена пульсирующими волнами. Я сжимал её бёдра, раздвигал ягодицы, глядя, как член входит и выходит, влажный, блестящий от её соков. Зрелище было завораживающим — мой член, её тело, их соединение.

Шлепки кожи о кожу — влажные, ритмичные. Её приглушённые стоны. Моё хриплое дыхание. Скрип кровати. Всё смешалось в один звук, заполнивший комнату, и я был частью этого звука, этого ритма, этого безумия.

Я чувствовал, что приближаюсь, но сдерживался. Хотелось попробовать ещё одну позу. Хотелось растянуть это удовольствие, запомнить каждое мгновение.

Я вышел из неё, сел на край кровати, откинувшись на подушки. Член стоял твёрдо, налитой, мокрый, блестящий в свете ночника. Презерватив плотно облегал, и я чувствовал каждый миллиметр этой резиновой оболочки, но даже она не могла притупить ощущений.

Она поняла без слов. Повернулась, подползла ко мне на коленях и оседлала.

Наездница.

Она опускалась 

на меня медленно, сама направляя член рукой, сама регулируя глубину. Когда вошла до конца — замерла на секунду, прикрыв глаза, давая себе привыкнуть. А я смотрел на неё и не мог поверить, что это происходит со мной. Эта невероятная, экзотическая красота — сейчас на мне, во мне, вокруг меня.

Потом начала двигаться.

Сначала медленно — покачивая бёдрами, потираясь о меня, находя тот ритм, который нравится ей. Потом быстрее, почти неистово, вбиваясь сверху так, что её грудь подпрыгивала, хлестала по моему лицу.

Я смотрел на неё снизу вверх. На её смуглое тело, блестящее от пота. На грудь, мелькающую перед глазами. На раскосые глаза, прикрытые от удовольствия, с длинными ресницами, бросающими тени на скулы. Губы её были приоткрыты, из горла вырывались низкие, гортанные звуки — не стоны даже, а что-то среднее между пением и криком. Боже, какая же она красивая. Какая же она сейчас...

Руки мои лежали на её бёдрах — широких, крутых, упругих. Я сжимал их, направлял, но она уже сама знала, как надо. Она брала от меня всё, что хотела, и я отдавал, счастливый отдавать.

Кончили мы почти вместе.

Я почувствовал, как напряглись её мышцы внутри, как они начали пульсировать вокруг члена мелкими, частыми волнами. Она замерла на секунду, запрокинув голову, открыв рот в беззвучном крике, а потом закричала — громко, хрипло, срываясь на визг.

И я кончил следом.

Член дёрнулся раз, другой, третий — сперма толчками выплёскивалась в презерватив, заполняя тёплую резиновую ёмкость. Я чувствовал, как пульсирует головка, как по стволу пробегают судороги, как сжимаются яйца, выжимая последние капли. Ощущение было настолько острым, настолько всепоглощающим, что на секунду я перестал понимать, где я, кто я, что со мной.

Это длилось несколько секунд, но казалось вечностью.

Потом всё стихло.

Она обмякла, рухнула мне на грудь, тяжело дыша. Я обнял её, чувствуя, как по её спине бежит дрожь, как колотится сердце где-то под рёбрами. Кожа к коже, мокрая от пота, горячая, живая. Такая живая.

Мы лежали так минуту, две. Я гладил её по спине, по влажным волосам, вдыхал её восточный запах.

Потом она слезла, легла рядом. Я стянул презерватив — тяжёлый, тёплый, полный — завязал узлом и бросил на пол, туда же, где уже валялся скомканный халат.

Откинулся на подушку, закрыл глаза.

В голове шумело. Коньяк, выпитый за вечер, давал о себе знать — приятное тепло разливалось по телу, смешиваясь с усталостью. Перелёт с утра, бесконечный день на выставке, сотни рукопожатий, десятки разговоров, плотный обед с партнёрами из Таллинна — водка, горячее, бесконечные тосты. А теперь эта разрядка, этот сумасшедший секс с незнакомой девушкой, от которой пахло востоком.

Тело налилось свинцовой тяжестью. Веки слипались, будто их намазали клеем.

Я посмотрел на тумбочку. Там, на полированной поверхности, рядом с пустой рюмкой и початой бутылкой коньяка, всё ещё лежали два запечатанных презерватива. Маленькие квадратные упаковки, белые, с красной надписью. Ждали своей очереди.

Я перевёл взгляд на неё. Она лежала рядом, тёплая, гладкая, с влажными волосами, разметавшимися по подушке. Глаза её были открыты — 

смотрела на меня, на потолок, снова на меня. Улыбалась уголком губ.

— Ты чего?  — спросила она:  — Засыпаешь?

— Устал,  — выдохнул я. Голос прозвучал утомлённо:  — Извини. Перелёт, выставка, обед этот... Вырубает просто.

Я с трудом разлепил веки, повернул голову к ней. Она лежала рядом, тёплая, гладкая, с влажными волосами, разметавшимися по подушке. Глаза её были открыты — смотрели на меня спокойно, без обиды, без разочарования. Профессиональный взгляд человека, который видел всякое.

— Слушай,  — сказал я, проглатывая зевоту:  — Выбор за тобой. Можешь остаться до утра, поспать здесь. Я вырублюсь и до утра не встану. Или можешь уходить, если хочешь. Я пойму.

Она помолчала секунду, глядя на меня. Потом улыбнулась — той самой лёгкой, понимающей улыбкой.

— Пожалуй, поеду,  — сказала она:  — Позвоню, за мной заедут.

— Как хочешь.

Она села на кровати, потянулась — длинная, гибкая, смуглая кожа блеснула в свете ночника. Я смотрел на неё сквозь пелену усталости и думал, какая же она всё-таки красивая. Жаль, что сил уже нет совсем.

Она встала, подошла к креслу, где висело её платье. Надела — чёрное, облегающее, застегнула молнию сзади одним ловким движением. Потом чулки, сапоги. Я наблюдал за этим сквозь полузакрытые веки, как в тумане.

Перед уходом она подошла к тумбочке. Взяла два оставшихся презерватива — маленькие квадратные упаковки, белые, с красной надписью — и сунула их в сумочку. Заметила мой взгляд, усмехнулась.

— Пригодятся,  — сказала просто.

Я кивнул.

Она подошла к кровати, наклонилась, чмокнула меня в щёку — сухими, тёплыми губами.

— Ты хороший,  — сказала она:  — Высыпайся.

— Спасибо. Ты тоже... была невероятной.

Она улыбнулась, выпрямилась, подхватила пальто с вешалки и вышла в прихожую. Я слышал, как она обувается, как щёлкает замок сумочки, как открывается входная дверь.

— Пока,  — донеслось уже с порога.

Я хотел ответить, но язык уже не слушался.

Дверь захлопнулась.

Я дождался щелчка замка и выдохнул. Последнее усилие воли, последнее, что удерживало меня на плаву — и вот оно кончилось.

Сознание поплыло сразу, как только я перестал бороться.

Тёплая, тягучая темнота накрыла с головой. Ни мыслей, ни снов, ни звуков. Только где-то далеко-далеко, на самой границе, ещё мелькали смутные образы — раскосые глаза, смуглая кожа, чёрные волосы на подушке, два маленьких квадратика на тумбочке, которые она забрала с собой.

•  •  •

Пятый размер

Вечером, после второго дня выставки, я вернулся в отель уже не таким вымотанным, как вчера. Но ноги всё равно гудели — находился по павильонам изрядно, несколько километров между стендами, бесконечные коридоры "Экспоцентра", эскалаторы вверх-вниз. Шесть вечера, за окнами Москва сумерничала, фонари зажигались один за другим, разливая по мокрому асфальту оранжевые лужи.

Снег всё сыпал и сыпал — крупный, мокрый, красивый, совсем не похожий на рижский, более сухой и колючий. Здесь он падал медленно, тяжело, будто нехотя укрывал город.

Я скинул ботинки у порога, развалился в кресле, вытянув ноги на пуфик. Телевизор включил, выключил — тоска. По всем каналам одно и то же: ток-шоу, сериалы, новости про политику. Коньяк наливать не хотелось — рано, да и вчерашний перебор ещё отдавался лёгкой тяжестью в затылке. А перспектива сидеть в номере 

одному, пялиться в экран и слушать, как гудит вентиляция, была до ужаса привычной и от этого ещё более тоскливой.

Я посмотрел в окно. Там, за стеклом, текла вечерняя Москва — тысячи огней, сотни машин, люди спешили по своим делам. Кому-то есть куда идти, к кому-то спешить. А я сидел здесь, в уютном, но абсолютно бездушном номере, и понимал, что ещё один такой вечер меня просто раздавит.

Даже не то чтобы хотелось чего-то конкретного. Просто чего-то. Новизны, что ли. Встряски. Чтобы не как всегда: ужин в ресторане отеля, телик, сон, а завтра снова переговоры, рукопожатия, умные лица, контракты, поставки. Чтобы случилось что-то, о чём потом вспомнишь не как о рабочем дне, а иначе.

Я полез в ноутбук скорее от скуки, чем с намерением. Пролистал новости — выборы в каких-то штатах, курс доллара, очередной скандал в Госдуме. Ленту в соцсети — там всё те же отфотошопленные лица, те же кофе и закаты. Ещё ленту — всё одно и то же. Пальцы сами потянулись куда-то не туда, сначала на сайт знакомств, потом ещё глубже, в те разделы, куда заходят, когда становится совсем невмоготу от одиночества и тишины в номере.

Я не собирался ничего заказывать. Честно. Просто посмотреть, поглазеть, развеять скуку. Москва — город роскошный. Девушки здесь под стать: холеные, красивые, на любой вкус. За отдельную плату, разумеется.

Я листал анкеты одну за другой — гламурные блондинки с губами, распухшими от уколов так, что улыбаться им, наверное, тяжело. Брюнетки с отработанным томным прищуром — смотрят чуть исподлобья, чуть призывно, ровно так, как научил фотограф за три тысячи рублей за час съёмки. Рыжие в кружевах, застывшие в одинаковых позах: рука на бедре, взгляд в объектив, лёгкий прогиб в спине.

Дорого. Красиво. Но будто под копирку.

Те же ракурсы — крупный план лица, потом фигура в полоборота, потом в белье на кровати. Те же фильтры, сглаживающие кожу до состояния пластика. Те же фоны — то ли студия с белым бесконечным полотном, то ли дорогой отель с панорамными окнами. И во всех глазах — одна и та же усталая пустота.

Не то чтобы они были некрасивы. Нет, каждая по-своему хороша, каждая стоила своих денег — и тех, что заплатил фотографу, и тех, что просят за час. Но чем дальше листаешь, тем отчётливее понимаешь: за этим глянцем нет ничего. Ни искры, ни характера, ни той самой изюминки, которая заставляет задержаться на анкете дольше секунды.

Просто товар. Красивый, качественный, упакованный. Но товар.

И от этого почему-то становится грустно. И скучно. И уже хочется закрыть всё это и пойти налить себе коньяка, глядя на телевизор.

Я уже собирался закрыть приложение, когда пальцы замерли над экраном.

Вероника.

Лицо крупным планом. Почти без тела — тёмные волосы, падающие на плечи тяжёлыми волнами. И глаза. Влажные, глубокие, с той самой поволокой, от которой внутри что-то ёкает и проваливается куда-то в низ живота.

Они смотрели иначе. Не как на кошелёк с ногами — спокойно, изучающе, с вызовом, который не выпячивали, а 

прятали глубоко внутри, в самой глубине зрачков. Таким взглядом смотрят, когда выбирают сами. А не ждут, чтобы выбрали их.

Я замер. В этих глазах не было привычной пустоты — ни дежурной похоти, ни отработанной томности, ни той профессиональной скуки, которая появляется после сотого клиента за месяц. Был интерес. Живой, настоящий, будто она через экран пыталась разглядеть меня, понять, кто я и чего на самом деле хочу. Будто ей было не всё равно.

И от этого внутри стало не по себе. И любопытно. Очень любопытно.

Я увеличил фото. Всмотрелся. Чёрные волосы — не крашеные в смоль, а живые, с тёплым каштановым отливом на сгибах. Тонкие черты лица, чуть острый нос, высокие скулы. Губы — полные, но без силикона, живые, с естественным изгибом, чуть приоткрытые. И глаза. Эти глаза...

Я понял, что уже набираю номер, даже не думая. Пальцы сделали это быстрее, чем мозг успел включить тормоза.

— Добрый вечер,  — ответил женский голос — низкий, хорошо поставленный, профессионально-ласковый, с теми интонациями, которые сразу говорят: вы позвонили в агентство, здесь вам помогут, здесь всё серьёзно.

— Добрый. А Веронику можно?

Пауза. Небольшая, но я её уловил.

— Веронику?  — в голосе появилась лёгкая заминка, будто диспетчер что-то прикидывала в уме:  — К сожалению, Вероника сегодня отсутствует. Но есть Оля!

— Оля?  — переспросил я:  — А фото её есть?

— Оля не хочет себя компрометировать, поэтому фотографий нет. Но поверьте мне, она очень красивая!  — женщина говорила с такой уверенной интонацией, будто рекламировала премиальный товар. Или родную дочь, которую выдаёт замуж.

Я усмехнулся про себя. Ну да, конечно, «не хочет компрометировать». Стандартный развод, чтобы заманить клиента на кота в мешке. Было в этом что-то и от лотереи, и от авантюры.

— Опишите Олю,  — сказал я, скорее из любопытства, чем из реального интереса. Просто чтобы поддержать разговор.

— Натуральная блондинка, восемнадцать лет, пятый размер груди!  — отчеканила собеседница, и в голосе её послышалась гордость, будто она лично участвовала в создании этого шедевра.

Я чуть не поперхнулся.

— Какой-какой размер? Пятый?

— Именно так.

— И почём такое счастье?

Женщина бойко отрапортавала цены: час — сто долларов, два часа — сто пятьдесят, три часа — двести, ночь — пятьсот. Цифры прозвучали как музыка — чётко, профессионально, без запинки.

Ночь я отмёл сразу — вчера уже лохонулся с Алиной, вырубился после первого раунда, обидно было до сих пор. Два часа — как-то маловато, хотелось не только секса, но и человеческого общения, расслабиться после тяжёлого дня, поговорить, выпить, почувствовать рядом живое тёплое тело. Выбрал три.

— А если мне не понравится Оля, могу отказаться?  — на всякий случай спросил я.

— Конечно, но я уверяю вас, Олечка вам понравится!  — в голосе женщины звучала абсолютная, почти материнская убеждённость. От таких интонаций обычно хочется верить, даже если разум сопротивляется.

Я продиктовал адрес отеля. Положил трубку и посмотрел на часы. Половина седьмого.

Теперь оставалось только ждать.

Я прошёлся по номеру, поправил шторы, включил приглушённый свет в углу, выключил верхний. Достал из мини-бара бутылку шампанского — пусть стоит, пригодится. Конфеты из вчерашнего запаса переложил 

на столик. Вроде всё.

Сел в кресло, включил телевизор без звука, просто для картинки. По экрану мелькали какие-то лица, но я их не видел. Смотрел в одну точку и думал: что я вообще творю? Командировка, переговоры, контракты — и вдруг такое.

В голове некстати всплыл голос Тины. Её шутливый, но с хитринкой тон: «Смотри мне там, Стас. Я сразу почувствую, если ты мне изменишь. Даже не надейся, что отвертишься». Я усмехнулся своим мыслям. Хорошо, что телепатии не существует. А если бы и существовала — сейчас бы её барабанные перепонки точно не выдержали.

Но где-то глубоко внутри уже разгорался тот самый огонёк предвкушения, который делает жизнь не такой пресной. И совесть, как назло, молчала. Или просто сделала вид, что ничего не замечает.

Ровно через полчаса — минута в минуту — в дверь позвонили.

Один короткий звонок. Чёткий, деловой.

Я встал, подошёл к двери, поправил рубашку — я был ещё в том, в чём приехал, даже не переоделся. Светлая рубашка с длинным рукавом, джинсы, часы на руке. Открыл.

И замер.

На пороге стоял ангел.

Огромные голубые глаза смотрели прямо на меня — не в глаза даже, а куда-то в душу, с той особенной открытостью, от которой у взрослых мужиков подкашиваются колени. Белокурые волосы до плеч, аккуратно уложенные, чуть вьющиеся на концах, обрамляли лицо светлым ореолом. Лёгкий румянец на щеках — то ли от мороза, то ли от природы.

И грудь. Боже, какая грудь!

Белая зимняя куртка была натянута на ней так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и пуговицы разлетятся в стороны, как от внутреннего взрыва. Каждая пуговица держалась из последних сил, ткань натянулась до предела, и я невольно представил, что там, под курткой,  — и у меня перехватило дыхание.

— Точно пятый размер!  — вырвалось у меня вместо приветствия. Глупо, по-мальчишески, но я просто не смог сдержаться.

Она улыбнулась — светло, почти невинно, будто я сказал ей комплимент, а не ляпнул про грудь. В улыбке этой было что-то домашнее, тёплое, совсем не соответствующее ситуации.

— Здравствуйте. Я Оля,  — голос у неё оказался мягким, приятным, с лёгкой хрипотцой, без той профессиональной слащавости, которая бывает у многих. Так говорят девушки из хороших семей, которые оказались здесь не по нужде, а по какой-то странной прихоти судьбы.

Она переступила порог, и я почувствовал запах её духов — лёгкий, цветочный, совсем не тяжёлый, не тот восточный «шлейф», который оставляют после себя многие. Пахло свежестью, чем-то неуловимо знакомым, может быть, яблоками или грушами.

— У нас такое правило: деньги я должна отнести водителю,  — сказала она, снимая куртку. Под курткой оказалась простая белая блузка, расстёгнутая на верхние пуговицы, и грудь под ней — боже, эта грудь — натягивала ткань так же отчаянно, как только что куртку:  — Я оставлю вам сумочку, в ней паспорт. Чтобы вы не волновались.

Она протянула мне небольшую сумочку — чёрную, лаковую, с блестящей молнией. Мелькнула корочкой документа, я успел заметить фотографию.

Я достал из кармана две сотенные купюры, вручил ей. Она взяла, кивнула, развернулась и пошла к лифту.

Я 

смотрел ей вслед. Узкие джинсы обтягивали бёдра — не тощие, а женственные, с плавным изгибом. Походка была плавной, грациозной, без той вульгарной виляющей походки, которую часто ставят себе такие девушки. Она шла как нормальная, живая девушка, просто красивая и уверенная в себе.

Двери лифта закрылись, а я всё стоял в проёме, глупо улыбаясь.

Потом закрыл дверь и, как последний маньяк, залез в сумочку.

Презервативы — нераспечатанная пачка, на три штуки. Мятая пачка сигарет — наполовину пустая. Кошелёк — розовый, кожаный, потёртый по углам. Я открыл его — пару тысяч рублей, скидочная карта какого-то магазина косметики. И паспорт.

Я раскрыл. «Кузнецова Ольга Дмитриевна, год рождения... Город Ярославль». Прописка — улица Свободы, дом такой-то. Всё сходилось. Фотография — та же девушка, только чуть младше, лет шестнадцать-семнадцать, с простым, почти деревенским лицом, без макияжа, с косичками, в школьной форме что ли? Без той столичной лощёности, которая была сейчас, но глаза — те же. Огромные, голубые, чистые.

Я положил паспорт обратно, застегнул сумочку, поставил на тумбочку в прихожей. Прошёл в комнату, сел в кресло. Сердце колотилось где-то в горле.

Минут через пять — я засекал по часам — раздался звонок в дверь.

Я открыл.

Она стояла на пороге — без куртки, в белой блузке и джинсах. Волосы она успела поправить, убрать за уши, открыв серьги — маленькие жемчужинки в ушах. Губы блестели розовой помадой.

— Можно?  — спросила она, и в голосе её уже не было той деловитости, с которой она говорила про деньги. Теперь голос звучал мягче, теплее.

— Проходи,  — я отступил, пропуская её.

Она вошла в номер, огляделась. Взгляд скользнул по кровати, по столику с шампанским, по приглушённому свету, по телевизору, работающему без звука.

— Уютно,  — сказала она просто. И улыбнулась.

— Коньяк, шампанское?  — спросил я, кивая на столик.

— Шампанское,  — она чуть повела плечом:  — Совсем чуть-чуть.

Я открыл бутылку — пробка выскочила с тихим хлопком. Разлил: ей — в узкий фужер, себе — коньяк в широкий стакан, граммов пятьдесят, чтобы быть в тонусе.

Она взяла бокал, сделала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. В глазах — лёгкое любопытство, смешанное с профессиональной оценивающей паузой.

— Ты всегда так готовишься?  — спросила она, обводя взглядом номер:  — Шторы, свет... Прямо как к свиданию.

— А разве у нас не свидание?

Она усмехнулась, но ничего не ответила. Сделала ещё глоток, поставила бокал на столик и откинулась на спинку дивана, закинув ногу на ногу. Джинсы обтянули бёдра, блузка чуть натянулась на груди.

Я смотрел на неё и молчал. Она — на меня. Тишина была не напряжённой, скорее — изучающей.

— Ну, рассказывай,  — сказала она, наконец:  — Кто, откуда, зачем в Москве?

— Стас,  — я протянул руку. Она пожала — ладонь тёплая, пальцы тонкие:  — Из Риги. В командировке, выставка строительной техники.

— Скучно одному?

— Ага.

— Жена есть?

— Есть. И двое детей.

Она кивнула, будто ожидала. Без осуждения, просто приняла к сведению.

— Оля,  — сказала она в ответ:  — Из Ярославля. Про меня, наверное, уже рассказали: блондинка, пятый размер, восемнадцать лет.

— Примерно так.

— Врут,  — она усмехнулась:  — Девятнадцать уже. А размер — да, пятый. Тут не 

врут.

Я усмехнулся в ответ, отхлебнул коньяка. Разговор потек сам собой — о Москве, о Риге, о выставках, о том, как она оказалась здесь. Оля рассказывала легко, без надрыва, но и без лишних подробностей. Как о работе — не больше.

Я смотрел на неё и думал: красивая. Очень красивая.

Мы сидели за диванным столиком и болтали, словно были давно знакомы. Холодное шампанское пузырилось в бокалах, коробка шоколадных конфет таяла незаметно. Оля оказалась не просто красивой куклой. Она была умна, остроумна, с лёгкой иронией в голосе. Рассказывала про Ярославль, про то, как приехала в Москву, про работу в цветочном магазине.

Я слушал её и готов был слушать бесконечно. Но тело брало своё. Видя перед собой такую сексуальную прелестницу, я с трудом сдерживался, чтобы не наброситься прямо здесь, за столиком.

Оля, прочитав мой жадный взгляд, мягко улыбнулась.

— Я в душ, скоро вернусь,  — сказала она, вставая.

Я кивнул, проводив её фигурку взглядом, полным предвкушения. Она подхватила с пола небольшой пакет — тот самый, что принесла, когда вернулась после того, как отнесла деньги водителю. Раньше я не обратил внимания, а сейчас заметил: в пакете что-то белое, кружевное, обещающее.

Дверь ванной закрылась, зашумела вода.

Пока она мылась, я допил рюмку коньяка, съел ещё пару конфет и перебрался с кресла на диван. Телевизор щёлкать не стал — просто включил музыкальный канал, нашёл что-то медленное, тягучее, с глубоким басом. Сделал звук погромче, но не слишком — чтобы не заглушать шум воды, чтобы слышать каждый миг приближения.

Сердце уже колотилось где-то в горле.

Вскоре вода стихла. Через минуту щёлкнул замок, дверь открылась — и она предстала передо мной.

Я замер.

Она стояла в проёме, и свет из ванной падал на неё сзади, создавая ореол вокруг фигуры. На ней было только бельё — белое, кружевное, невесомое. Трусики — узкие, почти прозрачные, с высокой линией бедра, едва прикрывающие самое сокровенное. Бюстгальтер — ажурный, на тонких бретельках, который с трудом, отчаянно сдерживал её главное богатство. Грудь тяжело наливалась в кружевах, соски уже проступили сквозь ткань — тёмные, твёрдые, ждущие.

Поверх белья был накинут короткий пеньюар — белый, полупрозрачный, с воздушными рукавами, который ничего не скрывал, только дразнил, подчёркивая каждый изгиб. И туфли — белые, лаковые, на высоченных шпильках, делавшие её ноги бесконечными.

— Хочешь посмотреть, как я танцую?  — спросила она, блеснув белозубой улыбкой.

Я проглотил язык и только молча кивнул. Во рту пересохло так, что хоть водой запивай.

Из динамиков полилась медленная, тягучая мелодия — низкий женский голос, фортепиано, редкие удары басов.

Оля закачалась в танце.

Сначала просто стояла, покачивая бёдрами в такт музыке, закрыв глаза. Руки медленно поползли вверх — от бёдер к талии, от талии к груди, оглаживая себя сквозь кружево. Пальцы коснулись плеч, скользнули по шее, зарылись в волосы, откидывая их назад.

Медленно. Томно. Каждое движение было наполнено той особенной, животной грацией, которая не даётся тренировками — либо есть, либо нет. У неё было.

Она повернулась ко мне спиной, прогнулась, отставив зад, обтянутый белым кружевом. Руки скользнули по ягодицам, по бёдрам, вниз, к 

коленям, и она медленно, очень медленно начала приседать, почти касаясь пола, и так же медленно поднялась.

Я смотрел и не верил, что это происходит со мной.

Она снова повернулась лицом, подошла ближе — так близко, что я чувствовал тепло её тела, запах геля для душа, смешанный с её собственным ароматом. Взялась за край пеньюара у плеча и медленно, дразняще, потянула вниз.

Ткань соскользнула по руке, по груди, упала на пол.

Она осталась в одном белье. И в туфлях.

Я сглотнул. Член в джинсах уже стоял так, что молния больно давила, но я не смел пошевелиться, боясь спугнуть это волшебство.

Она повернулась в пол-оборота, завела руки за спину. Пальцы нащупали застёжку бюстгальтера. Щелчок — и кружево ослабло. Она придержала чашечки руками, потом медленно, очень медленно убрала ладони.

Бюстгальтер упал на пол.

Два шикарных полушария освободились, качнулись, заколыхались в такт музыке. Грудь была идеальной формы — несмотря на большой размер, высокая, тугая, смотревшая вверх острыми, уже напрягшимися до предела сосками. В полумраке номера её кожа отливала мраморной белизной — как у античной статуи, только живая, тёплая, доступная.

Я перестал дышать.

Она играла с собой — проводила ладонями по груди, снизу вверх, сжимала, отпускала, дразнила соски, касаясь их кончиками пальцев. Потом опустила руки ниже, по животу, к бёдрам. Зацепилась пальцами за край трусиков.

Медленно, бесконечно медленно, она стянула их по бёдрам вниз, чуть приседая, показывая мне каждое движение, каждый сантиметр открывающейся кожи. Трусики упали к её ногам. Она перешагнула через них и выпрямилась.

Совершенно голая. В одних белых туфлях на шпильках.

Она стояла посреди комнаты, и свет от телевизора падал на неё, высвечивая каждый изгиб. Руки её снова заскользили по телу — по внутренней стороне бёдер, уже влажных, по плоскому, упругому животу, по груди. Она словно изучала себя, показывала мне всю себя, без остатка.

Потом разметала волосы по плечам, заложила руки за шею и замерла.

Открытая. Доступная. Божественная.

У меня пересохло во рту так, что язык прилип к нёбу. Сердце колотилось как бешеное, готовое выскочить из груди. Я забыл, кто я, где я, зачем я здесь. Я просто пялился во все глаза на обнажённую Олю, стоящую в двух метрах от меня, и не мог поверить, что такое вообще бывает.

Она поймала мой взгляд, улыбнулась той самой улыбкой — невинной и порочной одновременно. Медленно, покачивая бёдрами, подошла к дивану. Остановилась вплотную, почти касаясь моих колен своими бёдрами.

— Ну,  — сказала она тихо:  — И долго ты ещё будешь сидеть?

Я протянул руку и положил ладонь на её бедро. Кожа была горячей, гладкой, бархатистой. Она чуть вздрогнула от прикосновения — или мне показалось.

— Ты невероятная,  — выдохнул я, и голос прозвучал хрипло, чуждо.

— Знаю,  — ответила она просто, с лёгкой усмешкой.  — Но приятно слышать.

Она сидела на моих бёдрах, тёплая, живая, и я чувствовал, как её вес давит на меня, как её кожа касается моей — через тонкую ткань джинсов, через мою рубашку. Грудь её покачивалась в такт дыханию, соски смотрели прямо на меня, тёмные, твёрдые, напряжённые 

до предела.

Когда песня стихла и началась следующая — такая же медленная, тягучая, с глубоким басом,  — она, раскованно улыбнувшись, подошла ко мне и, расставив ноги, снова взобралась на мои бёдра, лицом ко мне.

Я прижал ладони на тяжёлые, налитые полусферы грудей. Они едва умещались в ладонях — я чувствовал их тяжесть, их упругую, податливую плотность. Пропустил между пальцами твёрдые, как горошины, соски. Кожа была невероятно гладкой, тёплой, пахло от неё свежестью геля для душа и тем сладким, чуть приторным парфюмом, который она нанесла перед выходом.

Я сжимал грудь, мял её, наблюдая, как соски твердеют ещё сильнее под моими пальцами. Оля прикрыла глаза, чуть запрокинула голову, и из её горла вырвался тихий, низкий звук — не стон даже, а что-то среднее между вздохом и мурлыканьем.

Мне хотелось касаться всего, что я видел. Ладони скользнули вниз: по подтянутому животу, где под кожей перекатывались мышцы, по нежному лобку с аккуратной полоской светлых волос, замерли на внутренней стороне разведённых бёдер. Там было влажно. Не та стандартная «смазка для работы», которую наносят перед выходом, а настоящая, обильная, тёплая влага настоящего возбуждения. Она текла, стекала по бёдрам, и когда я провёл пальцем по самой середине, палец утонул в скользкой глубине.

Я обнял её за талию и, мягко заваливая, уложил спиной на диван. Оля лежала передо мной, раскинув руки, готовая выполнять любые желания. Глаза её смотрели на меня из-под полуопущенных ресниц, в них было и ожидание, и вызов, и что-то ещё — может быть, благодарность за то, что я не тороплюсь, что смакую каждое мгновение.

Угадав мои мысли, она максимально широко раскинула ноги, согнутые в коленях. Открылась вся, без остатка. Я нагнулся, широко раздвинул пальцами податливые, набухшие половые губки. Моему взору открылось влагалище: чудесного, пурпурного цвета, блестящее от соков, маленькое, аккуратное, но невероятно манящее. Каждая складочка, каждая морщинка была видна — и от этого зрелища у меня перехватило дыхание.

Я потерял ощущение реальности, водя пальцем по краю раскрытой вагины, собирая влагу, размазывая её по внутренней стороне бёдер. Оля вздрагивала при каждом прикосновении, дышала всё чаще.

Положив левую ладонь ей на живот, пальцем правой я нежно, почти невесомо, потёр светлый бугорок клитора. Он уже выскользнул из своей капюшончика — плотный, твёрдый, готовый. Оля чуть прогнулась, живот под моей ладонью напрягся, стал твёрдым, как доска. Я положил всю ладонь на её мокрую промежность и мелкой вибрацией трёх сложенных пальцев начал теребить клитор. Олино дыхание изменилось, стало частым, прерывистым, с лёгкими всхлипами.

Я убрал руку. Она застонала от потери — но ненадолго.

Притягивающая взгляд, страстно-бордовая пещерка влагалища раскрылась, приняв почти округлую форму. Осторожно, наслаждаясь процессом, я ввёл два пальца по нижней поверхности скользкой, горячей пещерки. Повращал ими, прижимая к переднему своду, провёл вдоль мягкой, бархатистой стенки, пока опять не достиг клитора.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что совершенно забыл, кто она и зачем здесь. Забыл, что это проститутка, что с такими не целуются, не делают 

куннилингус, не смотрят в глаза так долго. Все эти негласные правила, которые я для себя вывел за годы командировок — они просто исчезли. Осталась только она. Осталось это тело, этот запах, эти звуки. Осталась живая, настоящая женщина, которая дрожит под моими пальцами и дышит всё чаще.

И мне было всё равно.

От нахлынувшего возбуждения мне стало жарко, кровь стучала в висках так, что в ушах звенело. Вид красивого тела девушки, лежащей так близко, доступной, раскрытой передо мной, взвинчивал меня до предела. Член в джинсах уже ныл, пульсировал, упирался в ширинку так, что, казалось, ткань вот-вот лопнет.

Склонившись, я кончиком языка несколько раз лизнул багровый, набухший клитор. Оля вздрогнула всем телом, заерзала попкой по дивану и вытянула ноги, напрягая икры до дрожи. Весь её вид говорил: она возбуждена не меньше меня. Может быть, даже больше.

Я выпрямился, положил ладони на её грудь и начал легонькие, нежные поглаживания. То по отдельности, то обе сразу, описывая круги вокруг сосков. Кожа под пальцами горела, соски стали твёрдыми, как камешки. Затем сосредоточился на них: теребил пальцами, слегка сдавливая, а после ласкал ртом и языком, обводя круги, пощипывая губами. Грудь набухла ещё больше, стала твёрже, тяжелее, будто налилась молоком.

Слегка полизывая, я ласкал верхушку языком, потом, не выдержав, полностью вобрал в рот тугой сосок. Посасывая его, чувствуя, как он упирается в нёбо, я спускался всё ниже. Целовал живот, бёдра, внутреннюю сторону ног — везде, где кожа была особенно нежной, особенно чувствительной.

Достигнув манящего, влажного лона, легонько коснулся головки клитора. Оля вздрогнула, широко развела ноги, задвигала бёдрами и попкой, чуть приподнимая её. Дыхание сбилось, стало хриплым, с присвистом. А когда я провел ладонью по гладкой промежности, собирая выступившую влагу, она неожиданно, плотно, жадно прижалась горячей, раскрытой вульвой к моей ладони и мелко, часто задёргала низом живота.

Совсем потеряв контроль, я раздвинул лепестки губ языком и проник в тёплую, раскрытую пещеру. Начал круговые движения в сочетании с движениями из стороны в сторону. Вкус был живой, чуть сладковатый, с лёгкой кислинкой и металлическим оттенком крови — настоящий, человеческий, не приторный. Свободной рукой я гладил её груди, живот, бёдра, а пальцами другой руки продолжал массировать вокруг клитора, не прекращая вращать языком внутри.

Оля задвигалась ещё интенсивнее, задышала открытым ртом. Из горла её вырывались уже не вздохи — настоящие стоны, низкие, гортанные, которые она не пыталась сдерживать.

Моё возбуждение достигло апогея. Член просто разрывал штаны, пульсировал так сильно, что, казалось, ещё немного — и я кончу, даже не прикасаясь к себе. Но я держался. Знал, что сейчас главное — она.

Не отрываясь, я начал кончиком языка очень нежно водить вокруг самого клитора, чувствуя, как он твердеет и растет прямо под языком, высовываясь всё больше между потемневших, разбухших губ. Затем накрыл его всей плоскостью языка и стал вылизывать, увеличивая нажим, ритм, страсть.

Оля закричала. Громко, уже не сдерживаясь, забыв, где она и кто может услышать. Тело её ещё больше 

напряглось, дугой выгнулось, дыхание сделалось сбивчивым, с присвистом. Она прогнулась, протяжно застонала и мелко, конвульсивно задёргалась. Влагалище ритмично сокращалось вокруг моего языка, выдавливая тягучую, прозрачную смазку, которая медленно стекала по промежности к анальной дырочке и ниже, на диван, оставляя тёмное влажное пятно на обивке.

Оля, дрожа всем телом, громко, взахлёб кончала. Оргазм, как взрыв, потряс её тело, покрыл поясницу и бёдра мелкой, блестящей испариной. Она выгнулась в последний раз и замерла — с открытым ртом, с закатившимися глазами, с трясущимися руками.

Восхитительное зрелище женской разрядки.

Замерев на миг, девушка расслабленно, с приоткрытым ртом, распласталась на диване, тяжело дыша. Грудь её тяжело вздымалась и опадала, живот подрагивал в остаточных судорогах.

Я смотрел на неё и не мог насмотреться. Такая красивая, такая живая, такая настоящая.

Через пару минут Оля пришла в себя. Улыбнулась — сладко, по-кошачьи, довольно. Потянулась всем телом, как кошка после долгого сна. Села, поджав под себя колени, и посмотрела на меня — мутным ещё, но уже благодарным взглядом.

— Ну, ты даёшь!  — выдохнула она, благодарно касаясь моей руки:  — Такое со мной впервые. Честно. Никто так не умел.

— Теперь жди ответку,  — хрипло сказал я.

Она усмехнулась, скользнула взглядом вниз, туда, где член уже готов был разорвать джинсы.

— Вижу, заждался.

Она расстегнула мой ремень. Ловкие пальцы справились с пуговицей и ширинкой за секунду. Когда она стащила трусы, мой член выскочил наружу, торча вертикально вверх, готовый, налитой до синевы, с тугой, блестящей головкой, с которой уже стекала прозрачная капля.

Оля взяла его в руку, и по моему телу от удовольствия поползли мурашки. Волоски на руках встали дыбом. Склонившись, она медленно, с наслаждением облизала головку, прошлась языком по стволу вверх-вниз, собирая выступившие капельки. Спустилась до яиц, нежно, аккуратно вылизывая их, беря в рот по очереди. Я весь трепетал от наслаждения, мышцы живота ходили ходуном, ноги начинали дрожать.

Игриво и очень нежно Оля рукой стала ласкать мошонку, перекатывая яйца в пальцах. Образовав губами крепкое, гладкое кольцо, она взяла головку в рот и медленно опустилась к самому основанию. Член утонул в её горячем, влажном рту целиком, до самого горла. Она замерла на секунду, привыкая, потом так же медленно поднялась обратно.

Я уже подумал, что сейчас кончу, но она вдруг прекратила движения. Посасывая верхушку ствола, она втянула его наполовину и быстро вынула, не ослабляя сжатия губ. Проделала это несколько раз — головка с характерным влажным «чмок» выскальзывала из плотного колечка. Затем снова начала медленно вылизывать член от головки до самых яиц, выписывая языком круги и восьмёрки.

Это была сладкая пытка. Она доводила меня до верхней точки блаженства и отпускала, не давая кончить. Пропустив мою ногу между своих, она при этом ещё и тёрлась набухшим клитором о мою кожу, продолжая ласкать член ртом.

Опять взяв в рот полностью весь ствол, она, то увеличивая, то замедляя темп, водила губами от головки до основания, держа руки у меня под ягодицами, сжимая их. Я задыхался от наслаждения,  

хватал ртом воздух, в глазах темнело.

Очень медленно облизывая член, она остановилась на нежной уздечке под головкой. Водя по ней языком, она довела меня до состояния, когда член готов разорваться от притока крови, но спустить невозможно — сплошное, нестерпимое напряжение у корня, отдающее в яйца, в поясницу, в позвоночник.

Помучив меня ещё немного, она сделала перерыв, продолжая двигать рукой по основанию. Снова плотно обхватив губами головку, увеличила глубину, ускорила движения и заработала ртом по-настоящему, ритмично, глубоко, без остановки.

Но вдруг она замерла, выпустила член и, отстранившись, выжидающе посмотрела на меня. Я понял — пора. Быстро скинул с себя остатки одежды, отшвырнул их на пол и откинулся спиной на диван, ловя ртом воздух.

Оля тем временем ловким, почти незаметным движением натянула на мой член презерватив — я даже не заметил, когда она успела его распаковать. Встала надо мной на четвереньки, направила ствол себе в щель и медленно-медленно, миллиметр за миллиметром, оделась на него. Я чувствовал, как стенки её влагалища раздвигаются, принимая меня, как горячо, как тесно внутри. Она замерла на секунду, когда я вошёл до конца, давая себе привыкнуть. Потом начала двигаться.

Совершала движения вверх-вниз лишь по чуть-чуть, играя, дразня. Я старался просунуть член глубже, когда она насаживалась, и в такт ей подмахивал задом. При этом девушка ритмично сжимала член влагалищем — я чувствовал, как стенки пульсируют, усиливая трение, как они массируют каждый миллиметр ствола.

Наши движения становились резче, чаще, отчаяннее. Я уже целиком входил в Олю, чувствуя, как её лоно принимает меня до упора, как головка упирается в самую глубину. Она стонала уже не сдерживаясь, в голос, срываясь на крик.

И тут у меня в мозгу словно взорвался фейерверк.

По телу прошла мощная судорога, и я, зарычав, не сдерживая себя, начал кончать. Толчок за толчком, пушечными выстрелами, сперма заполняла оболочку презерватива, растягивая её, делая тёплой и скользкой. Я чувствовал, как пульсирует член, как дёргается головка, как сжимаются яйца, выжимая последние капли.

Блаженство волной накрыло меня с головой, унося в темноту. Я лежал, ничего не осознавая, без сил, без мыслей, без звуков. И лишь когда реальность начала потихоньку возвращаться, обнаружил Олю, положившую голову мне на грудь.

Она водила пальцем по моему животу, вырисовывая круги. Дышала ровно, глубоко.

— Ну как? Я молодец?  — спросила она, когда мой взгляд приобрёл осмысленность.

— Ещё какая молодец!  — выдохнул я, всё ещё под впечатлением:  — И такая умелая! Где ты такому научилась?

— Да был учитель,  — уклонилась она с загадочной улыбкой.

•  •  •

Потом мы долго разговаривали.

Оля лежала рядом, положив голову мне на плечо, и рассказывала. Коротко, без надрыва, без попытки вызвать жалость. Просто факты.

Отец — законченный алкаш. Мать — вечно усталая от пьянок мужа, работы на ткацкой фабрике и троих детей. Впятером в двушке хрущёвского типа в Ярославле. Вечный запах щей, вечные крики, вечное "нет денег". После школы Оля устроилась в цветочный магазин — хотела красоты, хотела видеть цветы, а не серые стены фабрики.

Там её приметил столичный бизнесмен. Имя не 

назвала, просто «бизнесмен». Он приезжал в командировки, покупал цветы для каких-то встреч, задержался взглядом. Потом ещё и ещё. Охмурил, предложил переехать в Москву. Она согласилась, решив, что это её шанс вырваться из серой бытовухи, из этой безысходности.

В Москве он снял ей квартирку в спальном районе, содержал, часто навещал. Полгода она жила как в раю — дорогие рестораны, подарки, внимание. А потом он исчез. Просто пропал без следа, телефон молчал, в квартире больше не появлялся. Через месяц из неоплаченной квартиры пришлось съехать.

Домой возвращаться? Она даже не рассматривала. Там её никто не ждал, там было только хуже. Подруга-одноклассница, работавшая в эскорт-услугах, предложила подработку. Сначала Оля отказывалась, боялась, брезговала. А потом прижало — деньги кончились, есть нечего, платить за жильё нечем. Согласилась.

И вот она здесь, в моём номере. Рассказывает это спокойно, без дрожи в голосе, как историю чужой жизни.

Я слушал, смотрел на неё, на её прекрасное, расслабленное после секса тело, на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на голубые глаза, смотрящие в потолок. И чувствовал, что меня снова манит эта красота. Снова хочется касаться, целовать, чувствовать.

Бросил взгляд на часы. Время пролетело не заметно. Три оплаченных часа заканчивались через полчаса.

— Ещё разочек, наверное, не успеем?  — спросил я, уже готовый предложить дополнительную оплату.

Оля посмотрела на настенные часы, потом на меня. Взяла телефон, сделала вызов. Коротко, без предисловий:

— Алё, Лариса? Это я. Я сегодня больше не работаю. Окей. Пока!

Бросила трубку на тумбочку и повернулась ко мне.

— Успеем,  — сказала она просто:  — Я никуда не спешу.

Она улыбнулась той самой улыбкой — невинной и порочной одновременно — и скользнула взглядом вниз, туда, где член после небольшого перерыва снова начинал подавать признаки жизни.

— Отдохнул?  — спросила она, проводя пальцем по моей груди, спускаясь всё ниже, к животу, к паху.

— Почти,  — выдохнул я.

Она наклонилась и взяла член в рот.

Сразу — глубоко, без прелюдий, без дразнилок. Будто и не было этих минут отдыха, будто мы продолжали тот же бешеный ритм. Я откинул голову на подушку, запустил пальцы в её волосы и закрыл глаза.

Она делала это не так, как в первый раз. Теперь не было игры, не было дразнящих остановок — только чистый, глубокий, ритмичный минет, от которого у меня подкашивались ноги даже в лежачем положении. Она брала целиком, до самого горла, замирала на секунду и медленно выпускала, чтобы тут же взять снова. Ритм учащался, дыхание сбивалось, и я чувствовал, как внутри снова нарастает знакомая волна.

Но останавливаться я не хотел. Хотелось растянуть, хотелось попробовать всё.

— Хватит,  — выдохнул я, останавливая её:  — Иди ко мне!

Оля потянулась к тумбочке, взяла презерватив. Распечатала, достала — и вдруг, глядя мне прямо в глаза, взяла его в рот. Не руками — губами. Аккуратно, медленно натянула на мой член, языком расправляя резину по стволу, головке, до самого основания.

— Шикардос!  — выдохнул я.

Она только усмехнулась, довольно, по-кошачьи, и села сверху.

Она двигалась медленно, покачивая бёдрами, находя тот угол, тот ритм, который нравился ей.  

Я смотрел снизу вверх на её тело — грудь подпрыгивала в такт, соски смотрели прямо на меня, тёмные, твёрдые. Она откинула голову назад, волосы рассыпались по плечам, по спине, касались моих ног.

— Хорошо?  — спросила она, чуть приоткрыв глаза.

— Очень.

Она ускорилась. Я приподнял бёдра навстречу, входя глубже.

Потом я перевернул её на спину, закинул её ноги себе на плечи и вошёл снова. Глубоко, до самого упора, чувствуя, как стенки сжимаются вокруг члена. Она застонала — громко, уже не сдерживаясь.

— Ещё,  — выдохнула она.  — Вот так.

Я вбивался в неё ритмично, глубоко, чувствуя, как растёт напряжение. Потом снова перевернул — на бок, приподняв ногу, вошёл под другим углом. Она вскрикнула — этот угол оказался особенно чувствительным.

Мы меняли позы, как в калейдоскопе. Сзади, сверху, лёжа, стоя — каждое движение отдавалось в нас обоих дрожью, стонами, сбитым дыханием.

Я чувствовал, что приближаюсь. И она тоже — по тому, как сжималось её влагалище вокруг члена, по тому, как дыхание срывалось на хрип, по тому, как она выгибалась подо мной.

Последние движения — резкие, глубокие, отчаянные — и мы кончили вместе.

Я почувствовал, как напряглись её мышцы, как пульсация внутри неё совпала с пульсацией моего члена. Сперма толчками заполняла презерватив, а она дрожала, выгибалась, кричала — громко, уже не стесняясь, забыв про всё на свете.

Потом мы замерли.

Она лежала подо мной, тяжело дыша, мокрая от пота. Я — на ней, уткнувшись лицом в её плечо, чувствуя, как колотится сердце где-то под рёбрами.

— Боже,  — выдохнула она наконец:  — Ты меня убиваешь.

— В хорошем смысле?

— В самом лучшем.

Я перевернулся на спину, притянул её к себе. Она положила голову мне на грудь, и мы лежали так, слушая, как затихает дыхание, как успокаивается сердце. Её волосы щекотали кожу, пальцы лениво вычерчивали круги у меня на животе. За окном всё так же падал снег — крупный, московский, бесконечный. В номере было тихо, только кондиционер гудел где-то в стене, и этот гул казался частью сна.

Минут через десять она пошевелилась. Подняла голову, посмотрела на меня. В глазах — тёмных, глубоких — уже не было той профессиональной настороженности, с которой она вошла. Только тепло и лёгкая, сонная истома.

— Ты чего?  — спросил я.

— Смотрю на тебя,  — ответила она просто:  — Редко таких встречаю.

— Каких?

— Которые не спешат. Которым не надо просто залезть и убежать. Которые...  — она замялась, подбирая слово:  — Которые видят человека. А не дырку.

Я усмехнулся, погладил её по спине.

— Ты тоже не совсем стандартная.

— Это комплимент?

— Это факт.

Она улыбнулась, поцеловала меня в плечо и снова уткнулась носом в грудь. Мы лежали молча, и это молчание было уютным, тёплым, совсем не напряжённым.

Эта ночь была великолепна.

Ещё один раз мы слились в обоюдном оргазме — не торопясь, смакуя каждое движение, каждое прикосновение. Пробовали разные позы, разные ритмы. Она садилась сверху, откинув голову назад, и я смотрел снизу вверх на её тело, на грудь, подпрыгивающую в такт, на разметавшиеся волосы, на прикушенную губу. Потом я входил сзади, сжимая её бёдра, чувствуя,  

как напрягаются мышцы под кожей.

Мы целовались. Да, целовались — хотя я знал, что с проститутками не целуются. Но с ней почему-то можно было всё. Её губы были мягкими, тёплыми, пахли шампанским и ею самой. Она не отворачивалась, не уклонялась — отвечала, жадно, глубоко, запуская пальцы мне в волосы.

И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что забыл, кто она. Забыл про агентство, про деньги, про правила. Была только она — Оля, девятнадцать лет, пятый размер, Ярославль. Живая, настоящая, тёплая.

Я удивлялся, откуда у меня берутся силы. Казалось, после первого раза должен был вырубиться, как вчера с Алиной,  — но нет. Организм работал как часы, подгоняемый желанием, восторгом, этой невероятной близостью. Каждый раз, когда я думал, что всё, предел,  — она касалась меня, смотрела в глаза, улыбалась, и внутри снова загорался огонь.

Под утро, когда за окном уже начало светлеть, а снегопад наконец стих, я провалился в сон. Тяжёлый, глубокий, без сновидений. Но сквозь него, сквозь плотную завесу темноты, я почувствовал поцелуй в щёку — лёгкий, невесомый, как прикосновение крыла бабочки. И услышал голос — тихий, чуть хриплый, ангельский:

— Прощай, Стас. Всё было классно. Я тебя запомню. И ты меня не забывай.

Я хотел ответить. Хотел открыть глаза, обнять её, сказать что-то важное — может быть, попросить остаться, может быть, спросить телефон, может быть, просто поблагодарить. Но тело не слушалось. Сознание проваливалось обратно в тёплую, тягучую темноту, и последнее, что я почувствовал — её пальцы, коснувшиеся моего лица.

А потом — тишина.

И тут, как гром среди ясного неба, в голову ворвался голос Тины. Её шутливый, но с хитринкой тон: «Я сразу почувствую, если ты мне там изменишь. Даже не надейся! »

Почувствовала? Нет, бред.

Но почему-то внутри кольнуло. Стыдно? Нет, не стыдно. Скорее... неуютно. Будто я перешёл какую-то черту, о которой сам себе не сказал.

Я мотнул головой, отгоняя наваждение. Тина далеко, в Риге. Она ничего не узнает. Да и что узнавать? Ночь с проституткой в Москве — это же не измена? Это просто... разрядка. Просто секс. Просто тело.

Москва ждала.

А Тина... Тина пусть остаётся в Риге. Со своей мистикой и своими правилами...

•  •  •

Шпильки и рейтузы

Среда выдалась на удивление спокойной. Выставка дышала уже не так бешено, как в первые дни, народу поубавилось, и я успел обойти те стенды, до которых раньше не доходили руки. Ближе к пяти вечер наконец-то позвонил Володя.

— Стас!  — заорал он в трубку так, будто мы не виделись год, а не три дня.  — Я вернулся! Давай встретимся, а то с ума сойду в этой Москве один.

— Давай,  — обрадовался я. Перспектива сидеть в номере снова одной показалась тоскливой:  — Куда поедем?

— Есть тут одно место,  — услышал я в динамике телефона:  — Паб с бильярдом. Недалеко от тебя. Пиво там отличное, кухня приличная, и народ не бесит. Через час сможешь?

— Легко.

Через час я уже входил в паб на Большой Грузинской. Место оказалось уютным: тёмное дерево, приглушённый свет, несколько бильярдных столов в глубине 

зала, запах хорошего табака и жареного мяса. Володя сидел за столиком в углу, с бокалом тёмного пива, и махал мне рукой.

Мы обнялись, хлопнули друг друга по плечам. Володя был таким же, как всегда — худощавый, подтянутый, с интеллигентным лицом и вечно живыми, любопытными глазами. Строительный бизнес у него шёл неплохо, но выглядел он скорее как университетский профессор, чем как девелопер. Лёгкая небритость, дорогой, но неброский свитер, часы на тонком ремне.

— Ну, рассказывай,  — сказал он, протягивая мне меню:  — Как выставка? Как Москва? Успел уже чего?

Я заказал пива, сделал глоток, и сам не заметил, как понесло. Про Алину рассказывать не стал — та ночь вышла смазанной, пьяной, неинтересной. А вот про Олю...

Володя слушал, откинувшись на спинку стула, и чем дальше я рассказывал, тем больше разгорались его глаза. Про пятый размер, про танец, про то, как она сама осталась.

— Ни хрена себе,  — выдохнул он, когда я закончил:  — Пятый размер, говоришь? И сама осталась?

— Вот это девка,  — Володя покачал головой:  — А я тут сижу, скучаю...

— А ты чего? Жена не пускает?

Он скривился, махнул рукой.

— Ой, не говори,  — Володя закатил глаза, отхлебнул пива и поставил кружку на стол с таким видом, будто собирался исповедоваться.  — Женился на молодой — думал, рай с моделью. Пятнадцать лет разницы, она у меня красавица, все друзья завидовали. А теперь...

Он махнул рукой, и в этом жесте было столько обречённости, что я невольно усмехнулся.

— Что теперь?

— А теперь она меня пасёт хуже, чем, если бы я на двадцать лет моложе был,  — Володя понизил голос, хотя вокруг никого не было.  — Телефон проверяет каждую ночь. Я уже пароль сменил — так она делает вид, что спит, а сама подглядывает, как я пальцем тыкаю. Выучила, представляешь?

— Серьёзно?

— И это ещё не всё,  — Володя наклонился ближе, заговорщицки:  — Она мою страницу в соцсетях мониторит. Всех друзей женского пола перебрала, некоторых удалила. Я проснулся, а у меня половина контактов пропало. "Кто это?" — "А это Наташа из института, мы двадцать лет не общались!" — "А зачем она тогда в друзьях?".

— И что ты?

— А что я? Поругался, конечно. Но она потом две недели дулась и спала в другой комнате. Так что я сам теперь удаляю всех, на кого она косо посмотрит. Легче жить.

Я покачал головой. Вспомнилась Тина — её дикая, иррациональная ревность, от которой у меня самого иногда зубы сводило. Но чтобы до такой степени...

— Слушай,  — сказал я.  — А зачем ты тогда на ней женился? Знал же, наверное, характер?

— Знал,  — Володя вздохнул.  — Но когда перед тобой стоит девушка с такими данными, ты вообще перестаёшь соображать. Не до характера. Думаешь: "Красивая, молодая, чего ещё надо?" А потом выясняется, что надо было на характер смотреть.

Я хмыкнул.

— И что, данные действительно того стоили?

Володя мечтательно закатил глаза.

— Стас, ты бы видел. Третий размер, натуральный, без силикона. Талия — перехватишь, ноги — от ушей. Когда она впервые при мне разделась, я забыл,  

как меня зовут. Минут пять просто стоял и хлопал глазами. Думал, что мне с такими данными любой характер по фигу.

— А оказалось?

— А оказалось, что сиськи — это сиськи, ты с ними спишь. А характер — это характер, с ним ты живёшь. И когда она тебе устраивает скандал из-за того, что ты на соседку в лифте посмотрел, даже самые красивые сиськи не спасают.

Мы оба заржали.

— Ладно,  — Володя махнул рукой:  — Давай лучше про баб поговорим. А то я сейчас опять расстроюсь.

Я усмехнулся и поймал себя на мысли: а ведь Тина — та же хрень. Та же ревность, те же подозрения. Только у Володи жена ревнует без повода, а у меня Тина ревнует, хотя сама изменяет всем подряд — и сожителю своему, и мне, её постоянному любовнику. И это, блин, вообще никакой логике не поддаётся.

Я представил, как она там, в Риге, сидит сейчас с кем-нибудь в кафе или уже в постели, и при этом умудряется меня ревновать. И ведь искренне! С её стороны это не игра, не манипуляция — она реально бесится, когда думает, что я могу посмотреть на другую. Хотя сама рассказывает мне о своих похождениях, смакуя детали, и ждёт, что я буду это спокойно лушать.

— Ты чего задумался?  — спросил Володя, прерывая мои мысли.

— Да так,  — я мотнул головой:  — Про свою любовницу вспомнил. Ревнивая до чёртиков, сама при этом... ну, не ангел. Забавно получается.

Володя вопросительно поднял бровь, но я не стал углубляться. Не хотелось вываливать на него всю эту историю — про Тину, про её похождения, про то, как она мне изменяет, но при этом ревнует так, будто я её собственность. Это было слишком личным, слишком сложным. Да и сам я до конца не понимал, как мы до такого докатились.

— Ревнивые — они такие,  — Володя философски пожал плечами:  — Логики в них нет. Моя Лена, например, если бы узнала, что я ей изменяю, убила бы. Но сама при этом на мужчин заглядывается, а я молчу. Потому что спорить бесполезно.

— Вот-вот,  — кивнул я:  — Та же фигня.

Мы чокнулись. Пиво было холодным, терпким, и мысли о Тине постепенно растворились в его горечи.

— Бабы,  — философски заметил Володя:  — Ладно, давай лучше про приятное.

Он допил пиво, заказал ещё и вдруг подался вперёд, понизив голос:

— Слушай, есть тут одна... Соня. Ты бы видел! Красивая, просто пиздец. Длинные ноги, рыжая, глаза зелёные, грудь — не пятый, конечно, но третий точно. И талия — перехватишь. Я с ней пару лет встречался, пока не женился. Она как-то в разговоре обмолвилась, что у неё есть фантазия...

— Какая?  — спросил я, уже догадываясь.

— Ну...  — Володя подмигнул:  — С двумя мужиками сразу. Я тогда не придал значения, а сейчас думаю... Может, устроим?

— Она что, проститутка?  — спросил я, скорее для порядка.

— Да нет, ты что!  — Володя даже обиделся:  — Живёт с парнем в гражданском браке. Нормальная девушка, просто... ну, бывает, подрабатывает иногда. Индивидуалка. Когда деньги сильно нужны. А 

сейчас вроде притихла, с сожителем живёт, но...

— И сколько?

— Деньги?  — переспросил я, скорее для проформы.

— Сто баксов с двоих,  — Володя усмехнулся:  — Смешная сумма, сам понимаешь. Для неё это не заработок, а так... приятный бонус. Повод, чтобы совесть не мучила.

Я задумался. Сто долларов на двоих — действительно ерунда. В Риге за такие деньги даже массаж не сделают. А тут — живая, красивая девушка, компания своя, и главное — никакого агентства, никаких диспетчеров с их дурацкими правилами «не целоваться», «без рук», «только в презервативе». Просто живая девушка, которой хочется разнообразия. И судя по тому, как Володя её описывал,  — девушка очень даже ничего.

— А парень её?  — спросил я на всякий случай.

— А что парень?  — Володя махнул рукой.  — Он постоянно таксует. У него график сумасшедший: сутки за рулём, потом сутки спит, потом снова. Его дома почти не бывает. А если и бывает — то спит без задних ног.

— И не боится, что узнает?

— А кто ему скажет?  — Володя усмехнулся:  — Она скажет, что с подругами в кафе сидела. Или в кино ходила. Она умеет, не впервой.

Я представил рыжую с зелёными глазами, которая врёт своему парню про подруг, а сама едет к двум мужикам за смешные сто баксов. Не ради денег — ради драйва, ради ощущения, что она ещё живая, что ей есть для кого раздеваться. И от этой картинки почему-то стало ещё интереснее.

— Давай попробуем,  — решился я:  — Звони.

Володя довольно кивнул, достал телефон и набрал номер. Разговор был коротким — он явно знал, что говорить.

— Алло, Сонь? Привет, это Володя. Да, давно не виделись. Слушай, тут такое дело... я с другом сижу, хотим встретиться, посидеть, расслабиться. Ты как?

Пауза. Володя слушал, хмурился, потом кивнул своим мыслям.

— Понял. Да, конечно. Тогда завтра? Во сколько? В семь нормально? Адрес скинешь? Договорились.

Он положил трубку и развёл руками.

— Сегодня не может. Парень дома отдыхает. Так что если мы сейчас приедем, он нас не так поймёт.

— А завтра?

— Завтра в семь. Она обещала адрес скинуть. Там недалеко, вроде от твоего отеля. Подъедем, посидим, разопьём, а там видно будет.

— Завтра так завтра,  — кивнул я:  — После выставки как раз.

Мы чокнулись пивом, и Володя довольно потёр руки.

— Ну, Стас, завтра будет жарко. Ты даже не представляешь, какая она в постели. Я помню, как мы с ней...  — он мечтательно закатил глаза:  — Она такие вещи вытворяет, что у меня крышу сносило. А уж с двумя...

— Не дразни,  — усмехнулся я:  — Давай лучше в бильярд сыграем, пока я от предвкушения не лопнул.

Мы перешли к столу, разложили шары. Володя играл хорошо, с ленцой, но метко. Я тоже неплохо, но сегодня мысли были далеко.

— А Соня, говоришь, рыжая?  — спросил я, целясь в шар.

— Рыжая,  — подтвердил Володя:  — Натуральная. И глаза зелёные. И родинка вот тут,  — он провёл пальцем по шее, у самого уха:  — Сводит с ума.

Я ударил кием, шар покатился, но мимо лузы. Мысли явно были не об 

игре.

— А помнишь,  — Володя вдруг усмехнулся, прицеливаясь,  — как мы в институте на практике на стройке подрабатывали и тех двух сестёр сняли?

Я рассмеялся, вспомнив эту историю. Лето, общежитие, мы зелёные совсем, а они оказались такими опытными, что мы потом неделю ходили гордые.

— Ещё бы не помнить!.

— Я тогда вообще первый раз в жизни с двумя сразу,  — Володя довольно прицелился и загнал шар в лузу:  — Эх, молодость...

Мы играли дальше, но разговор всё крутился вокруг того самого. Вспоминали общагу, случайных девчонок, ночные похождения, как уходили от комендантши через окно. Володя разошёлся не на шутку, рассказывал, как они с будущей женой первый раз встретились — она тогда ещё студенткой была, и он её с дискотеки увёл прямо из-под носа у какого-то мажора.

— А у неё грудь была — закачаешься,  — мечтательно протянул он:— А сейчас?

— А сейчас она моя жена и ревнует меня к каждому столбу.

Я усмехнулся и снова поймал себя на мысли об Оле. О её танце, о том, как она смотрела, как брала в рот, как стонала подо мной. Член сразу дёрнулся, пришлось сменить позу, чтобы Володя не заметил.

— Слушай,  — Володя вдруг остановился с кием в руках.  — А может, мы зря завтрашний вечер ждём? Может, сейчас куда-нибудь рванём?

— Куда?  — я посмотрел на часы.  — Восемь вечера всего. Рано ещё.

— А чего рано?  — Володя заговорщицки понизил голос.  — На Ленинский проспект когда-нибудь заезжал вечерком?

— Нет, а что там?

— Там их,  — он выразительно поднял бровь:  — знаешь сколько? Группами стоят, как на параде. И цены смешные. За сто евро можно такую ночь устроить, что завтрашняя Соня покажется монашкой.

Я задумался. Сто евро — действительно смешные деньги после расценок агенств. А вечер только начинался, в номере делать нечего.

— И что, прямо сейчас поедем?

— А чего тянуть?  — Володя уже воодушевился.  — закажем — за копейки будут катать нас хоть весь вечер. Туда-сюда, если что — по кругу гонять. Удобно же.

Я представил: вечерняя Москва, Ленинский проспект, такси, вереница машин, девушки у обочины... Адреналин уже начал разгонять кровь.

— А Лену твою не боишься?

— Лена думает, я с тобой до одиннадцати в баре сижу,  — Володя махнул рукой.  — Потом скажу, что к тебе в отель бухать перебрались.

Я усмехнулся.

— Ладно, уговорил. Поехали, посмотрим.

Володя довольно потёр руки, бросил на стол последнюю купюру за игру, достал телефон и за пару минут накликал такси.

— Через пять минут будет. Погнали.

Мы вышли из бара, на улице уже смеркалось, фонари зажигались, снег сыпал мелкий, противный. Через пару минут подъехала белая «Киа» — молодой парень за рулём, видно, что таксует недавно, смотрит на нас с любопытством.

— На Ленинский проспект,  — бросил Володя, залезая на переднее сиденье.  — Покатаемся, может, остановки будем делать.

Парень кивнул, даже не удивившись. Видимо, не первый такой заказ.

Я откинулся на заднем сиденье и смотрел в окно. Вечер только начинался.

•  •  •

Мы отъехали от бара, и такси неторопливо покатило по вечерним улицам. За окнами горели огни — Москва уже давно погрузилась в зимнюю 

темноту, хотя час был всего восемь вечера. Народ спешил по делам, кто-то возвращался с работы, кто-то, наоборот, выезжал в рестораны и клубы. А мы с Володей, как два охотника, высматривали добычу, устроившись в тёплом салоне белой «Киа».

Таксист попался неразговорчивый — молодой парень, видно, что недавно таксует, но своё дело знал. Володя объяснил ему примерный маршрут: Ленинский проспект, не спеша, с возможными остановками. Парень только кивнул — видимо, не первый такой заказ.

— Смотри,  — Володя ткнул пальцем в окно, когда мы вырулили на Ленинский:  — Вон там, на повороте. Первая группа.

Я пригляделся. На углу, у небольшого скверика, зажатого между высотками, толпились девушки. Человек десять-двенадцать, не меньше. Стояли кучно, курили, переговаривались, то и дело поглядывали на проезжающие машины. Некоторые прятали руки в карманы коротких курток — вечер был холодный, снежок покапывал, а они все на каблуках, в тонких колготках.

— Тормозни здесь,  — сказал Володя таксисту, и мы прижались к обочине метрах в двадцати от группы.

И тут, буквально из ниоткуда, рядом с нашей машиной возникла женщина. Я даже не заметил, откуда она выскочила — то ли из припаркованного рядом чёрного джипа, то ли из-за дерева выплыла. Бойкая, лет пятидесяти, в короткой норковой шубке, с ярко-красной помадой на губах и с таким цепким взглядом, что сразу становилось ясно: эта своего не упустит.

Она постучала костяшками пальцев по стеклу Володи — коротко, деловито, будто к своим зашла.

Володя опустил стекло. В салон ворвался холодный воздух и запах её духов — тяжёлых, сладких, слишком навязчивых.

— Добрый вечер, мальчики!  — затараторила женщина, наклоняясь к окну и заглядывая в салон. Глаза её быстро обшарили нас обоих — одежду, часы, обстановку в машине. Оценили.  — Девушек посмотреть? У нас есть на любой вкус, самые красивые в этом районе. Вам каких — за пятьдесят или за сто?

Володя усмехнулся, глянул на меня, потом снова на неё. В глазах его плясали чёртики — он явно входил во вкус этой ночной игры.

— Нам хороших,  — ответил он коротко.

Женщина поняла мгновенно. Профессионал. Она выпрямилась, хлопнула в ладоши — звонко, как дрессировщица в цирке — и крикнула в сторону группы:

— Девушки по сто — построились!

И началось представление.

Из толпы, которая до этого бестолково топталась на месте, отделились несколько. Но одновременно с этим заскрипели дверцы припаркованных рядом машин — двух чёрных иномарок, одного белого «Мерседеса» и старого потрёпанного минивэна. Оттуда тоже начали выбираться девушки. Видимо, грелись по очереди, потому что на улице было откровенно холодно, а стоять на морозе в туфлях — удовольствие ниже среднего.

Минивэн качнулся на рессорах, когда оттуда выпрыгнули сразу трое. Из чёрного «Мерседеса» вылезла высокая блондинка, поправляя короткую шубку из светлой норки, накинутую, судя по всему, прямо почти на голое тело — под шубкой мелькнула полоска кожи и кружево бюстгальтера. Из второй машины — две брюнетки, почти близняшки, в одинаковых коротких куртках и с одинаковыми стрижками. Из джипа вышли ещё две, из минивэна — трое. Всего набралось два десятка, может, чуть больше.

Они выстроились в ряд прямо у обочины, под 

фонарями, и я смог рассмотреть их нормально.

Ночь была холодная — минус пять, наверное, а то и все семь. Снежок сыпал мелкий, противный, тут же таял на асфальте. Девушки, судя по всему, только что переобулись — из тёплых сапог в туфли на каблуках. Ноги в тонких колготках, которые на таком ветру казались совсем бесполезными. Некоторые колготки были в сетку, некоторые — обычные, телесные, но все одинаково не спасали от холода.

Девушки переминались с ноги на ногу, стараясь хоть как-то согреться. Кто-то пританцовывал на месте, кто-то хлопал себя по бокам, делая вид, что это просто такая поза. Некоторые кутались в короткие куртки, накинутые поверх кружевных топов или вообще на голое тело. Изо ртов вырывались облачка пара, смешанного с сигаретным дымом — многие курили, нервно затягиваясь, видимо, не столько от желания, сколько чтобы занять руки и хоть немного согреться изнутри.

— Те, что за пятьдесят, у нас тоже есть,  — зачем-то добавила «мамочка», видимо, на всякий случай.  — Но вы же хороших хотите? Хорошие — только по сто. За пятьдесят — это если попроще, без изысков. Но я вам не советую, мальчики. Вы же приличные люди, вижу.

Никого за пятьдесят в строю не осталось. Все, кто вышел, позиционировали себя как «элиту». Хотя «элита» ёжилась на ветру и прятала покрасневшие руки в карманы. Одна из блондинок чихнула, прикрываясь ладошкой, и виновато улыбнулась в сторону «мамочки». Та метнула на неё быстрый взгляд — строгий, предупреждающий.

Я скользнул взглядом по ряду, стараясь разглядеть каждую.

Крайней стояла высокая блондинка — длинные волосы, точеные ноги, тонкая талия, перетянутая ремнём на джинсах. Лицо — кукольное, с большими голубыми глазами и пухлыми губами, явно тронутыми силиконом. Она улыбалась профессиональной улыбкой, но в глазах читалась усталость — глубокая, привычная.

Рядом с ней — две брюнетки, почти близняшки, с одинаковыми стрижками каре и одинаковыми надутыми губами. Одна чуть выше, другая чуть ниже, но обе в одинаковых коротких куртках и одинаковых позах — рука на бедре, взгляд чуть в сторону, лёгкий прогиб в спине. Будто их учили в одной школе.

Дальше — ещё блондинка, помельче, но с выразительной грудью, выпирающей из-под расстёгнутой шубки. Грудь была явно натуральная, большая, тяжёлая, и она это знала — чуть выпятила её вперёд, поигрывая плечами.

Потом рыжая, с кукольным лицом и пустыми глазами. Веснушки на носу, зелёные глаза, но взгляд... взгляд был стеклянным, будто она уже здесь, но не совсем.

За ними — ещё несколько. Высокая брюнетка в чулках, видных из-под короткой юбки. Блондинка с хвостиком, похожая на студентку. Две девушки азиатской внешности, тонкие, гибкие, с длинными чёрными волосами. Одна улыбалась застенчиво, другая смотрела с вызовом.

Они стояли, позировали, кто-то улыбался, кто-то смотрел с вызовом, кто-то — устало, будто уже миллион таких машин останавливался и уезжал, и ещё миллион остановится после нас.

В полумраке, при свете фонарей, лица было толком не разглядеть — только силуэты, фигуры, длинные волосы, развевающиеся на ветру. Красивые, да. Но ни одна не зацепила. Ни искры, ни того самого «вау», от которого сердце ёкает 

и член встаёт по стойке смирно.

Я посмотрел на Володю. Он тоже скользил взглядом по ряду, и в глазах его читалось то же самое: равнодушие. Он задержался на блондинке с большой грудью, потом на азиатках, потом покачал головой.

— Ну что?  — спросил он, не поворачивая головы.

— Не то,  — ответил я коротко.

Он кивнул, высунулся в окно и бросил «мамочке», которая всё это время стояла рядом, готовая в любой момент начать торг:

— Спасибо, не надо.

Лицо женщины на мгновение вытянулось — видимо, она уже мысленно делила наши деньги. Но она тут же взяла себя в руки, профессионально улыбнулась и махнула рукой:

— Заезжайте ещё! Девушки всегда рады! У нас каждый вечер свеженькие бывают!

Володя поднял стекло. Таксист тронулся с места.

Я обернулся. Ряд девушек так и стоял, провожая машину взглядами. Кто-то уже разворачивался, чтобы спрятаться обратно в тёплый салон. А «мамочка» уже бежала к следующей подъезжающей машине — чёрному джипу, который притормозил метрах в пятидесяти.

— Ну тебя,  — сказал Володя, отворачиваясь:  — Мороз же, бедные. А мы привередничаем.

— А ты хотел с первой попавшейся?

— Нет, но...  — он замялся.  — Ладно, поехали дальше. Там впереди ещё группы будут. Я знаю это место — тут их через каждые метров двести. И дальше, к университету, тоже.

Такси медленно покатило вперёд. А эти пусть греются в своих минивэнах.

Мы объехали ещё пару таких групп. Остановились у одной, у второй — всё то же самое. Те же ряды озябших девушек, те же бойкие мамочки в шубах, те же профессиональные улыбки и пустые глаза. Будто клонов девочек штамповали на одной фабрике, только мамочки разные — одна пониже, другая повыше, одна в норке, другая в песце, одна с накрашенными губами, другая с перетянутым лицом.

После вчерашней Оли меня вообще никто не мог зацепить. Слишком свежи были воспоминания — её танец, её кожа, её глаза, её грудь, которая так и стояла перед глазами. Я сравнивал каждую из этих девушек с ней, и каждая проигрывала ещё до того, как я успевал разглядеть лицо.

Володя, покосившись на меня, только кивнул:

— Понимаю. После твоей Оли тебе тяжело на обычных смотреть. Но мы же не сдаёмся?

— Да, уже и не знаю...  — усмехнулся я, хотя энтузиазм уже угасал.

Мы развернулись и уже собирались ехать обратно, как вдруг я заметил их.

Вы правы, извините за неточность. Вот исправленный вариант:

Они стояли чуть поодаль от основной группы, у самого поворота в арку соседнего дома, метрах в тридцати от остальных. Не толпились вместе со всеми, не курили, не переминались с ноги на ногу, как остальные. Они просто стояли на самом виду — так, чтобы их фигуры просматривались со всех сторон, чтобы каждый проезжающий мимо успел заметить, оценить, захотеть. Свет фонарей падал на них, высвечивая длинные ноги, тонкие талии, изгибы бёдер. И от них невозможно было оторвать взгляд.

— Тормози,  — сказал я таксисту, и голос мой сел.

Володя тоже их увидел. Он присвистнул тихонько и подался вперёд, вглядываясь в темноту.

— Вот это да... Это 

не те, что в строю стояли. Это штучный товар. Смотри, какие ноги...

Я смотрел и не мог отвести взгляда.

Короткие мини-юбки — одна чёрная, обтягивающая, другая тёмно-синяя, чуть расклешённая — открывали ноги такой длины и формы, что у меня перехватило дыхание. Ноги — боже, какие ноги! Длинные, идеально ровные, с тонкими лодыжками и изящными коленями. В телесных колготках, которые на таком морозе казались безумием, но выглядели так сексуально, что я забыл, сколько на улице градусов. Икры — точёные, бёдра — округлые, манящие. Каблуки — почти десять сантиметров, не меньше, делали их походку особенной, летящей, хотя они стояли на месте. Такие каблуки либо носят те, кто умеет, либо те, кто хочет, чтобы на них смотрели. Они умели.

Фигуры — точеные, с тонкими талиями и округлыми бёдрами, которые мини-юбки подчёркивали идеально. У одной бёдра чуть шире, у другой — уже, но обе — само совершенство. Короткие куртки — одна чёрная кожаная, другая светло-бежевый пуховичок — были расстёгнуты, открывая тонкие обтягивающие свитера. Под свитерами угадывалась грудь — небольшая, но аккуратная, стоящая.

Лиц пока было не разглядеть — они стояли вполоборота, но даже так, в свете фонарей, было видно, что они красивы. Настоящей, живой красотой, не кукольной. Одна — с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Другая — с каштановыми, чуть вьющимися волосами, рассыпанными по плечам. Именно каштановыми — тёплого, шоколадного оттенка, который хочется трогать.

Они заметили нашу машину. Переглянулись, и, не сговариваясь, направились к нам. Походка была плавной, уверенной, без той суетливой торопливости, с которой обычно подбегают к клиентам. Они знали себе цену.

Подошли, наклонились к окну. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный воздух, смешанный с запахом их духов — лёгких, свежих, не тех тяжёлых, которыми обычно пользовались девушки с Ленинского. Пахло чем-то цветочным, дорогим.

— Здравствуйте,  — сказала брюнетка, чуть улыбнувшись. Голос у неё был низкий, с лёгкой хрипотцой. Глаза — тёмные, глубокие, с хитринкой. Щёки раскраснелись от мороза, придавая лицу живой, почти деревенский румянец:  — Хотите повеселиться?

— А где?  — спросил Володя, уже предвкушая.

Каштановая махнула рукой в сторону арки.

— Там за углом, наша компания...

Они говорили просто, без той профессиональной скороговорки, которую мы слышали у мамочек. И это подкупало.

— Выходим,  — сказал я Володе.

Мы вышли из такси, попросив водителя подождать. Девушки повели нас за угол соседнего дома. Там, в небольшом тупике, стоял чёрный микроавтобус, и несколько легковых а рядом с ним — мамочка. Но другая, не похожая на предыдущих. Моложе, лет сорока, в длинном чёрном пальто с меховым воротником, с идеальной укладкой и хищным, оценивающим взглядом. Такая скорее похожа на владелицу эскорт-агентства, чем на уличную сутенёршу.

— Вечер добрый,  — сказала она, окидывая нас взглядом с головы до ног. Оценила часы, обувь, куртки. Удовлетворённо кивнула:  — Девушек хотите? У нас разные. По пятьдесят, по сто...

— А те две,  — перебил Володя, кивая в сторону наших красавиц, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что не слушают:  — Которые сюда заманивают?

Мамочка оживилась, глаза её блеснули профессиональным интересом.

— Ой, эти...  — она понизила 

голос до заговорщицкого шёпота:  — Те дорогие, мальчики. Элита. По сто пятьдесят. Но они того стоят, поверьте.

Володя глянул на меня. Я едва заметно кивнул — оно того стоило. Сто пятьдесят за таких — даже дёшево, если подумать.

— Слушай,  — Володя подался вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота:  — Давай по сто долларов. И тебе лично,  — он вытащил из кармана бумажник, достал тысячерублёвую купюру, помахал ею в воздухе:  — Наша премия. Тысяча рублей. Твоя личная, прямо сейчас. Если договоримся быстро и без лишних вопросов.

Мамочка смотрела на купюру, и в глазах её заплясали огоньки. Тысяча рублей наличными, которые не надо ни с кем делить, не проводить по бухгалтерии, не отстёгивать крыше. Чистые, живые деньги плюс её обычный процент.

— Эти девушки по сто пятьдесят обычно берут,  — задумчиво протянула она, но взгляд её был прикован к тысяче:  — Элита всё-таки...

— Мы не торгуемся,  — перебил Володя, пряча купюру обратно в бумажник, но медленно, чтобы она успела рассмотреть:  — Мы предлагаем. Двести баксов за ночь плюс твоя тысяча. Или мы едем дальше, там ещё полно групп.

Мамочка махнула рукой, сдаваясь.

— Ладно, уговорили. Только быстро, пока я не передумала. И чтобы без глупостей — девушек не обижать.

Володя достал тысячу и две стодолларовых купюр, протянул ей.

Мамочка кивнула, быстро спрятала деньги во внутренний карман пальто.

— Алёна, Лера!  — крикнула она девушкам, но те и так уже подходили, наблюдая за торгом:  — Подойдите!

Девушки подошли. Мамочка что-то быстро прошептала им, те кивнули — спокойно, деловито, без лишних эмоций. Видимо, не впервой такие ночные приключения. И направились к микроавтобусу.

Одна открыла боковую дверцу, другая — заднюю. Достали оттуда объёмные целлофановые пакеты — два больших, с логотипами каких-то брендов. В них угадывалась одежда и обувь.

— Мы готовы,  — сказала брюнетка, подходя ко мне с пакетом в руке. Теперь, вблизи, я рассмотрел её лучше. Тёмные глаза, пушистые ресницы, родинка над верхней губой. Губы — чуть припухшие, накрашенные прозрачным блеском. От неё пахло духами — цветочными, с нотками ванили.

— Едем,  — сказал я, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло.

Мы вернулись к такси. Девушки сели на заднее сиденье, я устроился рядом с ними, Володя — спереди. Таксист покосился в зеркало заднего вида, окинул взглядом наших спутниц, но промолчал — видимо, не впервой такие ночные пассажиры.

В салоне сразу стало тесно от их присутствия, от их запаха, от их близости. Брюнетка сидела слева от меня, почти касаясь бедром. Каштановая — справа, устроив пакет у ног. Я чувствовал тепло их тел даже через одежду, чувствовал, как они дышат.

— Давно стоите?  — спросил Володя, оборачиваясь.

— Часа два,  — вздохнула брюнетка.

Такси тронулось. За окнами поплыли огни вечерней Москвы, а я сидел рядом с двумя девушками и думал о том, что вечер только начинается. И что вчерашняя Оля была прекрасна, но сегодня... сегодня будет что-то другое.

Брюнетка повернулась ко мне, заглянула в глаза.

— Ты какой-то напряжённый,  — сказала она:  — Расслабься. Мы хорошие девочки. Обещаем, тебе понравится.

Я улыбнулся в ответ.

— Я уже расслабляюсь.

Когда мы подъехали к гостинице, я поймал взгляд 

таксиста в зеркало заднего вида. Парень смотрел на наших спутниц, выходящих из машины, и в глазах его читалась откровенная зависть — такая, что даже сквозь усталость после долгой смены пробилась. Он проводил взглядом длинные ноги в мини-юбках, то, как девушки поправляли волосы на ветру, и, кажется, даже вздохнул, когда мы захлопнули дверцу. Я усмехнулся про себя — понимаю, брат. Я и сам ещё не до конца верил, что это со мной.

В лифте мы поднимались молча. Девушки стояли рядом, и в замкнутом пространстве кабины их запах — лёгкий, цветочный, свежий, без той тяжёлой приторности, которой обычно пользовались девушки с Ленинского,  — казался особенно ощутимым. Володя поглядывал на меня с хитрой улыбкой, я чувствовал, как внутри разгорается предвкушение, от которого кровь быстрее бежала по венам.

Когда мы вошли в номер, девушки скинули куртки, и мы с Володей буквально онемели.

Перед нами стояли две такие красавицы, что я на секунду забыл, как дышать. Мы попали в десятку. Нет, в самое яблочко. В яблочко, в центр мишени, в ту самую точку, о которой даже не мечтаешь, когда едешь ночью по Ленинскому проспекту в поисках приключений. В тот момент, глядя на них, я понял, что все предыдущие остановки, все просмотренные группы замёрзших девушек — это была просто дорога к этому моменту. К ним.

Алёна — брюнетка, чуть повыше ростом. Тёмные, почти чёрные волосы тяжёлыми, густыми волнами спадали на плечи, отливая в свете лампы глубокой синью, как вороново крыло. Лицо у неё было удивительно правильным, с тонкими, словно выточенными резцом опытного скульптора чертами. Русская красота, но с налётом какой-то южной страстности — высокие, чётко очерченные скулы, прямой нос с лёгкой, едва заметной горбинкой, которая не портила, а только добавляла лицу характера. Чуть пухлые губы, тронутые прозрачным блеском, который делал их влажными, манящими, создавал эффект постоянного, едва уловимого поцелуя.

Глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с длинными, пушистыми ресницами, которые отбрасывали тени на верхнюю часть щёк. Эти глаза смотрели открыто, с лёгкой, чуть насмешливой хитринкой, которая заставляла теряться в догадках: она смеётся над тобой или заигрывает? Брови — тонкие, вразлёт, придавали лицу выражение едва уловимой надменности, которая не отталкивала, а только подчёркивала её красоту, делала её не кукольной, а живой, настоящей, с характером.

Лера — миниатюрная, с каштановыми волосами, чуть вьющимися на концах, рассыпанными по плечам мягкими, тёплыми прядями, в которых хотелось утонуть руками. Она была чуть ниже Алёны, но пропорции её тела — тонкая, осиная талия, округлые, женственные бёдра, длинные, стройные ноги — заставляли забыть о росте. Она была как дорогая фарфоровая статуэтка — совершенная в каждой линии, в каждом изгибе.

Лицо у Леры было более мягким, округлым, с ямочками на щеках, которые появлялись каждый раз, когда она улыбалась. Эта улыбка делала её почти ребёнком, беззащитным и трогательным, пока не встречаешься взглядом с её глазами. Глаза — светло-карие, с золотистыми искорками, смотрели ласково, но в этой ласковости опытным взглядом угадывалась женщина, которая знает себе цену, знает, что 

такое мужское желание, и умеет дарить мужчинам рай. Губы — чуть уже, чем у Алёны, но такие же манящие, с аккуратно нанесённой помадой нежного розового оттенка, который подчёркивал их естественную красоту, делал их сочными, живыми.

Они были чем-то похожи — чуть-чуть, едва уловимо. Может быть, общим выражением лиц, той самой русской статью, которая чувствуется в правильных чертах, в чистой, словно фарфоровой коже, в естественном румянце на щеках, который даже самый умелый макияж не мог скрыть. Может быть, той особенной породой, которая выдаёт в девушке не просто красивую куклу, а женщину с историей, с характером, с душой.

И глядя на них, я поймал себя на мысли, которая не укладывалась в голове, которая царапала где-то глубоко внутри: как такое совершенство может быть на продажу?

Как эти лица, эти фигуры, эта порода — может иметь ценник, может быть выставлена на ночной торг у обочины Ленинского проспекта? Ведь обычно за деньги предлагают что-то попроще, погрубее, с налётом усталости и безнадёги в глазах. Девушки с пустыми взглядами, с отработанными движениями, с профессиональной улыбкой, которая не греет, а только напоминает, что это работа.

А тут — настоящие русские красавицы, которых в пору на обложки глянцевых журналов ставить или замуж за олигархов брать. Таких в кино снимают, такими музеи искусств украшают. И они здесь, в моём номере, с пакетами из круглосуточного супермаркета и замёрзшими на морозе щеками, готовые за сто долларов провести с нами всю ночь.

— Ты чего замер?  — спросила Алёна, заметив мой пристальный, почти гипнотический взгляд. В голосе её не было осуждения, только лёгкое, тёплое любопытство.  — Рассматриваешь?

— Любуюсь,  — честно ответил я, и голос мой прозвучал хрипло, почти благоговейно:  — Вы правы, мы в десятку попали. В самую точку. Даже не верится, что такая красота... ну, вы понимаете.

Она усмехнулась, но в глазах мелькнуло что-то тёплое, благодарное. Не за деньги, не за комплимент, а за то, что я увидел в них не просто товар, а живых людей.

— Понимаю,  — сказала она тихо, чуть склонив голову набок, отчего тёмные волосы скользнули по плечу, открывая длинную, тонкую шею:  — Мы и сами иногда офигеваем. Но жизнь такая, Стас. Бывает. Иногда выбираешь не из хорошего, а из того, что есть.

Она усмехнулась, и в этой усмешке вдруг проскользнуло что-то... задорное, что ли. Будто она не стеснялась, а наоборот — чувствовала в этом какой-то свой, молодой кураж.

— А вообще, прикольно,  — она поправила волосы, откинув их назад.  — Мы тут типа элита,  — она произнесла это с лёгкой иронией, но в глазах плясали весёлые искорки.  — Московские, блин, штучки. Не каждая сюда попадёт. А мы — да. Мы крутые.

Лера, услышав это, засмеялась и кивнула, жуя виноградину.

— Ага,  — добавила она с набитым ртом:  — Мы типа лицо Москвы,  — и захихикала, прикрывая рот ладошкой.

Алёна снова повернулась ко мне, и в её тёмных глазах теперь не было ни капли стеснения — только уверенность и лёгкое, дразнящее кокетство.

— Так что ты не парься,  — сказала она мягче,  

положив ладонь мне на колено:  — Серьёзно. Расслабься и кайфуй. Мы для этого здесь.

— И откуда вы?  — спросил Володя.

— С Кемерово мы,  — засмеялась Лера, заправляя непослушную каштановую прядь за ухо. Жест был таким естественным, таким домашним, что на секунду я представил её не здесь, а где-нибудь на кухне, в уютном халате, с чашкой чая:  — Там таких много.

— Стас, пора нам переезжать в Кемерово!  — улыбнулся Володя.

Девушки переглянулись, и в этом коротком взгляде было что-то такое... доверительное, что ли. Будто они знали друг о друге всё и могли общаться без слов, на каком-то своём, женском языке. Языке, понятном только им двоим.

— Располагайтесь,  — сказал я, наконец обретя способность двигаться:  — Чувствуйте себя как дома. Вернее, лучше, чем дома.

Мы накрыли стол. Всё, что успели купить по дороге в супермаркете, пока ехали сюда: недорогой вермут, бутылка коньяка, коробка шоколадных конфет в золотистой обёртке, пирожные в прозрачной упаковке — нежные, с кремом, печенье, виноград крупными зелёными ягодами, яблоки. Ничего особенного, никаких изысков, но для такого вечера вполне достаточно. Главное было не на столе, главное стояло сейчас посреди номера, скидывая куртки и поправляя волосы.

— Вы как, голодные?  — спросил Володя, открывая вермут. Пробка выскочила с лёгким хлопком, и по комнате разлился терпкий, чуть сладковатый запах.

— Немного,  — ответила Алёна, садясь на диван и закидывая ногу на ногу. Юбка задралась ещё выше, открывая стройные, идеально ровные бёдра, обтянутые телесными колготками, которые в свете лампы отливали лёгким блеском:  — Но согреться не помешает. Замёрзли мы там конкретно. Стоять на морозе в туфлях — это жесть.

— Давайте за знакомство,  — Лера взяла бокал, который я ей протянул, и улыбнулась. Ямочки на щеках сделали её лицо совсем беззащитным, хотя в глазах читалась взрослая, опытная женщина, готовая на многое.

Мы выпили. Я смотрел на девушек и не мог насмотреться, впитывая каждую деталь, каждое движение, каждый взгляд.

Алёна сидела напротив в кресле, откинувшись на спинку, и смотрела на меня с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой. В её тёмных глазах было что-то оценивающее, но не навязчивое — она изучала меня, как изучают интересную книгу перед тем, как начать читать, наслаждаясь предвкушением. Иногда она облизывала губы — машинально, не специально, и от этого движения у меня внутри всё сжималось.

Лера устроилась на диване рядом с Володей и что-то рассказывала, оживлённо жестикулируя тонкими пальцами с аккуратным маникюром — нежным, с перламутровым блеском. Она то и дело касалась его руки, будто невзначай, и я видел, как Володя буквально тает от этих прикосновений.

Я рассматривал их лица, впитывая каждую чёрточку.

Алёна — чуть более резкие, породистые черты, но от этого не менее женственные. Её тёмные глаза блестели в свете ламп, волосы при каждом движении отливали глубокой синевой, переливались, как дорогой шёлк. Когда она смеялась, обнажались ровные белые зубы, и на мгновение она становилась похожа на девушку с обложки глянцевого журнала, только живую, настоящую, доступную.

Лера — мягче, теплее, с золотистыми искрами в карих глазах и той самой улыбкой,  

которая так контрастировала с её опытным, чуть лукавым взглядом. Она слушала Володю, наклоняя голову, и каштановые локоны падали на плечи, закрывая щёку, и так хотелось отвести их рукой, коснуться этой нежной кожи.

Мы пили не спеша, маленькими глотками, разговаривали о ерунде — о погоде, о Москве, о том, как они попали в эту профессию. Девушки не жаловались, не рассказывали страшных историй о тяжёлой жизни, не пытались вызвать жалость. Говорили легко, с юмором, с самоиронией, и от этого в номере становилось всё уютнее, всё теплее, всё интимнее.

Алёна взяла пирожное, откусила маленький кусочек, прикрыв глаза от удовольствия. Она жевала медленно, смакуя, и я ловил себя на том, что не могу оторвать взгляд от её губ — как они двигаются, как блестят, как язык появляется, чтобы слизнуть крошку. Лера чистила виноград, отправляя ягоды в рот одну за другой, облизывая пальцы и посмеиваясь над шутками Володи. Иногда она задерживала палец во рту чуть дольше, чем нужно, и смотрела при этом на меня, проверяя мою реакцию.

Они ели с таким аппетитом, с таким искренним удовольствием, будто не ели целый день — хотя, возможно, так оно и было. Стоять на морозе несколько часов, наверное, выматывает похлеще любой работы, и не до жиру. Но в том, как они ели, не было жадности, только наслаждение — простым, тёплым, домашним.

— Вкусно,  — сказала Алёна, облизывая пальцы. Кончик её языка медленно, очень медленно провёл по подушечке, собирая остатки крема, и от этого движения у меня внутри всё сжалось, член дёрнулся, напомнив о себе:  — Спасибо. Прямо отогреваться начинаю.

Она потянулась за следующим пирожным, и я заметил, как под тонким свитером обозначилась грудь, тугая и манящая.

Я смотрел на неё, на Леру, на Володю, который уже что-то шептал на ухо каштановой красавице, и та тихо смеялась, прикрывая рот ладошкой, и чувствовал, как член начинает наливаться по-настоящему, требуя внимания, требуя действий. Джинсы стали тесны, пришлось чуть поправить их, меняя позу.

Вечер только начинался, а впереди была целая ночь. Ночь с двумя такими красавицами, что голова шла кругом.

Алёна поймала мой взгляд, скользнула глазами ниже, туда, где джинсы уже начинали предательски натягиваться, и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у любого мужика подкашиваются колени и пропадает дар речи.

Она откинулась в кресле, закинула ногу на ногу, и юбка задралась ещё выше, почти до самого верха бедра. В телесных колготках, блестящих в свете лампы, её ноги казались бесконечными, идеальными, созданными для того, чтобы их гладили, целовали, сжимали.

Я сделал ещё глоток коньяка, чувствуя, как тепло разливается по телу, смешиваясь с жаром, идущим изнутри. Володя переглянулся со мной, и в его взгляде я прочитал то же самое: "Ну что, брат, похоже, мы сегодня не прогадали".

— Расслабься и кайфуй,  — повторила Алёна, убирая руку с моего колена и беря бокал с вермутом. Она сделала маленький глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки, и в этом взгляде было обещание.

Я отхлебнул коньяка, чувствуя,  

как внутри всё гудит от предвкушения. Но прежде чем двинуться дальше, надо было прояснить один момент. Важный момент.

— Девочки,  — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри уже всё дрожало от желания:  — У нас к вам вопрос. По технике безопасности.

Лера подняла бровь, Алёна поставила бокал на стол и чуть подалась вперёд, отчего край полотенца, в которое она была завёрнута, чуть сполз, открывая ложбинку между грудей.

— Весь сервис только в резинке,  — сказала Алёна спокойно, но с лёгкой вопросительной интонацией. Голос её звучал твёрдо, профессионально:  — Это обязательно. У нас правила такие. Мы за здоровьем следим, и своё бережём, и клиентов.

— И минет?  — уточнил я, хотя уже знал ответ.

— И минет,  — кивнула Лера, устраиваясь поудобнее на диване и поджимая под себя ноги:  — Извините, ребята, но без вариантов. Здоровье дороже. Мы с Алёной это железно соблюдаем.

Я вздохнул про себя. Минет в резинке — это, конечно, совсем не то. Совсем. С Олей вчера было без, и это было офигенно, невероятно, так, что до сих пор мурашки по коже. А тут такие красавицы, такие лица, такие губы — и резина. Для меня минет всегда был одной из главных вещей в сексе, чуть ли не важнее самого процесса. Я получал удовольствие просто от вида женской головы, двигающейся у меня между ног, от ощущения её губ, языка, от того, как она смотрит снизу вверх. И тут такое ограничение.

Но идея пришла мгновенно, как вспышка.

— А если сверху?  — спросил я, глядя сначала на Алёну, потом на Леру. Стараясь, чтобы голос звучал уверенно, как у человека, который знает цену деньгам и не боится их тратить:  — Сто баксов сверху. За минет без резинки.

Девушки переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то быстрое, неуловимое — они явно обсуждали что-то без слов, как умеют только близкие подруги, знающие друг друга давно и хорошо. Алёна чуть приподняла бровь, Лера едва заметно повела плечом.

— Хм,  — протянула Алёна, и в её тёмных глазах зажглись знакомые огоньки — азарта, интереса, предвкушения:  — Сто баксов сверху?

— За минет без резинки,  — подтвердил я.

Лера прыснула в кулак, быстро зажимая рот ладошкой, но смех всё равно прорвался — звонкий, девчачий, заразительный. Она быстро справилась с собой, но глаза её смеялись.

— А ты настойчивый,  — сказала она с улыбкой, заправляя влажную прядь за ухо:  — Ну... вообще-то мы так не делаем. Правда, Алён?

— Правда,  — кивнула та, но в голосе её не было твёрдости. Скорее — лёгкое колебание, которое она пыталась скрыть.

— Но сегодня можно сделать исключение,  — закончила за неё Лера, и они снова переглянулись, но теперь уже с явным согласием:  — За сто баксов — можно. Правда, Алён?

— Правда,  — кивнула та уже увереннее:  — Сто баксов — это сто баксов. Да и вы... нормальные вроде. Чистые, приятные, не какие-нибудь бандиты. И разговариваете по-человечески.

Я довольно кивнул, чувствуя, как внутри разливается тепло от маленькой победы. Но тут вмешался Володя. Он всё это время молчал, потягивая коньяк и наблюдая за 

переговорами, но я видел, как в его глазах разгорается азарт — тот самый, знакомый ещё со студенческих времён, когда мы вместе охотились за приключениями.

— А если ещё сотку?  — спросил он, подаваясь вперёд и ставя бокал на стол. В голосе его звучала та самая хитринка, которую я знал уже много лет:  — За анал?

Девушки замерли на секунду. Алёна застыла с бокалом в руке, Лера перестала жевать виноградину. А потом они прыснули уже обе — звонко, заливисто, как девчонки, которые услышали самую смешную шутку в жизни.

— Охренеть,  — выдохнула Лера, вытирая выступившие от смеха слёзы и тряся каштановыми кудрями:  — Вы сегодня решили оторваться по полной? Совсем с катушек слетели?

— Володя, ну тебя попёрло...  — усмехнулся я, хотя внутри уже всё закипало от мысли, что сейчас может быть:  — Вечер только начинается, а ты уже всё хочешь?

— А чё?  — Володя развёл руками с самым невинным видом, на который только был способен.  — Я по старой памяти. Помнишь, Стас, как мы в институте? Я всегда анал любил. Ещё тогда, в общаге, когда мы этих сестёр сняли, я сразу к младшей... А тут такие девушки, такие фигуры... Грех не попробовать.

Я вспомнил наши студенческие похождения. Володя действительно всегда выбирал девушек, которые соглашались на анал. У него это было пунктиком, фишкой, без которой он не считал секс полноценным. Мы тогда ещё подшучивали над ним, но он только отмахивался и говорил, что это "высший пилотаж".

Алёна и Лера переглянулись снова, но теперь в их взглядах было не только удивление, но и лёгкий, едва уловимый азарт. Они явно прикидывали, куда потратят бакшиш.

— По сотке сверху?  — уточнила Алёна, и голос её чуть сел — то ли от волнения, то ли от предвкушения.  — За минет без резинки и анал?

— Да,  — подтвердил Володя, доставая бумажник и демонстративно пересчитывая купюры.  — Сто за минет без резинки и по сто за анал. Итого двести баксов сверху к основному тарифу. Идёт?

Девушки переглянулись, и Лера вдруг расплылась в улыбке — той самой, с ямочками на щеках, от которой у любого мужика сердце ёкает.

— Идёт,  — сказала она просто, будто речь шла о покупке мороженого:  — За такие деньги — идёт. Правда, Алён, мы же справимся?

— Справимся,  — кивнула Алёна, и в её тёмных глазах мелькнула гордость — мол, мы профессионалки, нас такими деньгами не испугаешь:  — Только аккуратно, мальчики. Мы девочки опытные, но всё равно — без фанатизма. Чтобы всем хорошо было. Договорились?

— Договорились,  — кивнул Володя довольно, пряча бумажник обратно.

Я смотрел на них и чувствовал, как кровь быстрее бежит по венам, как член начинает наливаться, требуя внимания. Дополнительные двести баксов на двоих — смешные деньги, по сути. Затонувшая копейка в московском раскладе. Зато за эти деньги мы получим всё, что захотим, от таких красавиц. А для них — отличный бонус к ночи, почти двойная оплата, которой не надо делиться с мамочкой и крышей.

— Ну что,  — Алёна встала с кресла, поправила полотенце, которое совсем уже сползло, открывая 

край груди:  — Тогда, наверное, пора переходить к делу? А то разговоры разговорами, а ночь не резиновая.

Лера тоже поднялась, взяла свой бокал и допила остатки вермута одним глотком, запрокинув голову. Кадык на её тонкой шее дрогнул, и я поймал себя на том, что пялюсь на это движение.

— Мы в душ сходим сначала,  — сказала она, ставя бокал на стол и подхватывая свои объёмные пакеты:  — С мороза-то надо согреться по-настоящему. А вы пока тут... готовьтесь.

Она подмигнула — игриво, дразняще,  — и девушки направились к ванной. Алёна уже взялась за ручку двери, когда я вдруг вспомнил. Ту самую картинку, которая засела в мозгу с того момента, как мы увидели их на Ленинском проспекте.

— Девчонки,  — окликнул я их. Они обернулись одновременно, вопросительно подняв брови:  — Туфли.

— Что?  — не поняла Алёна.

— Те, в которых вы были на улице,  — я кивнул на их ноги. Они успели скинуть обувь у порога, и две пары изящных туфель на высоченных шпильках так и стояли, брошенные кое-как. Но даже в этом беспорядке они выглядели невероятно сексуально — чёрные, лаковые, с тонкими ремешками вокруг щиколоток:  — Когда выйдете из душа... наденьте их. Только их. И больше ничего.

Алёна удивлённо приподняла бровь, а Лера вдруг понимающе усмехнулась. В её глазах зажглись озорные искорки.

— Ах вот оно что,  — протянула она, оглядывая меня с ног до головы:  — Нравятся наши ножки?

Я не стал отпираться. Да и смысла не было. Они и так всё поняли.

— Знаете,  — сказал я, чувствуя, что язык слегка заплетается от волнения и коньяка, но слова сами рвутся наружу:  — Когда мы вас увидели на Ленинском, вы стояли там, у арки, в этих мини-юбках и на каблуках. Было уже темно, фонари светили, и вы были такие... такие красивые, что у меня дыхание перехватило. Я ещё подумал: боже, какие ноги. До сих пор перед глазами стоит эта картина.

Лера улыбнулась шире, явно довольная комплиментом.

— И что именно ты запомнил?  — спросила она, чуть наклонив голову.

— Всё,  — честно признался я:  — Твои ноги, Лера, стройные, длинные, в этих телесных колготках, которые блестели в свете фар. Ты тогда переминалась с ноги на ногу от холода — вот так,  — я попытался изобразить, но получилось неуклюже, и девушки засмеялись.

Я перевёл взгляд на Алёну.

— А у тебя, Алёна, ты стояла чуть в стороне, опираясь на одну ногу, а вторая была чуть согнута в колене, носок касался асфальта. И эта линия — от бедра, через колено, до щиколотки — она была просто идеальной. Я смотрел на твои ноги и думал: как можно быть такой красивой? Как можно так стоять, так изгибаться, так...

Я запнулся, понимая, что говорю слишком много, слишком откровенно. Но девушки смотрели на меня не с насмешкой, а с каким-то тёплым, почти благодарным интересом.

— Замёрзли мы тогда знатно,  — усмехнулась Алёна, но в голосе её не было обиды:  — Я думала, сейчас ноги отвалятся к чертям собачьим. Но если ты так просишь...

— Очень прошу,  — подтвердил 

я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно убедительнее:  — Это будет... это будет завершением картины. Вы без туфель — просто красивые девушки. А в туфлях — богини.

Лера уже подошла к своим туфлям, подняла их, разглядывая на свету. Чёрные, лаковые, с тонкими ремешками вокруг щиколотки и шпилькой сантиметров двенадцать, не меньше. На свету они блестели, переливались, и я представил, как эти ремешки будут обвивать её стройные ноги, как каблуки будут подчёркивать каждый мускул икры.

— Хорошая обувка,  — сказала она довольно:  — Мы их специально для работы взяли. Мужики тащатся, когда видят девушку на таких каблуках.

— А я о чём?  — улыбнулся я.

Алёна тоже подошла к своей паре. Её туфли были чуть выше каблуком, из чёрной матовой кожи, закрытые, но с изящным вырезом, открывающим подъём стопы. На таком морозе иначе нельзя — ноги беречь надо. Но даже в этих закрытых туфлях угадывался идеальный изгиб стопы, переход от пятки к ахиллову сухожилию — то самое место, от которого у многих мужчин сносит крышу.

— Ладно,  — сказала она, подмигивая мне — игриво, обещающе:  — Будет вам шоу.

Девушки зашли в ванную, и через секунду оттуда донёсся шум воды, приглушённый смех и звон бокалов — прихватили с собой остатки вермута, видимо, для настроения. Иногда сквозь шум воды прорывались обрывки фраз: "А он ничего такой...", "Туфли им подавай...", "Смотри, Лерка, не влюбись..."

Я откинулся на диван, сделал большой глоток коньяка и закрыл глаза. В голове уже рисовались картинки — одна другой краше. Как они выйдут через несколько минут. Мокрые волосы, разгорячённая после душа кожа, блестящая в приглушённом свете ламп. Капельки воды, стекающие по плечам, по груди, по животу. И эти туфли. Тонкие ремешки, обвивающие щиколотки, высоченные каблуки, от которых икры становятся ещё рельефнее, а ноги кажутся бесконечными, тянущимися куда-то в бесконечность.

— Ну, ты даёшь,  — усмехнулся Володя, разливая остатки коньяка по бокалам:  — Прямо поэт, ей-богу. Я и не знал, что ты так умеешь комплименты раздавать.

— А ты не смотрел на их ноги, когда мы подъехали?  — спросил я, принимая бокал и делая глоток. Коньяк приятно обжёг горло, разлился теплом по пищеводу.

— Смотрел, конечно,  — Володя довольно потянулся, закидывая руки за голову:  — Красивые девки. Очень красивые. Таких днём с огнём не сыщешь. И мы сегодня с ними. На всю ночь. До сих пор не верится, Стас. Вот честно — не верится.

Мы помолчали, каждый думая о своём. Вода в ванной стихла. Сначала установилась тишина — такая, что слышно было только наше дыхание и тиканье часов на тумбочке. Потом — приглушённые голоса, девичий смех, звонкий, как колокольчик. Потом — шаги. Шаги босых ног по кафелю — лёгкие, быстрые.

И вдруг — цокот.

Резкий, отчётливый, как выстрелы. Цок-цок-цок по кафельной плитке в прихожей. Потом по паркету в комнате.

Сердце забилось чаще, где-то в горле.

Дверь ванной открылась, и они вышли.

Я замер, забыв про бокал в руке.

Они стояли в проёме, и свет из ванной падал на них сзади, создавая вокруг фигур золотистый ореол. Алёна — чуть впереди, высокая, стройная, с 

тёмными мокрыми волосами, рассыпанными по плечам тяжёлыми, блестящими прядями. Лера — чуть сзади, миниатюрная, с каштановыми кудрями, которые от влаги завились ещё сильнее, обрамляя лицо мягкими локонами.

Их кожа после душа была розовой, распаренной, блестящей — казалось, она светится изнутри. Капельки воды ещё блестели на плечах, на ключицах, стекали по груди, по животу, теряясь там, где начинались бёдра.

Но главное — ноги.

Они были в туфлях. В тех самых, на высоченных шпильках, которые делали их походку особенной — плавной, летящей, кошачьей. Тонкие ремешки обвивали щиколотки, подчёркивая их изящество. Высокие каблуки заставляли икры напрягаться, делая их ещё более рельефными, ещё более соблазнительными. Стопы изогнулись под идеальным углом, и каждый шаг отдавался цокотом, от которого внутри всё сжималось.

И больше на них не было ничего. Совсем ничего.

Я смотрел на них и не мог насмотреться, отмечая каждую деталь, каждую линию, каждый изгиб.

Алёна стояла, чуть опираясь на одну ногу — та самая поза, которую я запомнил ещё на Ленинском. Высокая, тонкая, с длинной шеей. Грудь у неё была небольшой, первого размера, но идеальной для её фигуры — аккуратные, высокие полушария с широко расставленными сосками. Соски — тёмно-розовые, сморщенные после душа, смотрели чуть в стороны, придавая груди естественную, живую форму. Тонкая талия переходила в узкие бёдра — такие бёдра бывают у моделей, когда снимки печатают в глянцевых журналах. Ни грамма лишнего, каждая линия выверена, каждая мышца подтянута. Под гладкой кожей перекатывались рельефы, но не спортивные, не перекачанные, а женственные, естественные. Она была как дорогой рисунок — каждая чёрточка на своём месте.

А рядом Лера.

Если Алёна была графикой, тонкой, чёткой, выверенной, то Лера — живописью. Тёплой, объёмной, насыщенной. Миниатюрная, но в ней не было ничего от хрупкости — только женственность, текучая, мягкая, манящая.

Грудь у Леры была больше, второго размера, и смотрелась на её небольшой фигуре просто невероятно. Тяжёлые, налитые полушария с широкими тёмными ареолами и уже напрягшимися сосками. Они чуть покачивались, когда она дышала, и от этого движения невозможно было оторвать взгляд. Талия — тонкая, но не острая, а плавно переходящая в округлые бёдра. Бёдра — широкие, настоящие, с ямочками по бокам, которые появлялись, когда она чуть поворачивалась. Между ног — тёмный, аккуратный треугольник, ещё влажный после душа.

В ней всё было гармонично, всё было в меру — и грудь, и талия, и бёдра. Такие фигуры называют "песочные часы", и глядя на Леру, я понимал, почему. Каждый изгиб отзывался где-то глубоко внутри, заставляя кровь бежать быстрее.

— Ну как?  — спросила Алёна, делая шаг вперёд и останавливаясь так, чтобы свет падал на неё самым выгодным образом:  — То, что просили?

Я попытался ответить, но голос пропал. Только кивнул, чувствуя, как член упирается в джинсы так, что, кажется, ещё немного — и ткань лопнет.

— Я в душ — сиганул в ванную Вололя.

Проводив его взглядом, налил в две рюмке остатки вермута — себе уже не хотелось, коньяк и так приятно шумел в голове, разгоняя кровь, расслабляя мышцы, убирая последние барьеры. Протянул девушкам, стараясь не расплескать, но 

руки слегка подрагивали — то ли от выпитого, то ли от того, что происходило в этом номере.

Алёна взяла бокал, чуть наклонившись вперёд. Движение было плавным, кошачьим — грудь её качнулась, тёмные соски едва не коснулись моей руки, и я почувствовал тепло её тела даже на расстоянии. Она сделала маленький глоток, не сводя с меня глаз, и кончик языка медленно провёл по нижней губе, собирая каплю вермута.

Лера приняла свой бокал, поднесла к губам, но не пила — смотрела на меня поверх хрустальной кромки, улыбаясь той самой улыбкой, с ямочками на щеках. Каштановые кудри, влажные после душа, падали на плечи, закрывая часть лица.

Я стоял перед ними, совершенно одетый, и чувствовал себя лишним в этой компании обнажённых богинь. Рубашка липла к спине, джинсы сдавливали там, где член уже давно требовал свободы. Но они не обращали внимания на мою одежду — смотрели в глаза, пили мелкими глотками, и в их взглядах читалось то самое предвкушение, которое уже разрывало меня изнутри.

Из ванной донёсся шум воды — Володя мылся быстро, по-мужски, без нежностей. Слышно было, как он фыркает, как плещется.

Я переводил взгляд с одной на другую, не зная, на ком остановиться. Алёна стояла, прислонившись к спинке кресла, длинная, стройная, с идеальными линиями тела. Её тёмные мокрые волосы тяжёлыми прядями спадали на плечи. Лера присела на край дивана, подобрав под себя ногу. Туфель на высоченной шпильке смотрелся на её миниатюрной фигурке особенно контрастно — тонкая щиколотка, изящный подъём, идеальный изгиб стопы.

Вода стихла. Через минуту дверь распахнулась, выпуская облако пара и Володю.

Он вышел абсолютно голый, мокрый, с каплями воды на груди, на плечах, стекающими по коже. Волосы прилизаны назад, открывают живое, блестящее лицо. Член уже стоял — не на полную, но вполне готовый, налитой, с блестящей головкой.

— Ничего так,  — хмыкнула Алёна, окидывая его профессиональным взглядом:  — Нормальный экземпляр.

— Спасибо,  — Володя шутливо поклонился:  — Стас, твоя очередь. Мы тут пока... познакомимся поближе.

Он подмигнул, и я кивнул, чувствуя, как адреналин толкает вперёд.

Мылся быстро, но тщательно — чтобы ни одна деталь не отвлекала потом от главного. Гель для душа, мочалка, ещё раз гель. Всё смешалось в одно ощущение чистоты и готовности.

Я выключил воду, насухо вытерся большим махровым полотенцем, набросил его на бёдра и шагнул в комнату. Воздух здесь был тёплым, чуть спёртым от дыхания, от ароматов духов, вермута и того особенного запаха, который появляется, когда несколько обнажённых тел находятся в замкнутом пространстве в ожидании.

Я замер на пороге.

Володя сидел на диване, развалившись, ноги широко расставлены. Руки на подлокотниках, пальцы расслабленно постукивали по дереву, выдавая нетерпение. Глаза прикрыты, на лице — выражение блаженства.

А между его ног на коленях расположились девушки.

Они стояли на мягком ворсе ковра, почти касаясь друг друга бёдрами, и обе прогнулись вперёд — к его члену. Головы опущены, спины выгнуты так, что поясницы оказались в самой нижней точке, а попы приподняты и отставлены назад. Идеальный изгиб, в котором каждая линия работала на возбуждение.

Я 

стоял в дверях, боясь пошевелиться. Полотенце сползло, открывая член — он уже стоял так, что скрывать было бессмысленно. Но я даже не заметил этого. Я просто смотрел.

Алёна слева. Высокая, стройная, с длинной спиной, плавно переходящей в узкие бёдра. Тёмные влажные волосы тяжёлыми прядями спадали на плечи, касались пола. Свет лампы скользил по её спине, высвечивая каждый позвонок. Её попа — узкая, спортивная, с ямочками по бокам, которые углублялись, когда она напрягала мышцы. Кожа на ягодицах отливала матовым блеском.

Лера справа. Миниатюрная, с широкими бёдрами и округлой попой, нависающей соблазнительной горкой. Тонкая талия резко расширялась книзу, создавая идеальный контраст. Каштановые кудри разметались по плечам, влажные, блестящие. Когда она прогнулась, ягодицы разошлись, и в глубине мелькнуло розовое, влажное.

Их каблуки торчали вверх — хрупкие шпильки и обнажённая плоть создавали невероятный контраст. Тонкие чёрные ремешки обвивали щиколотки. Икры напряглись от позы — у Алёны длинные, точёные, у Леры чуть полнее, мягче. Каждый раз, когда девушки переступали коленями, каблуки постукивали друг о друга, и этот звук отдавался глубоко внутри.

— О, Стас,  — Володя открыл глаза и усмехнулся довольно. Голос звучал хрипло, с поволокой:  — А мы тут репетируем без тебя. Решили начать, но ты как раз вовремя.

Девушки обернулись на его голос — только повернули головы, глядя на меня через плечо. В их глазах плясали огоньки предвкушения. Алёна смотрела изучающе, чуть насмешливо. Лера улыбалась с ямочками на щеках.

— Присоединяйся,  — сказала Алёна низко, призывно:  — Места хватит всем.

Я шагнул в комнату. Прохладный паркет холодил босые ступни. Полотенце упало на пол, открывая член — он стоял так твёрдо, что головка уже блестела от выступившей смазки.

Я опустился на пол рядом с ними, почти касаясь их бёдер. Слева — Лера, справа — Алёна. Тёплые, живые. От них пахло гелем для душа, цветочными духами и тем тонким запахом возбуждения, который дразнит и манит.

Я сидел на полу и смотрел на них снизу вверх. На их попы, нависающие надо мной. На их спины, длинные и гладкие. На разметавшиеся волосы, касающиеся моих ног.

Алёна чуть повернулась — я увидел её грудь сбоку, маленькую, аккуратную, с тёмными затвердевшими сосками. Лера прогнулась сильнее, и её тяжёлые полушария качнулись, соски напряглись.

Володя протянул руку и провёл пальцами по спине Леры — от шеи вниз, медленно, почти невесомо. Она вздрогнула, выдохнула, прогнулась ещё сильнее, вжимаясь в его руку.

— Нравится?  — спросила Лера тихо, чуть повернув голову.

— Очень,  — выдохнул Володя.

Я смотрел на эту картину и чувствовал, как член пульсирует в такт сердцу. Две обнажённые девушки на коленях, с задранными попами, в туфлях на каблуках. Два идеальных зада — узкий и широкий — на расстоянии вытянутой руки. Мы с Володей — два старых друга, которые сейчас будут делать с ними всё, что захотят.

Я поднялся с пола и сел на диван справа от Володи, рядом с Лерой. Отсюда открывался идеальный обзор — я видел всё: их лица, их спины, их попы, то, как они двигались в ожидании. Володя перехватил мой взгляд, усмехнулся 

и чуть заметно кивнул — мол, смотри, наслаждайся. Потом опустил руки на затылки девушек и слегка надавил, направляя их к своему члену.

И началось представление.

Лера взяла первой. Она подалась вперёд, раскрыла губы и медленно, смакуя, взяла головку в рот. Её каштановые кудри рассыпались по бёдрам Володи, закрывая часть лица, но я видел, как двигаются её щёки, как напрягаются губы, втягивая член глубже. Она брала не спеша, глубоко, почти до самого основания, замирала на секунду, чувствуя, как головка упирается в нёбо, и так же медленно выпускала, обводя языком по стволу.

Алёна не отставала. Она пристроилась сбоку и принялась ласкать то, до чего не доставали губы Леры — основание члена, яички, нежную кожу внутренней стороны бёдер. Её длинные тёмные волосы скользили по коже Володи, и он зажмурился от удовольствия. Она работала пальцами и языком одновременно, то дразня, то усиливая нажим, идеально дополняя ритм, заданный Лерой.

Я откинулся на спинку дивана и смотрел, не отрываясь. Володя тяжело дышал, голова запрокинута, на лице застыло выражение блаженства. Его пальцы гладили затылки девушек, иногда сжимаясь, когда становилось особенно хорошо.

Лера выпустила член, и Алёна тут же заняла её место — плавно, без паузы, будто они репетировали это сотни раз. Алёна взяла глубоко, сразу, а Лера переключилась на яйца, облизывая их, беря в рот по очереди, не забывая поглядывать на меня — в её карих глазах плясали озорные искорки, и она улыбалась той самой улыбкой, с ямочками на щеках.

Они менялись каждые полминуты, синхронно, без слов. Одна брала глубоко, вторая ласкала, потом они встречались губами на головке, и их языки переплетались, дразня друг друга и Володю одновременно. Это было завораживающе — два обнажённых тела, два искусных рта, работающих слаженно, как одно целое.

— Класс!  — выдохнул Володя, не открывая глаз.

Я сидел рядом и чувствовал, как член пульсирует с каждым их движением, как внутри нарастает жар. Мне хотелось прикоснуться к ним, но я не спешил — наслаждался зрелищем, этой идеальной синхронностью, этим танцем двух женщин, которые знали, как доставить мужчине райское наслаждение.

А девушки продолжали. Лера снова взяла в рот, Алёна ласкала пальцами промежность, потом они поменялись, потом снова встретились на головке, целуясь, не выпуская члена. Володя застонал громче, сжимая пальцы на их затылках.

— Девочки, вы меня сейчас...  — не договорил, сорвался на хрип.

Лера подняла голову, посмотрела на меня мутным взглядом, облизнула губы и улыбнулась. Алёна тоже повернулась, в её тёмных глазах горел азарт.

Лера, не говоря ни слова, подалась ко мне. Переместилась на коленях, оказалась между моих ног, и я почувствовал её горячее дыхание на своём члене. Она взяла сразу глубоко, без прелюдий — будто только этого и ждала. Губы сомкнулись вокруг головки, язык заскользил по стволу, и я откинулся на спинку дивана, закрывая глаза.

Рядом Алёна продолжила с Володей. Я слышал влажные звуки, его тяжёлое дыхание, её тихие стоны. Мы двигались в одном ритме — две пары, связанные этим общим действом. Лера работала искусно: то 

глубоко, почти до основания, замирая на секунду, то выпуская, обводя головку языком по кругу, дразня уздечку. Её каштановые кудри щекотали мои бёдра, попа по-прежнему была приподнята, каблуки торчали вверх.

Они менялись сами, без команд. Алёна перетекла ко мне, Лера к Володе. И это было совсем иначе — у каждой свой ритм, свои приёмы. Алёна дольше задерживалась на головке, дразнила кончиком языка, мучила, доводя до грани, но не давая перешагнуть. Её тёмные глаза смотрели на меня снизу вверх, в них плясали озорные искорки.

Володя застонал громче, я покосился на него — Лера работала активнее, быстрее, и он был на пределе. Его пальцы впились в подлокотники, мышцы живота напряглись.

— Не могу больше,  — выдохнул он хрипло и вдруг оттолкнул Леру, направляя её ко мне:  — Идите к нему, я то я сейчас...

Лера послушно переползла, и через мгновение обе девушки оказались передо мной. Алёна слева, Лера справа. Они взяли член в рот одновременно — синхронно, двигаясь навстречу друг другу. Их губы встречались на головке, языки переплетались, они целовались, не выпуская меня. Одна облизывала снизу, другая сверху, потом менялись, и их языки скрещивались. Одна брала глубоко, вторая ласкала яйца, потом синхронно поднимались к головке и снова встречались губами.

Я смотрел на них и чувствовал, как напряжение нарастает с каждым движением. Член пульсировал, готовый взорваться. Но я сдерживался, хотел продлить это мгновение, хотел, чтобы Володя кончил первым.

Я разжал пальцы, отпуская их головы, и легонько подтолкнул в сторону Володи.

— Идите к нему,  — выдохнул я хрипло.

Девушки вернулись к нему, словно это было само собой разумеющимся. Уже через мгновение они обе склонились над членом Володи. Лера сразу взяла глубоко, без раскачки, а Алёна пристроилась сбоку, обводя языком ствол, пальцы её нежно перебирали яйца. Они снова действовали вдвоём, слаженно, будто единый организм — их языки переплетались на головке, губы сливались в поцелуе, не отпуская его ни на миг.

Я смотрел, как Лера замирает, принимая член почти до основания, как Алёна в это время проводит языком по натянутым губам подруги, по члену, который из них торчит. Потом они менялись — и снова те же медленные, глубокие движения, те же влажные звуки.

Володя застонал, запрокинув голову, пальцы впились в подлокотники. Мышцы живота ходили ходуном, дыхание сбилось.

Первое, что вырвалось, ушло глубоко в горло Лере — она даже не сглотнула, просто приняла, и я видел, как дрогнули мышцы её шеи. Алёна в этот момент не отрывалась от основания, языком собирала то, что не поместилось в подруге. Потом Лера чуть отстранилась, и белое попало Алёне на щеку, потекло вниз, к подбородку, к шее. Алёна провела языком по губам, слизывая, смешивая с собственной слюной, и не вытирала остальное — оставила стекать.

Следующая волна досталась Лере — густо, в нос, в бровь, на ресницы. Она зажмурилась, но не отвернулась, только улыбнулась чему-то. Алёна лизнула её прямо в переносицу, собирая белое, и они снова припали к члену вдвоём, вылизывая дочиста, до последней капли.

Когда 

Володя обмяк, они подняли головы. Их лица были мокрыми, в разводах, в белых потёках — на щеках, на лбу, в волосах.— Теперь ты,  — сказала Алёна, и они, всё ещё в сперме, поползли ко мне.

Их лица, ещё мгновение назад занятые Володей, теперь были обращены ко мне. На губах Леры блестела его сперма, на щеке Алёны — белая капля, которую она даже не заметила. Они снова взяли мой член вдвоём, и это было уже слишком.

Пальцы сжались в их волосах — тёмные пряди Алёны, мягкие каштановые локоны Леры. Не дёргал, просто держал, чувствуя, как под ладонями движутся их головы в общем ритме. Они ускорились сами, без команды — языки чаще, губы плотнее, вдохи горячее. Я перестал думать, осталось только это: их рты, их дыхание, пульс, отдающий в пах.

Волна поднялась откуда-то из поясницы, перехватила дыхание, и я выдохнул сквозь зубы, когда первая судорога сжала низ живота. Алёна почувствовала — в её тёмных глазах мелькнуло понимание, и она прильнула плотнее, принимая головку глубоко в горло. Лера не отставала, её язык скользнул по стволу, собирая первые капли, смешивая их со слюной.

Я кончил не толчками — длинной, горячей волной, которая всё не заканчивалась. Алёна глотнула, не размыкая губ, и я видел, как движется её кадык. Лера тут же подставила лицо, принимая остатки — на губы, на подбородок, на щёку, где белое смешалось с уже подсыхающими разводами после Володи. Когда пульсация стихла, они ещё несколько секунд облизывали головку, не спеша, будто смакуя.

Алёна подняла голову первой. На её лице, в тёмных волосах, на ресницах блестело. Она провела языком по верхней губе, собирая каплю, и посмотрела на Леру. Та сидела, прикрыв глаза, размазывая пальцем белую дорожку по своей щеке, потом поднесла палец ко рту и медленно облизала.

В тишине было слышно только наше дыхание и далёкий шум машин за окном. Потом Лера открыла глаза, встретилась взглядом с Алёной, и они одновременно прыснули. Смех вырвался негромкий, усталый, довольный — как у людей, которые хорошо поработали и знают это.

— Ну, вы даёте,  — выдохнул Володя, всё ещё разваленный в кресле, размазывая остатки по животу.

Алёна поднялась с колен, покачнулась на каблуках — ноги затекли — и, глядя на нас сверху вниз, развела руки в стороны, показывая себя всю: залитую, мокрую, раскрасневшуюся. Лера встала рядом, в той же позе, и они, переглянувшись, вдруг развернулись и, смешно растопырив пальцы, чтобы ничего не касаться, побежали в душевую. Каблуки цокали по паркету, каштановые и тёмные волосы развевались, а на их лицах, на шеях, на груди блестели белёсые потёки.

Дверь хлопнула, и через секунду оттуда донёсся шум воды, приглушённый визг и смех — они там плескались, отмывая друг друга.

Мы с Володей остались вдвоём. Он сидел, откинувшись, с закрытыми глазами, на губах блуждала улыбка. Я откинулся рядом, чувствуя, как по телу разливается та особенная, глубокая усталость, когда каждый мускул расслаблен, а в голове — только лёгкий туман и довольство.

— Ну что, брат,  — сказал Володя,  

не открывая глаз:  — Не зря мы съездили на Ленинский?

Я хмыкнул, глядя в потолок.

— Не зря.

•  •  •

Мы сидели вчетвером на диване и в креслах, голые, расслабленные после душа. Я вдруг вспомнил про мини-бар, вскочил и притащил оттуда бутылку шампанского — не самого дорогого, но приличного.

— Девочкам полагается десерт,  — сказал я, открывая бутылку. Пробка выскочила с тихим хлопком, и я разлил шампанское по бокалам — им, себе и Володе плеснул ещё коньяка.

Девушки взяли бокалы, улыбаясь. Алёна откинулась на спинку кресла, длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, грудь чуть вздымалась при каждом вздохе, и я ловил себя на том, что не могу отвести взгляд от этой картины — такая естественная, спокойная красота. Лера сидела на краю дивана, поджав одну ногу под себя, каштановые локоны падали на лицо, когда она наклонялась к бокалу, и в этих движениях было столько грации, что хотелось смотреть бесконечно. Обе пили шампанское мелкими глотками, иногда переглядывались и тихо посмеивались над какими-то своими шутками, понятными только им двоим.

Мы с Володей потягивали коньяк, говорили о всякой ерунде — о выставке, о московских пробках, о том, как хорошо, что вечер удался. Но мысли были не о разговоре. Я то и дело ловил себя на том, что мой взгляд скользит по девичьим фигурам: по плавным изгибам Алёны, по округлостям Леры, по их лицам, ещё хранящим следы недавнего веселья, по влажным после душа волосам, по блестящей коже, по тому, как шампанское пузырится в бокалах, которые они держат в тонких пальцах.

Коньяк приятно разогревал изнутри, и где-то внизу живота начало зарождаться знакомое тепло. Член, ещё минуту назад спокойно отдыхавший, шевельнулся, приподнялся, наливаясь кровью. Я не пытался это скрыть — в этом не было смысла.

Я посмотрел на Володю — в его глазах загорелся тот самый огонёк, который я знал много лет. Тот же азарт, то же предвкушение, что и в студенчестве, когда мы вместе охотились за приключениями. Он не спеша поставил рюмку на столик, повернулся к Алёне и молча взял её за руку. Просто протянул ладонь, и она, даже не глядя, поняла. Улыбнулась уголком губ, поставила свой бокал и, не говоря ни слова, подалась к нему, опускаясь на колени прямо на ковёр. Володя раздвинул ноги шире, откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза, отдаваясь ощущениям.

Алёна не спешила. Она сначала провела пальцами по его бёдрам, по внутренней стороне ног, дразня, заставляя мышцы напрягаться в ожидании. Потом наклонилась, и я видел, как её тёмные волосы рассыпались по его животу, как она провела языком по головке — медленно, смакуя, будто пробуя на вкус. Взяла в рот не сразу, сначала обвела кругами, поиграла с уздечкой, и только потом, когда Володя выдохнул сквозь зубы, она погрузила член глубже, почти до основания.

Я перевёл взгляд на Леру. Она сидела, обхватив бокал обеими руками, и смотрела на меня. В её карих глазах плясали те же искорки, что и у подруги — лёгкая усмешка, понимание,  

ожидание. Она чуть приподняла бровь, словно спрашивая: «Ну а ты? Готов? » На её губах играла та самая улыбка с ямочками на щеках, от которой у меня внутри всё переворачивалось.

Я протянул руку, не говоря ни слова. Она поставила бокал на столик, качнула головой, отбрасывая волосы с лица, и плавно, как кошка, соскользнула с дивана на колени. Я слышал тихий стук её каблуков по паркету — они так и не сняли туфли. Подползла ближе, оказавшись между моих ног, и я почувствовал её горячее дыхание на коже. Она не спешила — провела пальцами по внутренней стороне бедра, от колена вверх, почти до самого паха, дразня, заставляя член дёргаться в предвкушении. Потом взяла член в ладонь, сжала легонько, погладила головку большим пальцем, собирая выступившую прозрачную каплю, размазывая её по всей поверхности.

Я положил руку ей на затылок, пропуская каштановые пряди между пальцев. Она подняла на меня глаза, улыбнулась той самой улыбкой и, медленно наклонившись, взяла в рот. Сначала только головку, обводя её языком по кругу, потом глубже, ещё глубже, пока член не упёрся в нёбо. Замерла на секунду, чувствуя, как я пульсирую у неё во рту, и так же медленно выпустила, облизывая ствол, спускаясь к яйцам, беря их в рот по очереди, нежно, аккуратно.

Я откинулся на спинку дивана, закрыл глаза и просто чувствовал. Её губы, её язык, её дыхание — всё это сливалось в одно невероятное ощущение, от которого по телу разбегались мурашки. Рядом слышались такие же тихие, влажные звуки — Володя с Алёной не отставали. Мы снова двигались в одном ритме, две пары, связанные этим общим действом, и это было естественно, как дыхание, как биение сердца.

Володя отстранился, тяжело дыша. На лбу выступила испарина, грудь вздымалась часто, член всё ещё стоял твёрдо, влажно поблёскивая после губ Алёны. Он перевёл дыхание, глянул на меня, и в глазах его мелькнуло то самое — азарт, предвкушение, желание попробовать всё, что можно.

— Я сейчас,  — сказал он хрипло и, не выпуская руки Алёны, поднялся с дивана. Она проводила его взглядом, тёмные глаза блестели в полумраке, на губах играла лёгкая, понимающая улыбка.

Володя исчез в ванной буквально на несколько секунд, тут же вернулся, держа в руке тюбик. Мой крем после бритья, который я поставил на полочке в душевой. Он поднял его вверх, показывая мне, и подмигнул заговорщицки — мол, смотри, брат, сейчас будет жарко. Потом кивнул на Алёну, и та поняла без слов.

Она переглянулась с Лерой, обменялась с ней коротким взглядом, в котором читалось всё: и опыт, и доверие, и лёгкое озорство. Потом, грациозно перетекая из положения сидя, Алёна перевернулась, вставая на четвереньки прямо на ковре. Движения были плавными, кошачьими — ни капли суеты, ни грамма стеснения. Она знала, как красиво её тело в этой позе, и умела это показать.

Спина прогнулась идеально, длинные тёмные волосы рассыпались по плечам, касаясь пола. Попа приподнята, узкие бёдра чуть покачивались в ожидании, приглашая,  

дразня. Каблуки торчали вверх, икры напряглись, и от этого зрелища у меня перехватило дыхание. В свете лампы её кожа отливала тёплым золотом, каждый изгиб, каждая линия были совершенны.

Володя опустился сзади на колени, не сводя с неё глаз. Выдавил на пальцы густую белую массу — запахло ментолом, свежестью и чем-то неуловимо знакомым, совсем не подходящим для того, что сейчас будет. Он растёр крем между пальцами, согревая, и начал аккуратно размазывать по её анусу, массируя круговыми движениями, подготавливая.

Алёна выдохнула глубоко, уткнулась лбом в сложенные руки, расслабляя спину, подаваясь назад. Володя работал медленно, терпеливо — сначала кончиками пальцев, едва касаясь, разогревая кожу, потом надавливая чуть сильнее, входя в ритм. Она вздрагивала при каждом движении, но не отстранялась — наоборот, подавалась назад, насаживаясь на его пальцы.

Первый палец вошёл осторожно, почти невесомо. Алёна выдохнула сквозь зубы, мышцы напряглись на секунду и расслабились, принимая. Володя вращал им внутри, растягивая, привыкая к её ритму, к её дыханию. Через минуту добавил второй — она застонала громче, прогнулась ещё сильнее, отставляя зад выше. Стон был низким, гортанным — не от боли, от удовольствия, от наполненности.

Он работал не спеша, смакуя каждое движение, каждую её реакцию. Иногда наклонялся и целовал её поясницу, ягодицы, не прекращая движений пальцами. Она вздрагивала от каждого поцелуя, мышцы пульсировали вокруг его пальцев, и я видел, как по внутренней стороне её бёдер стекает влага — она была готова, давно готова, ждала только этого.

Лера замерла у меня в руках, глядя на подругу. Её каштановые кудри касались моего живота, дыхание стало чаще, горячее. В карих глазах горел тот же азарт, что и у нас — предвкушение, желание, готовность. Она видела, как Володя подготавливает Алёну, слышала её стоны, чувствовала, как напряжение в комнате нарастает с каждой секундой.

Она провела языком по моему члену, обводя головку по кругу, медленно, дразняще. Потом взяла в рот — глубоко, сразу, без раскачки. Её губы сомкнулись вокруг ствола, язык заскользил по нижней стороне, и я понял, что мы снова в игре. Ритм, который она задала, совпадал с движениями Володи — медленно, глубоко, в такт его пальцам, в такт стонам Алёны.

Я откинулся на спинку дивана, запустил пальцы в её волосы и просто смотрел. На неё, на них, на эту идеальную картину.

Девушки заранее позаботились — на журнальном столике, рядом с пустыми бокалами и початой бутылкой шампанского, лежала раскрытая пачка презервативов. Десяток, не меньше. Я мельком глянул на неё и усмехнулся — предусмотрительные.

Володя, не выпуская пальцев из Алёны, другой рукой потянулся к столику. Нащупал пачку, вытащил зубами один квадратик — ловко, привычно, даже не глядя. Порвал упаковку, выплюнул обрывок куда-то в сторону и, наконец, убрав пальцы, раскатал презерватив по члену. Алёна выдохнула с лёгким сожалением, когда его руки оставили её, но тут же напряглась в ожидании.

Он вошёл медленно. Сначала только головка — Алёна закусила губу, мышцы её напряглись, принимая. Но даже в этом напряжении чувствовалась привычка, знакомая лёгкость. Она не замирала в 

страхе, не ждала боли — она просто давала телу время подстроиться, и делала это умело, без лишней суеты. Уже опытная, знающая.

Потом глубже, ещё глубже, пока член не скрылся целиком. Она застонала — низко, протяжно, уткнувшись лицом в сложенные руки. Стон был не от боли, а от того самого ощущения, которое знакомо только тем, кто уже проходил через это не раз. Её спина прогнулась ещё сильнее, ягодицы расслабились, принимая его целиком.

Володя замер на секунду, давая ей привыкнуть. Но она не нуждалась в паузе — сама подалась назад, насаживаясь глубже, показывая, что готова. Он понял, усмехнулся довольно и начал двигаться. Медленно, плавно, с каждым толчком входя до самого основания.

— Красиво...  — выдохнул я, глядя на то, как Алёна принимает Володю, как её тело двигается в такт, как длинные тёмные волосы хлещут по спине при каждом толчке.

Лера повернула голову, поймала мой взгляд. В её карих глазах плясали те же искорки, что и у подруги, но к ним примешивалось что-то ещё — нетерпение, ожидание, лёгкая ревность к тому, что происходит не с ней. Она сидела рядом на коленях, почти касаясь меня, и я чувствовал жар её тела.

Я провёл рукой по её спине, спускаясь ниже, к ягодицам. Кожа была горячей, гладкой, с едва заметными мурашками — она чувствовала каждое прикосновение. Лера вздрогнула, прогнулась сильнее, отставляя зад в мою сторону, и я понял — она готова.

Но я вдруг поймал себя на мысли, что не хочу начинать с анала. Не сейчас. Такие красавицы — они для того, чтобы видеть их лица, чтобы смотреть в глаза, чтобы целовать, чувствовать их дыхание. Анал — это потом, это отдельное удовольствие, а сначала хотелось по-нормальному, по-человечески. Лицом к лицу.

Я потянул её за руку, приподнимая.

— Иди сюда,  — сказал я тихо.

Лера послушно поднялась с колен и, повинуясь моему жесту, перекинула ногу через мои бёдра, оказавшись сверху. Её каштановые кудри рассыпались по плечам, глаза смотрели прямо в мои, в них было и удивление, и понимание, и благодарность.

— Подожди,  — прошептала она и, не слезая с меня, потянулась к журнальному столику.

Я смотрел, как она наклоняется — грудь качнулась, соски скользнули по моей груди, оставляя влажный след. Её пальцы, с длинными аккуратными ногтями, нащупали пачку с презервативами. Она ловко, одним движением, подцепила упаковку ногтем, вскрыла её и достала колечко. Не глядя, привычно, будто делала это сотни раз.

Потом выпрямилась, глядя мне в глаза, и медленно, с нарочитой грацией, натянула презерватив по моему члену. Её пальцы скользили по стволу, разглаживая резину, чуть задерживаясь на головке, дразня. Я сжал её бёдра, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

— Готов,  — выдохнула она, улыбнувшись той самой улыбкой с ямочками на щеках.

И, не отводя взгляда, приподнялась на коленях, направила член рукой и медленно, очень медленно, опустилась на меня. Сначала только головка вошла в горячее, влажное лоно — она замерла на секунду, давая мне почувствовать, как тесно, как хорошо. Я смотрел на неё и не мог 

насмотреться. Каштановые кудри разметались по плечам, глаза прикрыты, губы приоткрыты, и я видел кончик языка, скользящий по нижней губе.

Потом глубже, ещё глубже, пока я не вошёл в неё целиком, до самого основания. Лера выдохнула, запрокинув голову, волосы рассыпались по спине. Она замерла на мгновение, привыкая, чувствуя, как я наполняю её. Потом открыла глаза, посмотрела на меня и начала двигаться.

Медленно. Плавно. В такт дыханию. Её бёдра покачивались, накручивая меня на себя, и я видел всё — её лицо, её грудь, подпрыгивающую в такт, её губы, прикушенные от удовольствия. Я положил руки ей на талию, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, и просто смотрел.

Рядом Володя с Алёной уже вошли в бешеный ритм. Их тела двигались синхронно, влажно шлёпая друг о друга, и её стоны становились всё громче, срываясь на крик. Комната наполнилась звуками — дыханием, шлепками, приглушёнными стонами, и всё это смешивалось в одну пьянящую симфонию.

Лера двигалась на мне, и я чувствовал, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг члена, сжимаясь и расслабляясь в такт движениям. Каждый раз, когда она опускалась до конца, я ощущал, как головка упирается в самую глубину, и от этого по телу пробегала дрожь.

Она открыла глаза и посмотрела на меня. В этом взгляде было столько всего — и страсть, и нежность, и какая-то удивительная благодарность. Будто она не просто получала удовольствие, а дарила его, и это было взаимно.

— Хорошо?  — спросила она тихо, чуть замедляя ритм.

— Очень,  — выдохнул я, проводя руками по её спине, чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы:  — Ты суперская.

Она улыбнулась и ускорилась. Я сжал её бёдра, помогая, задавая ритм, и мы двигались уже вместе, синхронно, как одно целое. Влажные звуки, её тихие стоны, моё хриплое дыхание — всё смешалось в один ритм.

Я приподнялся, обхватил её за талию и поцеловал, напрочь забыв, что она проститутка — долго, глубоко, чувствуя, как наши языки переплетаются в такт движениям. Она отвечала жадно, кусала мои губы, и это было даже лучше, чем секс.

Когда мы оторвались друг от друга, она посмотрела на меня мутными, плывущими глазами и прошептала:

— Я сейчас...

Я чувствовал, как её тело напряглось, как мышцы внутри начали пульсировать вокруг моего члена. Но я был сдержан. Вчера три раза с Олей, сегодня полчаса назад отличный минет — организм держался, и я дал ей насладиться сполна. Я замер, позволяя Лере самой задавать ритм, самой контролировать своё удовольствие.

Она задвигалась быстрее, резче, запрокинув голову. Каштановые волосы хлестали по спине, грудь подпрыгивала, соски затвердели до предела. Из её горла вырвался низкий, протяжный стон, тело выгнулось дугой, и она кончила — сильно, глубоко, содрогаясь всем телом. Я чувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг меня волнами, как пульсирует внутри каждая клеточка.

Я смотрел на неё и не мог оторваться — это было красиво. Настоящий, женский оргазм, без фальши, без игры.

Она обмякла, упала мне на грудь, тяжело дыша. Я гладил её по спине, чувствуя, как последние судороги пробегают 

по телу, и перевёл взгляд на Алёну с Володей.

Они были на пике. Володя вбивался в неё сзади, ритмично, глубоко, и Алёна уже не сдерживалась — громко сопела, вцепившись руками в подушку. Её длинные тёмные волосы разметались по спине, каблуки вздрагивали в такт каждому толчку.

— Да, да, ещё!  — выкрикивала она, и я видел, как её тело начинает содрогаться.

Володя зарычал, ускоряясь, и Алёна кончила — громко, взахлёб, выгибаясь под ним. Её ааах заполнил комнату, смешиваясь с его рычанием. На секунду они замерли в этой позе, тяжело дыша, потом Володя медленно вышел из неё и, не теряя ни секунды, рванул к кровати.

Я даже не успел моргнуть, а он уже был рядом с Лерой. Схватил её за руку, оторвал от меня и буквально перетащил на застеленную кровать, которая стояла в углу комнаты. Лера только охнула от неожиданности, но не сопротивлялась — наоборот, в её глазах мелькнул тот самый азарт.

Володя поставил её раком, прямо посередине кровати. Лера послушно встала на четвереньки, прогнулась в спине, отставив зад — идеально, как учили. Её каштановые кудри рассыпались по подушке, попа приподнята, каблуки торчат вверх. Володя опустился сзади, провёл рукой по её ягодицам, раздвинул их, заглядывая в ложбинку.

Я откинулся на спинку дивана и просто смотрел. Рядом, на ковре, всё ещё лежала Алёна — в полной прострации, раскинув руки, тяжело дыша. Её грудь вздымалась, глаза закрыты, на лице застыло выражение полного блаженства. Она даже не шевелилась, только иногда вздрагивала, когда остаточные судороги пробегали по телу.

Володя тем временем уже колдовал над анусом Леры. Он выдавил на пальцы крем из тюбика и начал массировать, подготавливать. Лера вздрагивала при каждом прикосновении, тихо постанывая, уткнувшись лицом в подушку. Каштановые кудри разметались по подушке, спина прогнута, каблуки всё ещё торчат вверх — она замерла в этой позе, полностью отдавшись его рукам.

Он работал медленно, терпеливо — вводил палец, вращал, растягивал, давая ей привыкнуть. Лера подавалась назад, насаживаясь на его руку, и я видел, как напрягаются мышцы её бёдер, как дрожат ягодицы в ожидании. Через минуту он добавил второй палец, и она застонала громче — низко, гортанно, утыкаясь лицом в подушку. Стон был не от боли, от предвкушения, от той сладкой муки, когда тело уже хочет, но ещё ждёт.

Володя наклонился, целуя её поясницу, ягодицы, не прекращая движений пальцами. Она вздрагивала от каждого поцелуя, мышцы пульсировали вокруг его пальцев, и я видел, как по внутренней стороне её бёдер стекает влага — она была готова, давно готова.

Я смотрел, как он вошёл. Сначала только головка — я видел, как напряглись мышцы на её спине, как пальцы сильнее сжали подушку. Потом глубже, медленно, без остановки, пока член не скрылся целиком. Она выдохнула — длинно, с хрипотцой, уткнувшись лицом в подушку, и я слышал, как изменился её голос, как в нём появилась та особенная дрожь, которая бывает, когда тело принимает что-то новое. Она замерла, только дыхание выдавало её состояние — частое, но глубокое, с 

паузами, словно она прислушивалась к себе. И в этой тишине было слышно, как скрипнула кровать, когда Володя сделал первое движение.

Володя замер на секунду, давая ей освоиться. Потом начал двигаться. Сначала медленно, почти выходя и снова входя, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг него. Лера стонала в такт, уткнувшись лицом в подушку, и эти стоны смешивались с влажными шлепками и тяжёлым дыханием.

Он ускорялся постепенно, входя всё глубже, ритмичнее. Её тело двигалось навстречу, каблуки вздрагивали, икры напрягались при каждом толчке. Володя наклонился, целуя её спину, лопатки, затылок, не прекращая движений. Одна его рука сжимала её бедро, другая — грудь, сминая тугую плоть.

Лера уже не сдерживалась — стонала громко, в голос, выкрикивая что-то неразборчивое. Её тело жило своей жизнью, подстраиваясь под его ритм, и это было завораживающе — видеть, как она тает, как отдаётся полностью, без остатка.

Мне жутко захотелось секса. Весь вечер я больше наблюдал, чем участвовал, и сейчас, глядя на то, как Володя вбивается в Леру, как её тело вздрагивает при каждом толчке, я чувствовал, что больше не могу оставаться в стороне. Член стоял твёрдо, пульсировал, требуя внимания.

Но Алёна... она всё ещё лежала на ковре в полной прострации, раскинув руки, тяжело дыша. Тёмные волосы разметались по полу, грудь вздымалась, глаза закрыты. Она была где-то далеко, в том сладком забытьи, которое бывает после сильного оргазма. От неё пока не было толку — ни через минуту, ни через пять.

Я поднялся с дивана, скинул с члена презерватив, перешагнул через Алёну и забрался на кровать.

Устроился поудобнее, сев на ягодицы, раздвинул ноги и пододвинулся ближе к тому месту, где Лера стояла на четвереньках, принимая Володю. Член оказался прямо перед её лицом — в нескольких сантиметрах от губ, на уровне, удобном для неё.

Она не могла не заметить. Лера подняла глаза, встретилась со мной взглядом. В её карих глазах мелькнуло понимание — и азарт, тот самый, который не раз уже вспыхивал сегодня. Она поняла без слов, без жестов. Просто увидела и кивнула, чуть заметно, одними ресницами.

И в тот же миг, в такт движениям Володи, который размеренно вбивался в её попку, Лера потянулась ко мне. Каждый толчок Володи отдавался в её теле, и она использовала этот ритм. Вперёд — и её губы касались моей головки, назад — отстранялись. Раз, другой, третий. Она словно примеривалась, настраивалась, входила в ритм.

Потом, поймав момент, взяла член в рот. Глубоко, сразу, без раскачки. И в ту же секунду Володя вошёл в неё до упора. Синхронность была идеальной — когда он вбивался в её анус, Лера насаживалась ртом на меня. Ритм, который он задавал, стал ритмом для нас троих.

Я чувствовал, как её язык скользит по стволу в такт толчкам, как губы сжимаются, отпускают, снова сжимаются. Каждый раз, когда Володя входил глубоко, Лера замирала с моим членом во рту, и вибрация её стона отдавалась по всей длине. Когда он выходил, она выпускала меня почти полностью, обводя 

головку языком по кругу, дразня, заставляя ждать следующего толчка.

Я откинулся назад, опираясь на свободную руку, и смотрел на это сверху вниз. Её каштановые кудри разметались по моим бёдрам, попа подрагивала в такт каждому толчку Володи, каблуки торчали вверх, икры напряжены. Она работала ртом в одном ритме с его членом, и это было за гранью реальности — такая слаженность, такая синхронность, будто мы репетировали это сотни раз.

Влажные звуки, её приглушённые стоны, тяжёлое дыхание Володи — всё смешалось в одну пьянящую симфонию. Я запустил пальцы в её волосы, не направляя, просто чувствуя, как они скользят между пальцев, как она двигается в этом ритме, созданном для троих.

Алёна, всё ещё лежащая на ковре, приподняла голову и смотрела на нас. В её тёмных глазах разгорался знакомый огонь — она приходила в себя, и я знал, что скоро она присоединится. Но пока был только этот ритм, эти движения, эта ночь, которая никак не хотела заканчиваться.

Ритм нарастал с каждой секундой, затягивая нас всех в этот бешеный, слаженный водоворот. Володя двигался всё быстрее, глубже, входя в Леру до самого основания, и каждый его толчок отдавался в моём члене её губами. Она работала синхронно, не сбиваясь ни на мгновение — будто мы были единым механизмом, где каждое движение Володи задавало ритм для нас двоих. Я чувствовал, как её язык скользит по стволу в такт его толчкам, как губы сжимаются, отпускают, снова сжимаются, как она замирает на секунду, когда он входит особенно глубоко, и вибрация её стона отдаётся по всей длине.

Напряжение внутри поднималось медленно, но неумолимо, как волна, которая набирает силу где-то в глубине, чтобы потом обрушиться. Я чувствовал, как пульс отдаёт в пах, как яйца поджимаются, как член твердеет до предела. Я уже собирался перейти к Алёне — она сидела на ковре, приходя в себя, и в её глазах разгорался знакомый огонёк,  — но вдруг понял, что не могу. Не могу оторваться от Леры. От её губ, от её языка, от этого ритма, который стал моим дыханием. Я был на грани, и каждая секунда приближала этот момент.

Володя зарычал, ускоряясь до предела. Его толчки стали резче, глубже, почти неистовыми, и Лера застонала громче, не выпуская меня изо рта. Её стоны вибрировали на моём члене, отдаваясь по всему телу. Я понял, что больше не могу сдерживаться.

— Оооой,  — выдохнул я хрипло, сжимая пальцы в её волосах.

Она поняла. Глубже взяла член в рот, почти до самого горла, и замерла в ожидании. Володя в тот же миг вошёл в неё до упора, зарычав, и я почувствовал, как его толчки в её попе стали судорожными, как он кончает в презерватив, содрогаясь всем телом.

И в ту же секунду волна накрыла меня.

Всё внутри словно разжалось, отпустило, и горячее, густое освобождение хлынуло наружу — прямо в горло Лере. Я чувствовал, как она глотает, как её горло пульсирует вокруг головки, принимая, вбирая в себя. Тепло разливалось 

по её рту, по языку, стекало по губам, и она не останавливалась — сосала, высасывала, собирала языком каждую каплю, даже то, что вытекало наружу, смешиваясь со слюной и потом.

Её лицо заливало белым — густым, тягучим, оно текло по подбородку, по щекам, капало на грудь. Лера не вытирала, не отрывалась, продолжала ласкать, пока последние судороги не стихли, пока член не обмяк в её руках. Только тогда она медленно выпустила его, облизала головку, провела языком по всей длине, собирая остатки.

Она подняла на меня глаза. Её лицо было мокрым — в разводах спермы, в каплях, блестящих на ресницах. Она улыбнулась той самой улыбкой, с ямочками на щеках, и облизала губы.

Сзади Володя вышел из неё, стянул презерватив и бросил на пол. Лера вздрогнула, но не отвела взгляда. Её грудь тяжело вздымалась, каблуки всё ещё торчали вверх, и она была прекрасна в этой залитой, растрёпанной, счастливой беззащитности.

•  •  •

После душа мы снова сидели в номере, расслабленные, разморённые, с ногами забравшись на диван и в кресла. Девушки устроились напротив, закутавшись в большие махровые полотенца — свои и наши. Волосы ещё влажные, кожа чистая, раскрасневшаяся после горячей воды. Алёна откинулась на спинку кресла, прикрыв глаза, Лера сидела на диване, поджав под себя ноги, и лениво помешивала шампанское в бокале.

Мы с Володей допивали коньяк — остатки, но на донышке ещё плескалось. Телевизор работал фоном, какой-то музыкальный канал, клипы сменяли друг друга под тихую, ненавязчивую музыку. В номере было тихо, уютно, только изредка девушки перебрасывались парой фраз или просто переглядывались, улыбаясь чему-то своему.

Я смотрел на них и думал, что ночь удалась. Всё было именно так, как мы и хотели: красиво, горячо, без дураков. И главное — никаких сожалений, никакой неловкости. Обычно после таких приключений бывает чувство пустоты, а тут — только приятная усталость и желание, чтобы это длилось подольше.

Вдруг тишину разорвал резкий звук — завибрировал телефон Володи. Он лежал на журнальном столике, и экран вспыхнул ярким пятном в полумраке.

Володя глянул на него, и лицо его мгновенно изменилось. Сначала непонимание, потом испуг, потом — та самая гримаса, которую я видел у него только однажды, когда его чуть не застукали с чужой женой. Он поднёс палец к губам, обводя нас умоляющим взглядом, и принял вызов.

— Да, Лен...  — голос его звучал ровно, но я видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающие телефонб — Что? Да нет, я с Стасом, в баре сидим... Лен, ну какие девушки, ты что? Я с мужиком, с мужиком!..

Девушки замерли, переглянулись и прыснули в кулаки, стараясь не рассмеяться. Алёна зажала рот ладошкой, Лера уткнулась в подушку, плечи её тряслись.

— Да говорю же, со Стасом!  — Володя заметался взглядом по комнате, лихорадочно соображая.  — Хочешь, видео скину? Вот сейчас сидим, пьём... Да какая Инна? Ты с ума сошла! Никого нет, я один, с другом!

Он говорил и говорил, путаясь в словах, и я видел, как с каждой секундой лицо его вытягивается всё больше. Сначала испуг,  

потом досада, потом то самое выражение — когда понимаешь, что вечер, который так хорошо начинался, безвозвратно испорчен. И не просто испорчен — растоптан чьим-то дурацким звонком.

— Да выезжаю я, выезжаю!  — затараторил он:  — Сейчас такси вызову, через полчаса буду. Всё, пока!

Он нажал отбой и выдохнул так, будто только что пробежал стометровку. Но в глазах его была не радость спасения, а тоска.

— Блин,  — выдохнул он, глядя на нас:  — Лена. Учуяла что-то. Скандал на пустом месте.

— На пустом?  — усмехнулась Лера, но, увидев его лицо, осеклась.

Володя уже заметался по комнате, собирая вещи. Джинсы, футболка, носки — всё летело в кучу. Девушки молча помогали ему, подавая одежду, но он даже не замечал этого. Движения были нервными, дёргаными.

Когда он оделся, то замер на секунду у двери, потом обернулся и посмотрел на девушек с надеждой.

— Девчонки, дайте телефончик? Ну, мало ли... созвонимся. Не по работе, просто так. Посидеть, выпить...

Алёна и Лера переглянулись. В их взглядах мелькнуло сожаление, но ответ был твёрдым.

— Нельзя, Володь,  — тихо сказала Алёна.  — Правила.

— Да кто узнает?  — в голосе его прозвучала отчаянная мольба.

— Узнают. Всегда узнают. Проверки, звонки подставные. Если проколемся — месяц бесплатно работать. Или побить могут.

Володя смотрел на них, и я видел, как в нём борются нежелание уходить просто так и понимание, что ничего не выйдет.

Он стоял в дверях, и выглядел сейчас не как мужик, который только что оторвался по полной, а как пацан, у которого отобрали игрушку. Жена, звонок, этот дурацкий скандал — и вот вместо того, чтобы покуролесить, расслабиться, ещё разок... другой... Он должен ехать домой. Выслушивать претензии, оправдываться, врать.

И даже телефончик не дали. Напоследок.

— Блин,  — выдохнул он с такой тоской, что даже у меня внутри кольнуло.  — Только разошёлся, и на тебе... Ладно. Бывайте.

Дверь за ним закрылась. В прихожей ещё какое-то время было слышно, как он там возится, обувается, потом хлопнула входная дверь, и шаги стихли.

В номере повисла тишина. Девушки смотрели на дверь, я — на них. Потом Лера вздохнула, взяла бокал и отпила глоток.

Я разлил остатки коньяка по рюмку, глядя на них. Ночь продолжалась, но без Володи стало как-то тише. Хотя, может, это и к лучшему. У нас ещё было время, и девочки никуда не спешили, они на ночь.

•  •  •

Я остался с ними, втроём.

В номере стало как-то по-другому интимно — без Володи, без его суеты, без этого дурацкого звонка, который всё равно уже забылся. Алёна и Лера сидели на диване, расслабленные, разморённые, и даже не пытались ничего изображать. Просто две красивые девушки, голые под махровыми полотенцами, с влажными после душа волосами и лёгкой, сонной истомой в движениях.

Лера лениво переключала музыкальные каналы, остановилась на каком-то медленном, тягучем треке с низким женским вокалом. Алёна допивала шампанское, запрокинув голову, и я видел, как двигается её кадык, как блестит кожа на шее, как полотенце сползло с груди, открывая тёмный сосок, затвердевший от прохлады.

Я сидел в кресле и просто смотрел на них.  

Не раздевал взглядом — уже не надо было,  — а просто любовался. Тем, как они двигаются, как дышат, как переглядываются. И в какой-то момент поймал себя на мысли, что это напомнило мне старые времена.

Было время — примерно лет пять подряд — когда секс с двумя девушками случался у меня чаще, чем с одной. Разные, разные тела, разные ласки, разный темперамент. Я думал тогда, что так будет всегда, что это моя стихия, моя территория. А потом что-то изменилось. Не сразу, постепенно. Наступило переосмысление, или перенасыщение — я сам до конца не понял. Просто перестал искать эти встречи, перестал получать от них тот же кайф. Они стали казаться слишком шумными, слишком суетливыми. Я начал ценить тишину, возможность не делить ни с кем.

Последние годы я не практиковал такое совсем.

Но сейчас, глядя на них, на то, как естественно они существуют в этом пространстве, как красивы их тела в мягком свете ночника, как Алёна поправляет волосы, а Лера касается её ноги своей, случайно, невзначай,  — я почувствовал, что тот старый огонёк снова загорается. Не суетливый, не жадный, а тёплый, глубокий, предвкушающий.

Я хотел их. Обеих. Снова.

Но организм напоминал о себе приятной, тягучей усталостью. Член отдыхал, налитый свинцовой тяжестью, и даже не думал подавать признаков жизни.

— Мне нужно полчаса,  — сказал я честно, глядя на них.

Алёна подняла бровь, усмехнулась, но ничего не сказала. Лера улыбнулась той самой улыбкой, с ямочками на щеках, и кивнула на диван:

— Отдыхай. Мы никуда не спешим.

Я перебрался на диван, устроился поудобнее, положив голову на подушку. Алёна и Лера остались сидеть рядом — одна у моих ног, другая в изголовье. Они тихо переговаривались о чём-то своём, иногда посмеиваясь, и их голоса звучали как музыка — низкие, спокойные, убаюкивающие.

Я закрыл глаза и просто слушал. Шампанское пузырилось в бокалах, музыка лилась из телевизора, за окном шумела ночная Москва.

Лера провела пальцем по моей голени — легко, едва касаясь, просто так. Алёна поправила подушку у меня под головой, и я почувствовал запах её духов, смешанный с запахом геля для душа.

Я не знал, сколько прошло времени. Может, десять минут, может, полчаса. Лежал с закрытыми глазами, слушая их тихие голоса, и вдруг почувствовал, что организм начинает подавать признаки жизни. Там, внизу, появилось знакомое тепло, член шевельнулся...

Я открыл глаза. Алёна сидела рядом и смотрела на меня с лёгкой усмешкой.

— Оживаешь?  — спросила она тихо.

— Понемногу,  — ответил я.

Я поднялся, чувствуя, как по телу разливается приятная лёгкость после короткого отдыха. Зашёл в душ — быстро, скорее для освежения, чем для чистоты. Тёплая вода смыла остатки сна, вернула телу тонус, и когда я вышел, закутавшись в свежее полотенце, внутри уже не было той тяжёлой усталости, только спокойное, ровное желание.

За столом оставалась последняя рюмка коньяка — я взял её, посмотрел на девушек, которые сидели на диване, переглядываясь и улыбаясь чему-то своему. Алёна поправила волосы, Лера чуть прикусила губу, глядя на меня. Я поднёс рюмку к губам, сделал 

маленький глоток, чувствуя, как тепло разливается по груди, и поставил пустую посуду на столик.

— Идите сюда,  — сказал тихо, протягивая к ним руки.

Они поднялись одновременно, словно по команде, и подошли вплотную. Без своих высоченных шпилек они стали заметно ниже меня — едва доставали макушками до подбородка, и от этого казались ещё более хрупкими, почти беззащитными. Уже не те вечерние богини на каблуках, а просто красивые девушки, уставшие от масок. Я обнял их за талии — тёплые, гибкие, пахнущие шампунем и тем неуловимым ароматом, который бывает только у разгорячённой женской кожи. Мы стояли так несколько секунд, глядя друг на друга, и в этом взгляде не было той привычной игры, не было профессиональной улыбки. Было что-то другое — может, усталость от масок, может, просто желание побыть настоящими.

Алёна потянулась первой. Её губы коснулись моих — мягко, почти невесомо. Где-то в подсознании мелькнуло, что такое с путанами обычно не делают, слишком похоже на настоящую близость. Но эта мысль утонула в тепле её губ. Потом я почувствовал, как к моим губам прижались губы Леры, и на мгновение наши языки встретились втроём — странное, но невероятно интимное ощущение. Мы целовались не спеша, смакуя, как будто пробуя друг друга на вкус.

Алёна опустилась на колени — мягко, плавно, как будто это было самое естественное движение в мире. Её тёмные волосы рассыпались по плечам, коснулись моих бёдер, и она подняла на меня глаза. В этом взгляде не было привычной игры, не было отработанной техники — только тепло и желание, от которого внутри всё сжалось.

Она взяла член в рот медленно, очень медленно. Сначала только головка — я почувствовал, как её губы сомкнулись вокруг неё, тёплые, мягкие, влажные. Язык скользнул по нижней стороне, дразня, пробуя на вкус, и по телу побежали мурашки, начиная от поясницы и расходясь волнами во все стороны.

Алёна двигалась не спеша, вбирая в себя всё глубже, сантиметр за сантиметром. Я видел, как напрягаются мышцы её шеи, как она замирает на секунду, давая себе привыкнуть, и продолжает снова. Её руки лежали на моих бёдрах, пальцы чуть сжимались, когда она брала особенно глубоко.

А я в это время целовался с Лерой. Мы стояли, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как её язык переплетается с моим в такт движениям Алёны. Каждый раз, когда Алёна делала глубокий вдох, Лера вздрагивала, и эти вздохи передавались через поцелуй, делая его глубже, интимнее.

Потом Алёна замерла на мгновение с членом во рту, и я почувствовал, как вибрация её тихого стона отдаётся по всей длине. Это было настолько неожиданно и невероятно, что я перестал дышать на пару секунд. Лера почувствовала это, оторвалась от моих губ и посмотрела вниз, на подругу.

— Моя очередь,  — прошептала она хрипло, и Алёна послушно выпустила член, поднялась, уступая место.

Лера опустилась на колени, и я увидел её карие глаза, смотрящие на меня снизу вверх. Она улыбнулась той самой улыбкой, с ямочками на щеках,  

и взяла член в рот сразу глубоко, но так же нежно, как Алёна. Её язык работал иначе — более активно, более дразняще, но с той же удивительной нежностью, от которой хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.

Алёна прильнула ко мне, и мы снова начали целоваться. Её тёмные волосы щекотали моё лицо, пока Лера продолжала ласкать внизу. Я чувствовал, как их дыхания смешиваются, как их движения синхронизируются без слов, без команд — просто потому, что они чувствовали друг друга.

А потом они оказались вдвоём.

Я посмотрел вниз и замер. Две головы — тёмная и каштановая — склонились передо мной, их губы встретились на головке, языки переплетались, дразня и лаская одновременно. Они целовались, не выпуская меня, и это было настолько интимно, настолько по-настоящему, что я забыл, кто они и зачем здесь. Были только их губы, их языки, их дыхание, их желание подарить мне этот момент.

Я откинул голову и закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Волна поднималась медленно, тёплой, тягучей волной, и я не хотел её останавливать.

Алёна взяла в рот глубоко, почти до основания, и я почувствовал, как её язык скользит по стволу, собирая слюну, смешанную с моей смазкой. Лера в это время облизывала яйца, нежно, бережно, вбирая их в рот по очереди, и от этого у меня подкашивались ноги. Я опёрся рукой о стену, чтобы не упасть, и просто смотрел, как они работают в унисон.

Они менялись плавно, без остановок. Алёна выпускала член, и Лера тут же занимала её место, а Алёна переключалась на яйца, на внутреннюю сторону бёдер, на промежность, вылизывая всё, до чего могла дотянуться языком. Я чувствовал, как их дыхание учащается, как они сами возбуждаются от этого процесса, как их стоны вибрируют на моей коже.

Потом они начали двигаться синхронно. Одна брала глубоко, вторая облизывала ствол, потом они встречались на головке, и их языки переплетались в поцелуе, который длился секунду, но казался вечностью. И снова — одна вниз, другая вверх, и снова встреча. Ритм завораживал, я не мог оторвать взгляд от этой картины: две обнажённые девушки на коленях, их приподнятые попы, их сосредоточенные лица, их влажные губы, блестящие от слюны.

Алёна подняла на меня глаза — тёмные, влажные, с поволокой. В них было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Лера тоже посмотрела снизу вверх, и в её карих глазах плясали те самые искорки, от которых внутри всё переворачивалось. Они знали, что делают, и делали это не как работу, а как подарок.

Я провёл рукой по волосам Алёны, потом по волосам Леры, чувствуя, как они скользят между пальцев — тёмные, мягкие, влажные. Они замерли на секунду, прижавшись щеками к моим бёдрам, и я чувствовал их дыхание на коже, их тепло, их близость.

Потом они снова начали. Медленно, тягуче, смакуя каждое движение. Я перестал думать, перестал анализировать, просто плыл по этому океану ощущений.

Я был готов. Внутри уже всё гудело от предвкушения, но суеты не было — 

только спокойная уверенность, что сейчас произойдёт что-то особенное. Я лёг на кровать, на спину, раскинув руки, и просто смотрел на них. Две красавицы, две совершенно разные, но одинаково желанные, стояли рядом и улыбались мне сверху вниз.

Алёна взяла с тумбочки презерватив. Она делала это медленно, не спеша, словно хотела, чтобы я запомнил каждое движение. Разорвала упаковку зубами — ловко, привычно, но с какой-то особенной грацией. Потом наклонилась ко мне, и я почувствовал её дыхание на животе, когда она начала раскатывать резину по члену. Её пальцы скользили по стволу, разглаживая, чуть задерживаясь на головке, дразня. Я смотрел, как она сосредоточена, как кончик языка чуть высунут от усердия, и от этого зрелища внутри разливалось тепло.

Закончив, Алёна выпрямилась и, глядя мне в глаза, перекинула ногу через мои бёдра. Я чувствовал, как её колени упираются в матрас по обе стороны от меня, как она медленно опускается, пока головка не касается её влажных, уже готовых губ. Она замерла на секунду, потом, чуть приподнявшись, направила член рукой и начала садиться.

Это было медленно. Очень медленно. Я чувствовал, как её тело раскрывается, принимая меня, как стенки сжимаются вокруг ствола, как горячо, как тесно внутри. Она опускалась сантиметр за сантиметром, давая мне прочувствовать каждое мгновение, каждый миллиметр этого погружения. Когда я вошёл целиком, она замерла, и я увидел, как прикрылись её глаза, как дрогнули ресницы — она тоже наслаждалась этим моментом.

А в это время Лера склонилась надо мной. Её каштановые волосы коснулись моей груди, щекоча кожу, и я почувствовал её губы на своём плече. Мягкие, тёплые, они оставляли дорожку поцелуев — от ключицы к соску, от соска к центру груди. Она целовала меня не спеша, смакуя, и каждый её поцелуй отдавался где-то глубоко внутри, смешиваясь с ощущениями от того, как Алёна начала двигаться сверху.

Алёна покачивала бёдрами — плавно, ритмично, как в медленном танце. Я чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг члена, как она сжимается и расслабляется в такт движениям. Её тёмные волосы разметались по плечам, касались моих ног, и она смотрела на меня сверху вниз с той самой улыбкой, в которой было столько тепла, что хотелось смотреть вечно.

Лера спускалась ниже. Её поцелуи переместились с груди на живот, на тазовые косточки, и я чувствовал, как её язык выписывает круги на коже, как дыхание становится горячее. Потом она оказалась между моих ног, и я ощутил её руки — они легли на мои бёдра, на ягодицы, гладя, сжимая, прикасаясь к самым чувствительным местам.

И там, внизу, где наши тела соединялись, её пальцы коснулись того места, где я входил в Алёну. Она провела по коже, по самому основанию, и я вздрогнул от этого прикосновения — слишком неожиданного, слишком острого. Алёна замерла на секунду, потом улыбнулась и посмотрела на Леру.

Они переглянулись, и Лера продолжила — её пальцы гладили промежность, касались яичек, скользили по члену там, где он входил в Алёну. Каждое прикосновение отдавалось 

во мне новой волной, заставляя дыхание сбиваться.

Потом Алёна остановилась. Она поднялась, медленно выходя из меня, и я почувствовал пустоту — всего на мгновение. Лера уже заняла её место. Она ловко, но так же плавно, как Алёна, оседлала меня, и я снова ощутил это горячее, тесное погружение. Только теперь всё было иначе — её ритм, её движения, её запах. Она двигалась быстрее, активнее, и её карие глаза смотрели на меня с тем самым озорством, от которого внутри всё переворачивалось.

Лера двигалась сверху — ритмично, глубоко, и каждое её движение отдавалось во мне горячей волной. Её каштановые волосы разлетались в стороны, касались моей груди, и она смотрела на меня с той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось. А Алёна наклонилась ко мне и начала целовать. Её губы касались моих губ, моей шеи, моих закрытых глаз, и я чувствовал, как её тёмные волосы падают мне на лицо, щекочут, дразнят, смешиваясь с движениями Леры, с её дыханием, с её теплом.

Я вспомнил тот старый драйв, когда ночь с двумя превращалась в бесконечный танец, где можно пробовать всё, не думая о завтрашнем дне. И сейчас, глядя на них, на Алёну и Леру, на их разгорячённые тела, на эту химию, которая витала в воздухе, я понял — хочу больше. Хочу растянуть это удовольствие, попробовать их по-разному, почувствовать каждую.

Я помог им подняться, и они послушно опустились на колени, замерев в коленно-локтевой позе. Спины красиво прогнулись, бёдра приподнялись, открывая идеальные линии тел — словно две античные статуи, ожившие посреди этой комнаты. Свет лампы скользил по изгибам спин, по округлостям ягодиц, по разметавшимся по плечам волосам — тёмным у Алёны и каштановым у Леры. Они замерли в ожидании, и каждая линия, каждая тень на их коже казались созданными для того, чтобы я смотрел и не мог оторваться.

Я опустился на колени сзади, между ними. На секунду замер, просто любуясь этой картиной: две идеальные женские фигуры, застывшие в одинаковой позе, но такие разные. У Алёны — узкие бёдра, спортивная, подтянутая попа с ямочками по бокам, длинная спина, плавно переходящая в изящную шею. У Леры — широкие, округлые бёдра, тяжёлая, манящая попа, тонкая талия, от которой перехватывает дыхание.

Я протянул руку и провёл ладонью по спине Алёны — от шеи вниз, до самой поясницы. Кожа была горячей, влажной от лёгкой испарины, и под пальцами перекатывались мышцы. Она вздрогнула, выдохнула, прогнулась ещё сильнее, отставляя зад. Я видел, как напряглись её ягодицы в ожидании, как дрогнули бёдра.

Я вошёл в неё медленно. Сначала только головка — Алёна закусила губу, и я видел её профиль, тёмные глаза, прикрытые от удовольствия. Её мышцы напряглись, принимая, а потом расслабились, позволяя войти глубже. Я погружался в неё сантиметр за сантиметром, чувствуя, как жар обволакивает член, как пульсируют стенки. Когда я вошёл целиком, она выдохнула — длинно, с хрипотцой, уткнувшись лбом в сложенные руки.

Я начал двигаться. Ритмично, глубоко, глядя, как её тело вздрагивает 

при каждом толчке, как колышутся ягодицы, как тёмные волосы хлещут по спине. Одна рука лежала на её бедре, другая — на спине Леры, просто чувствуя, как под кожей перекатываются мышцы, как она дышит в ожидании. Лера замерла, её дыхание участилось, и я видел, как она прикусила губу, глядя прямо перед собой, чувствуя каждое моё движение в подруге.

Через минуту я вышел из Алёны и, не останавливаясь, вошёл в Леру.

Контраст был невероятным. Алёна — тугая, упругая, с каждым движением отзывающаяся дрожью. Лера — мягче, податливее, но не менее горячая. Если тело Алёны встречало меня плотной, тугой волной, то Лера принимала глубоко, с влажной, обволакивающей нежностью. Она выдохнула, когда я вошёл, и я почувствовал, как её мышцы сжались вокруг меня, принимая, вбирая, пульсируя в такт сердцебиению.

Я двигался в ней, глядя на Алёну, которая ждала своей очереди, тяжело дыша, уткнувшись лбом в кровать. Её попа всё ещё была приподнята, и я видел, как она напрягается, когда слышит мои толчки, как дрожат её бёдра в нетерпении. Иногда она поворачивала голову и смотрела на нас через плечо — тёмные глаза горели, губы были прикушены.

Потом снова Алёна. Потом Лера. Я переходил от одной к другой, и каждый раз это было как заново — другой ритм, другая глубина, другая реакция. Я чувствовал, как они обе сходят с ума от ожидания, от этой игры, от того, что никогда не знают, когда наступит их очередь. Их стоны смешивались, дыхание сбивалось, и я видел, как они тянутся друг к другу, как их руки встречаются, переплетаются пальцы.

Алёна повернула голову и поцеловала Леру в плечо, а та выдохнула и прогнулась ещё сильнее, подаваясь навстречу моим толчкам. В какой-то момент Лера протянула руку и сжала грудь Алёны, и та застонала громче, в такт моим движениям.

В памяти всплыл Володя с моим кремом после бритья. И сейчас, глядя на их разгорячённые тела, на то, как они замерли в ожидании, я вспомнил об этом.

Я потянулся за тюбиком крема для бритья — он так и валялся на полу, где Володя его бросил. Выдавил на пальцы прохладную массу и опустился на колени сзади.

— А теперь...  — сказал тихо, проводя пальцем по ложбинке Алёны.

Она вздрогнула, но не отстранилась — наоборот, прогнулась ещё сильнее, отставляя зад. Я смотрел на их анусы — после Володиных активных действий, они ещё не успели полностью закрыться. Розовые, чуть припухлые, влажные, они манили, обещая что-то новое, запретное, невероятно интимное.

Я начал с Алёны. Аккуратно размазал крем по её анусу, массируя круговыми движениями, чувствуя, как мышцы расслабляются под пальцами. Кожа была тёплой, податливой, и палец скользил легко, проникая внутрь. Она выдохнула длинно, с хрипотцой, расслабляясь, отдаваясь. Я добавил второй палец, растягивая, подготавливая, и видел, как дрожит её спина, как перекатываются мышцы под гладкой кожей.

Потом так же бережно обработал Леру. Её тихий, гортанный стон подсказал, что она готова не меньше подруги. Каштановые кудри разметались по спине, и когда 

я вводил пальцы, она зарылась лицом в сгиб локтя, глухо постанывая.

Я выпрямился, взял член в руку, провёл головкой по смазанному анусу Алёны. Она чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая. Я вошёл.

Очень медленно. Сначала только головка — и я увидел, как дрогнули мышцы на её спине, как она замерла, втянув воздух сквозь зубы. Совсем иначе, чем там, внизу. Плотнее. Горячее. С каждым миллиметром внутри неё становилось теснее, и это ощущение передавалось куда-то в поясницу, заставляя дыхание сбиваться. Я смотрел, как напряглись её ягодицы, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подушку.

Когда я вошёл целиком, она выдохнула — длинно, с хрипотцой, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Я замер вместе с ней, чувствуя, как её тело пульсирует вокруг, сжимаясь и расслабляясь в каком-то своём ритме. Потом начал двигаться..

Ритмично, глубоко, с каждым толчком входя до самого основания. Я видел, как её спина вздрагивает, как тёмные волосы хлещут по лопаткам, как она кусает губы, чтобы не закричать слишком громко. Моя рука лежала на её бедре, сжимая, направляя, а другая гладила спину Леры, чувствуя, как напряжены её мышцы в ожидании.

Лера замерла рядом, прикусив губу, и я видел, как её ягодицы сжимаются и разжимаются в такт моим толчкам в подруге. Она ждала своей очереди, и это ожидание делало всё ещё острее, ещё желаннее.

Через минуту я вышел из Алёны и тут же вошёл в Леру.

Контраст снова поразил. Если Алёна встречала меня тугим, упругим кольцом, заставляя член проходить сквозь плотное сопротивление, то Лера принимала мягче, но не менее горячо. Её тело словно обволакивало, вбирало, и стон, который вырвался у неё, когда я вошёл до конца, заставил меня замереть на секунду, наслаждаясь этим звуком.

Я двигался в ней, глядя на Алёну, которая ждала, тяжело дыша, уткнувшись лбом в кровать. Её попа всё ещё была приподнята, и я видел, как пульсирует её анус, ещё не закрывшийся после меня. Она поворачивала голову и смотрела на нас через плечо — тёмные глаза горели, губы прикушены, и в этом взгляде было столько желания, что у меня перехватывало дыхание.

Потом снова Алёна. Потом Лера. Я снова менял их, переходя от одной к другой, и каждый раз это было как заново. Разный ритм, разная глубина, разная реакция. Их анусы — такие разные на вид, но одинаково невероятные на ощупь — принимали меня снова и снова, и я чувствовал, как они обе сходят от этого с ума.

Их стоны становились громче, дыхание сбивалось, и я видел, как они тянутся друг к другу, как их руки встречаются, переплетаются пальцы. Алёна повернула голову и поцеловала Леру в губы, и я видел, как их языки встречаются в такт моим толчкам, как они делятся этим безумием друг с другом.

Восторг нарастал с каждым движением. Я не думал ни о чём — только об их телах, о том, как они принимают меня, как дрожат, как стонут, как их мышцы пульсируют вокруг моего члена. Это 

было за гранью всего, что я испытывал раньше. За гранью просто секса, просто удовольствия.

Я понял, что мне уже трудно сдерживаться — не потому, что приближался оргазм, а потому, что хотел закончить именно так, как любил раньше, в те времена, когда встречи с двумя девушками были моей стихией. Я вышел из Леры, и звук сброшенного презерватива — влажный, чёткий, с лёгким хлопком — прозвучал в тишине комнаты как сигнал. Алёна и Лера замерли, повернув головы, глядя на меня через плечо. В их глазах — вопрос, ожидание, готовность.

Я отбросил презерватив в сторону и, не говоря ни слова, лёг на спину, прямо посередине широкой кровати. Член стоял, влажно поблёскивая в мягком свете торшера, живой, пульсирующий, готовый к финалу. Я раздвинул ноги, откинулся на подушки и просто посмотрел на них.

Они поняли без слов. Алёна и Лера переглянулись, и в этом коротком взгляде мелькнуло то самое — понимание, согласие, даже какая-то нежность. Они опустились на кровать с двух сторон от меня и поползли вверх, к моему паху, медленно, как кошки, не сводя с меня глаз.

Их головы склонились над членом одновременно. Я смотрел на них сверху вниз и чувствовал, как сердце замирает в предвкушении. Две красавицы, две совершенно разные девушки, замерли передо мной на коленях, и в этом было что-то древнее, первобытное, от чего кровь стучала в висках.

Алёна коснулась языком головки — осторожно, пробуя на вкус. Лера в это время облизывала ствол снизу, и их языки встретились на самой чувствительной точке. Они замерли на секунду, глядя друг на друга, и я видел, как в их глазах загорается азарт. Потом они начали двигаться — медленно, синхронно, словно танцуя.

Я откинул голову на подушку и закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Их языки, их губы, их дыхание — всё это сливалось в одно невероятное чувство, от которого по телу разбегались мурашки. Они брали по очереди, потом вместе, встречаясь на головке и целуясь, не выпуская меня. Их руки гладили мои бёдра, живот, яйца, и каждое прикосновение отдавалось внутри сладкой дрожью.

Я запустил пальцы в их волосы — тёмные и каштановые, мягкие, шелковистые. Они замерли на секунду, прижимаясь щеками к моим бёдрам, и я чувствовал их дыхание на коже. Потом снова начали — медленно, тягуче, смакуя каждое движение.

Волна нарастала где-то глубоко внутри, поднимаясь медленно, но неумолимо. Я не хотел её останавливать. Я хотел отдаться ей полностью, без остатка, чувствуя, как их языки и губы вырывают из меня этот финальный, самый сладкий стон.

И когда волна накрыла, я выдохнул — длинно, с хрипотцой, не в силах сдерживаться. Тепло разлилось по всему телу, начиная от паха и расходясь волнами к груди, к голове, к кончикам пальцев. Я чувствовал, как пульсирует член в их ртах, как они принимают это, не останавливаясь, как их языки продолжают ласкать, высасывая последние капли.

Алёна сглотнула, не выпуская головку. Лера облизывала ствол, собирая остатки. Их лица были мокрыми, блестящими, и они улыбались — устало, довольно, счастливо.

Я 

лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок. В голове было пусто и легко, как после долгого, изматывающего, но невероятно прекрасного путешествия. Алёна и Лера прильнули ко мне с двух сторон, положив головы мне на грудь. Их дыхание постепенно выравнивалось, и я чувствовал, как их тела расслабляются, прижимаясь к моему.

За окном было темно, тихо, только редкие машины шуршали где-то внизу. Я смотрел в потолок, чувствуя, как по бокам дышат две девушки, и думал о том, что такие моменты запоминаются навсегда.

•  •  •

Минут пять мы лежали втроём на широкой кровати, прижавшись друг к другу, и я чувствовал, как постепенно тяжелеют веки, как тело наливается свинцовой усталостью. Алёна и Лера ещё перешёптывались о чём-то своём, иногда тихо посмеиваясь, но их голоса доносились будто сквозь вату.

Я смотрел на них сквозь полуприкрытые веки — их расслабленные тела, разметавшиеся по подушкам волосы, удовлетворённые улыбки. И вдруг меня накрыло. Тем отходняком, который знаком каждому, кто когда-либо переоценивал свои силы. «Бобик сдох! » Окончательно и бесповоротно.

Я дико хотел спать. Не просто спать — вырубиться, провалиться в чёрную яму без снов до самого утра, забыв о том, где я и что со мной было. Вчера Оля, потом сегодняшний марафон с Алёной и Лерой, минет, анал, смена поз, финальный двойной приём — всё это выжало меня досуха.

А ведь девушки могли бы остаться, ночь только перевалила за середину, на столе ещё полно выпивки и закуски... Но я не железный. Организм сказал своё веское слово, и спорить с ним было бесполезно.

Я приподнялся на локтях, чувствуя, как каждый мускул ноет от усталости. Посмотрел на стол, где сиротливо стояла почти полная бутылка вермута, горой возвышались конфеты в ярких обёртках, фрукты — яблоки, виноград, бананы — и печенье в раскрытой пачке. Всё, что мы купили в начале вечера, готовясь к долгой ночи, и почти не тронули. Потом перевёл взгляд на девушек. Алёна лежала, подперев голову рукой, и смотрела на меня с лёгкой улыбкой. Лера уткнулась носом мне в плечо и, кажется, уже дремала.

— Девочки,  — сказал я тихо, стараясь, чтобы голос звучал не слишком виновато.  — Я всё. Вырубаюсь. Забирайте всё это,  — кивнул на стол,  — и идите, отдыхайте.

Алёна подняла голову, посмотрела на меня — в её тёмных глазах не было обиды, только понимание и лёгкая, тёплая усмешка.

— Бывает,  — сказала она просто, проведя рукой по моей груди:  — Ты сегодня дал жару. Столько всего... Мы тоже устали, если честно. Отдыхай, Стас.

Лера, услышав наш разговор, приподнялась на локте и чмокнула меня в плечо. Её каштановые волосы растрепались, глаза были сонными, но улыбка — той самой с ямочками на щеках.

Она потянулась за телефоном, который валялся где-то среди сбитых простыней, нашла его, набрала номер и, когда на том конце ответили, заговорила коротко, по-деловому:

— Лар? Всё ещё стоишь? Давай иди домой. У нас тут бухло и закуска, отдохнём. Да, нормально всё. Бросай эту работу, хватит на сегодня.

Пауза, потом она усмехнулась:  — Ну да, клиент 

уснул. Жди, мы скоро.

Алёна тем временем уже поднялась с кровати и подошла к своим объёмным пакетам, которые так и стояли у стены с самого вечера. Я наблюдал за ними сквозь пелену усталости, и то, что я увидел, заставило меня на пару секунд забыть о сне.

Из пакетов, которые раньше скрывали в себе кружевное бельё и соблазнительные наряды, теперь появилось нечто совершенно иное. Лера достала тёплые рейтузы — обычные, вязаные, тёмно-синие, с начёсом, какие носят бабушки на рынке или студентки в лютые морозы, когда нужно дойти до универа и не замёрзнуть. За ними последовал свитер — большой, бесформенный, явно купленный на размер больше, серый, с высоким горлом, который должен был скрыть всё то, что ещё час назад было выставлено напоказ.

Алёна не отставала. Из её пакета появились такие же рейтузы, только чёрные, и вязаный свитер — бордовый, совсем уж домашний, уютный. Потом сапоги — тёплые, на плоской подошве, с мехом внутри, совсем не гламурные, но зато такие, в которых можно простоять на морозе час и не почувствовать холода. И шапки — вязаные, с помпонами, какие носят школьницы, смешные и трогательные.

Я, наверное, смотрел на это с таким неподдельным удивлением, с такой наивностью на лице, что Алёна, поймав мой взгляд, не выдержала и рассмеялась — звонко, заливисто, совсем не так, как смеялась несколько часов назад в постели. Лера обернулась на её смех, увидела выражение моего лица и тоже прыснула, прикрывая рот ладошкой.

— А ты что думал?  — спросила Лера, натягивая рейтузы прямо под одобрительный взгляд подруги. Она делала это ловко, привычно, видно было, что процедура эта для них обычная, отработанная годами:  — Что мы сейчас в мини-юбках и на шпильках по Москве попрёмся? Ночью-то?

Она надела свитер, поправила волосы, вытащив их наружу, и я увидел, как разительно она изменилась. В этом бесформенном вязаном одеянии, в тёплых рейтузах и шапке с помпоном, надвинутой на лоб, она была совершенно неузнаваема. Исчезла та шикарная девушка на каблуках, которая полчаса назад заставляла меня забыть, как дышать, которая скакала на мне верхом и стонала так, что стены дрожали. Вместо неё стояла обычная московская школьница, может быть, студентка первых курсов — каких сотни тысяч в метро, в автобусах, на остановках.

Лера рядом с ней выглядела так же. Надела свой серый свитер, рейтузы, сапоги, шапку с помпоном — и превратилась в обычную девчонку, которую встретишь в очереди за кофе и никогда не подумаешь, что она умеет такое, что мы делали этой ночью. Они переглянулись, оценивая друг друга, и синхронно поправили шапки.

— Ну как?  — спросила Лера, крутанувшись передо мной:  — Узнал бы на улице?

Я только головой покачал. Не узнал бы. Ни за что.

Они закончили одеваться, собрали свои пакеты, проверили, ничего ли не забыли. Подошли к кровати, и я почувствовал, как от них теперь пахнет не духами, а просто тёплой одеждой, свежестью зимней ночи и той особенной домашностью, от которой на душе становится тепло.

Алёна наклонилась и чмокнула 

меня в щёку — коротко, по-дружески, но в этом жесте было столько тепла, что я на секунду забыл об усталости.

— Отдыхай, Стас,  — сказала она тихо:  — Ты классный. Правда. Таких клиентов редко встретишь.

— Редкий экземпляр,  — подтвердила Лера, наклоняясь с другой стороны и целуя меня в другую щёку. Её губы были тёплыми, мягкими.  — Мы тебя запомним. И ты нас не забывай.

Я хотел что-то ответить, сказать, что и я их не забуду, что эта ночь была невероятной, что они — лучшие, что... Но язык уже не слушался, а глаза слипались окончательно и бесповоротно. Только кивнул и улыбнулся, наверное, глупо и сонно, как пьяный, хотя коньяк уже давно выветрился.

Я стоял перед ними абсолютно голый, даже не пытаясь прикрыться — в этом не было смысла. Они уже видели всё, что можно, и не раз. Две девушки в зимней уличной одежде, с шапками на головах, с помпонами, с тёплыми шарфами, обмотанными вокруг шей,  — и я, совершенно нагой, босой, с сонным лицом и слипающимися глазами. Контраст был настолько сюрреалистичным, что даже сквозь пелену усталости я это осознавал.

Алёна уже взялась за ручку двери, когда Лера вдруг обернулась, замялась на секунду, и я увидел в её карих глазах ту самую искорку — не игривую, а скорее смущённую, как у школьницы, которая стесняется попросить.

— Слушай, Стас,  — сказала она тихо, переглянувшись с Алёной.  — А можешь дать тысячу рублей? На такси. Мы свои баксы оставим на чёрный день. До дома далеко, а метро уже закрыто.

Я посмотрел на них — на две укутанные фигурки у порога, на их замерзшие носики, на руки, спрятанные в карманы. И вдруг улыбнулся — широко, искренне, откуда-то изнутри, где ещё теплились остатки сил.

Порылся в кармане джинсов, которые валялись на полу, нащупал бумажник. Достал не одну, а две тысячные купюры и протянул им.

— Возьмите две,  — сказал я, и голос мой прозвучал хрипло, но твёрдо.  — Для каждой отдельно. Чтобы каждая на своём такси поехала. Нечего вам тесниться.

Алёна и Лера переглянулись — и вдруг обе расхохотались. Звонко, заливисто, как девчонки, которые услышали самую лучшую шутку в своей жизни. Лера даже за живот схватилась, прислонившись к косяку, Алёна утирала выступившие от смеха слёзы.

— Ну ты даёшь,  — выдохнула Алёна, принимая деньги.  — Два такси! Для каждой!

— А что?  — я пожал плечами, чувствуя, как на губах расползается глупая, но счастливая улыбка:  — Каждая из вас этого заслужила.

Лера подошла ко мне, и снова чмокнула в щёку — быстро, тепло, почти по-сестрински.

— Ты золото, Стас,  — сказала она.

Алёна сделала то же самое с другой стороны.

Они вышли в коридор, и дверь за ними закрылась. В прихожей ещё какое-то время слышались их шаги, приглушённый смех, потом голос Леры: "Два такси! Ты представляешь?" — и снова взрыв хохота. Потом хлопнула входная дверь, и всё стихло.

Я стоял посреди комнаты, голый, босой, счастливый и бесконечно уставший. Посмотрел на разбросанные вещи, на сбитые простыни, на пустые бутылки, на гору конфет и фруктов, которые мы 

так и не съели. И почему-то именно в этот момент — стоя в полном одиночестве, без них, без шума, без секса — я понял, что запомню эту ночь навсегда.

Я дополз до кровати, рухнул лицом в подушку, пахнущую их духами и чем-то ещё, неуловимо женским и приятным.

Утро обещало быть тяжёлым, но это будет утро. А сейчас была только темнота, покой и благодарность — им, себе, этой случайной встрече, которая превратилась в нечто гораздо большее, чем просто платный секс

Последняя мысль, которая мелькнула где-то на грани сознания: "Две тысячи рублей на такси... Самое лучшее вложение в этом году", и провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.

•  •  •

Хороший спектакль

Утро следующего дня выдалось тяжёлым. Я открыл глаза, когда солнце уже вовсю светило в незадёрнутые шторы, и понял, что на выставку больше не поеду. Вообще никуда не поеду. Тело было ватным, приятно ныли мышцы, которых я даже не знал, а голова гудела от воспоминаний — Алёна и Лера, их стоны, их губы.

Я провалялся в постели до обеда, периодически проваливаясь в дрёму и снова выныривая. Вспоминал, как они переодевались в этих смешных рейтузах, как смеялись над двумя тысячами, как целовали меня на прощание. Трёхдневный секс-марафон давал о себе знать — организм требовал отдыха, и я не спорил.

Где-то около двух часов дня зазвонил телефон. Володя.

— Ну как там твои?  — с ходу спросил он, и в голосе действительно слышалась зависть:  — Рассказывай давай, не томи.

— Всё хорошо,  — усмехнулся я в трубку:  — Очень хорошо. Даже лучше, чем я планировал.

— А я что говорил?  — Володя вздохнул:  — Эх, жалко, что жена выдернула. Могли бы вместе... Ладно, ты главное не забыл, что сегодня?

— Не забыл. К семи.

— Вот и отлично. Я заеду за Соней и к тебе.

После разговора я заставил себя подняться. Душ немного взбодрил, но есть не хотелось. Решил прогуляться — размяться заодно. Оделся и вышел на улицу.

День был серый, московский, с мелким снегом, который тут же таял на асфальте. Я побрёл по окрестностям, зашёл в тот же супермаркет, где мы закупались с Володей. Взял бутылку хорошего вина, коньяк — про запас, конфеты, фрукты, печенье. Всё как в прошлый раз, но с каким-то другим, более спокойным настроением. Тогда была охота, авантюра, неизвестность. Сейчас — предвкушение, но без суеты.

Вернулся в номер, разложил покупки на столике. Посмотрел на часы — половина шестого. Самое время привести себя в порядок.

В душе простоял долго, с наслаждением, смывая остатки усталости. Побрился тщательно, почти ритуально, надушился любимым одеколоном. Достал свежее бельё, надел джинсы и рубашку — не парадную, но опрятную. Чтобы и встретить по-человечески, и не выглядеть слишком официально.

Около семи я сидел в кресле, смотрел на сервированный столик и ждал. Внутри было спокойно и чуть-чуть волнительно — как перед встречей с чем-то новым, что обещает быть интересным.

В семь пятнадцать раздался звонок в дверь.

Я открыл дверь. На пороге стоял Володя с довольной улыбкой, а рядом с ним — девушка, от которой сложно было отвести 

взгляд.

Соня. Лет двадцать восемь — тридцать, чуть старше, чем я ожидал, но это даже лучше. Никакой юношеской угловатости, только уверенная, спокойная женская красота. Волосы — натуральные рыжие, не крашеные, а настоящие, с медным отливом, собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбиваются пряди. Так носят те, кто уверен в своей красоте и не прячется за укладками.

Одета просто — обычные джинсы, плотно облегающие длинные ноги, и тонкий свитер цвета тёмной зелени, под цвет глаз. Свитер не кричит о фигуре, но угадать, что под ним, можно без труда — третий размер, талия, всё на месте. На ногах удобные сапоги на невысоком каблуке, без каблуков-шпилек. В руках — небольшая сумка через плечо, потёртая, явно любимая.

Никакого вызова, никакой деланной сексуальности. Просто красивая женщина, которая знает себе цену и не нуждается в лишних подтверждениях.

Но главное — лицо. Правильные черты, чуть тронутые веснушками, которые она даже не пыталась скрыть. Глаза зелёные, настоящие, с хитринкой. Губы полные, чуть тронутые блеском. Смотрела она прямо, без деланной застенчивости, но и без вызова. Просто изучала.

— Знакомься, Стас,  — Володя сделал жест рукой:  — Это Соня. Соня — это Стас.

Она улыбнулась — уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Приятно познакомиться,  — голос оказался низковатым, с лёгкой хрипотцой, очень живым.

— Проходите,  — я отступил в сторону, пропуская их в номер:  — Располагайтесь.

Соня переступила порог, огляделась спокойно, без суеты. Сняла пуховик — обычный, тёмно-серый, без претензий, какие носят миллионы людей в этом городе. Повесила на плечики, поправила свитер, который чуть задрался, открыв полоску кожи на животе. Жест был естественным, без кокетства, но я этот миг заметил.

И она, кажется, заметила, что я заметил. Улыбнулась снова — чуть шире, уже с той самой хитринкой в зелёных глазах.

Мы расположились в номере: Володя с Соней на диване, я в кресле напротив. Соня сразу показалась удивительно простой и лёгкой в общении — без той профессиональной настороженности, которая была у вчерашних девушек с Ленинского. Она сама потянулась к бутылке, плеснула себе коньяка почти на два пальца, зачем-то понюхала, хмыкнула и сделала приличный глоток.

— Люблю с коньяка начинать,  — сказала она, чуть прикусив губу после того, как обжигающее прошло по горлу.

Володя довольно заулыбался, но тут же нахмурился, глянув на часы. Достал телефон, набрал номер и, сделав нам знак тихо, заговорил приторно-спокойным голосом:

— Лен, привет, мы тут с Стасом в театр собрались. Да, в МХТ, билеты еле достали. Часа на два, не больше, потом я домой. Конечно, трезвый, что ты... Всё, целую.

Он нажал отбой и выдохнул, как после пробежки. Посмотрел на часы снова, потом на нас с Соней — взгляд был нетерпеливый, даже чуть голодный.

— Два часа у нас,  — сказал он тихо, но внятно:  — Чистого времени. Потом мне сваливать надо, Лена будет проверять.

Соня спокойно допила коньяк, поставила рюмку на столик и перевела взгляд с Володи на меня. В зелёных глазах плясали те самые искорки, что я уже заметил у двери.

— Два часа — это много,  — сказала она 

просто:  — Если не тянуть.

Дверь в ванную закрылась, и через секунду оттуда донёсся шум воды. Володя проводил её взглядом, потом повернулся ко мне и подался вперёд, потирая руки.

— Ну как тебе Соня?  — спросил он вполголоса, но с таким довольством, будто сам её вырастил.

— Супер,  — ответил я честно.  — Даже лучше, чем ты описывал. Такая... живая.

— А то,  — Володя подмигнул и вдруг стал серьёзнее, понизил голос почти до шёпота:  — Слушай, ты главное не тормози. Она, правда, очень раскованная, я ж тебе говорил. И вообще, я ей доверяю,  — Володя понизил голос, покосившись на дверь ванной:  — Так что можем без резины, если ты не против. Она проверенная, чистая, я ей доверяю.

— Без проблем,  — кивнул я, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение:  — Тем лучше.

— Тогда покажем ей, на что мы способны,  — Володя усмехнулся и хлопнул меня по колену.  — Два часа, Стас. Уложимся?

— Постараемся, часик ещё будет, но со звонкам от жены,  — усмехнулся я в ответ.

Мы переглянулись, и в этом взгляде было всё — и старые студенческие приключения, и сегодняшний вечер, и эта рыжая красавица за дверью. Вода в душе стихала.

Дверь ванной открылась, выпуская облако пара, и Соня вышла в номер.

На ней был мой гостиничный махровый халат — большой, явно не по размеру, запахнутый кое-как. Рукава она закатала до локтей, открывая тонкие запястья. Халат доходил почти до колен, но ниже — босые ноги, которые она, видимо, даже не подумала прятать. Просто вышла, как есть.

Волосы — мокрые, тяжёлые — рассыпались по плечам, по спине, оставляя на махровой ткани тёмные влажные следы. Рыжий цвет в свете лампы казался почти медным, с золотыми искрами. Пара капель воды блестела на ключицах, на шее, скатывалась ниже, за ворот халата.

Она остановилась посреди комнаты, оглядела нас с Володей спокойно, без тени смущения. В зелёных глазах — та же лёгкая усмешка, что и в начале вечера. Только теперь к ней прибавилось что-то ещё — может, предвкушение, может, просто удовольствие от того, как мы на неё смотрим.

А мы смотрели. Володя замер, забыв про коньяк, я — про всё на свете. В этом халате, с мокрыми волосами, босая, она была не вульгарно-сексуальной, а какой-то домашней, тёплой, но от этого желанной ещё сильнее.

— Ну что, мальчики,  — сказала она низко, с хрипотцой:  — Я готова. А вы?

— Кто первый в душ?  — спросил меня Володя.

— Я только что из душа,  — ответил я:  — Перед вашим приходом. Так что я готов.

— Володя, не тормози,  — усмехнулась Соня, поправляя халат:  — Иди мойся, мы тут пока... познакомимся поближе.

Володя хмыкнул, бросил на нас понимающий взгляд и скрылся в ванной. Через секунду оттуда донёсся шум воды.

Мы с Соней остались вдвоём в номере. Я протянул ей рюмку с коньяком, который успел налить. Она взяла, пальцы коснулись моих, чуть задержались. Глотнула, не сводя с меня зелёных глаз, и поставила бокал обратно на столик. Я пить не стал — просто смотрел на неё, не в силах оторваться.

Она стояла в моём халате,  

мокрая после душа, рыжие волосы тяжёлыми прядями падали на плечи. Халат был запахнут кое-как, и я видел ложбинку между грудей, видел, как под махровой тканью угадываются соски. Босые ноги, тонкие щиколотки, капли воды, ещё не успевшие высохнуть на коже.

Она видела, как я смотрю. Видела этот жадный, голодный взгляд, который я даже не пытался скрыть. И усмехнулась уголком губ.

— Не будем тратить время,  — сказала она низко, с той самой хрипотцой:  — У нас сегодня всего два часа.

И шагнула ко мне. Опустилась на колени прямо перед диваном, где я сидел. Её руки легли мне на джинсы, пальцы ловко расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз. Она делала это спокойно, уверенно, без суеты — как будто мы уже тысячу раз так начинали.

Член выскочил наружу, уже твёрдый, налитой, готовый. Она взяла его в ладонь, сжала легонько, погладила большим пальцем головку, собирая выступившую каплю. И посмотрела на меня снизу вверх — в зелёных глазах плясали те самые искорки.

— Красивый,  — сказала просто и взяла в рот.

Я откинулся на спинку дивана, запустил пальцы в её мокрые волосы. Она двигалась медленно, смакуя, то беря глубоко, то выпуская почти полностью и обводя головку языком по кругу. Влажные звуки, её дыхание, тепло её рта — всё это выбивало из реальности.

Вода в ванной стихла, но я даже не заметил этого. А потом дверь открылась.

Володя вышел, на бёдрах — полотенце, мокрый, с каплями на груди. И замер на пороге.

Он смотрел на нас, на Соню, стоящую на коленях с моим членом во рту, на меня, откинувшегося на диван, на наши сплетённые взгляды. На его лице сначала появилось удивление, потом — широкая, довольная ухмылка.

— Ну ни хрена себе,  — выдохнул он:  — А я там моюсь, а вы тут уже...

Соня выпустила член, медленно, с явным сожалением, и повернула голову. На её губах блестела слюна, зелёные глаза смотрели мутно, но с той самой хитринкой.

— Долго ты,  — сказала она хрипло:  — Мы тут... знакомимся.

Володя опустился рядом со мной на диван, отбросив полотенце в сторону. Он откинулся на спинку, раздвинул ноги, и я мельком глянул — возбуждение читалось во всём его теле: в напряжённых мышцах живота, в том, как перехватывало дыхание, как жадно смотрел на Соню. Она оказалась между нами на коленях — идеально, ровно посередине. Переводила взгляд с одного на другого, и в зелёных глазах плясало то самое предвкушение, ради которого мы здесь собрались. Рыжие волосы, ещё влажные после душа, рассыпались по плечам, касались наших бёдер.

Соня переводила взгляд с одного на другого, задерживаясь чуть дольше, чем нужно. Волосы падали на лицо, она откинула их нетерпеливым движением. В зелёных глазах уже плескалось то самое, ради чего мы здесь.

— Ну что, мальчики,  — усмехнулась она и, взяв нас обоих за члены, сжала в ладонях:  — Погнали?

Она взяла в руку сначала мой член, потом Володин, сжала оба вместе, словно сравнивая. Потом наклонилась и провела языком по головке Володи — медленно, смакуя. Тот выдохнул сквозь зубы 

и откинул голову.

Потом она переключилась на меня — взяла в рот сразу глубоко, почти до основания, и я почувствовал, как её язык работает по стволу, собирая слюну. Володя смотрел на это, тяжело дыша, и его рука легла ей на затылок, гладя рыжие пряди.

Она чередовала — минуту мне, минуту ему, не давая ни одному заскучать. Её движения были ритмичными, умелыми, без суеты. Когда она брала Володю, её рука продолжала ласкать меня, сжимая ствол, поглаживая головку. Когда переключалась на меня — её пальцы играли с его яйцами, с чувствительной кожей за ними.

Потом она взяла оба члена в рот одновременно. Сначала только головки, потом глубже, насколько позволяла анатомия. Я чувствовал, как её язык мечется между нами, как слюна течёт по подбородку, как она замирает, чтобы перевести дыхание, и тут же продолжает снова.

Мы с Володей переглянулись. В его взгляде читалось то же, что и у меня — охренеть, вот это женщина.

Соня отстранилась на секунду, облизала губы, посмотрела на нас снизу вверх мутными глазами.

— Нравится?  — спросила хрипло.

Вместо ответа Володя взял её за волосы и мягко направил обратно к своему члену. Она усмехнулась, послушалась, но через минуту снова переключилась на меня. Мы оба были на пределе, дыхание сбилось, руки гладили её плечи, спину, рыжие волосы.

— Не торопись,  — выдохнул я:  — У нас ещё есть время.

Но она только ускорилась, беря нас по очереди всё глубже, всё активнее, и я понял, что долго мы не протянем.

Мы с Володей переглянулись — в его взгляде читалось то же, что и у меня: охренеть, вот это женщина. Соня работала не спеша, но с какой-то невероятной уверенностью, переходя от одного к другому, и каждый раз, когда её губы смыкались вокруг меня, я забывал, как дышать. Рыжие волосы касались моих бёдер, щекотали кожу, зелёные глаза то и дело вспыхивали снизу вверх, и в них плясали те самые искорки, от которых внутри всё переворачивалось.

Она будто знала, кому сейчас нужно больше внимания, чувствовала каждое наше движение, каждый вздох. Володя уже откинул голову, прикрыв глаза, и я видел, как напряглись мышцы его живота — он был на пределе. Я и сам чувствовал, как волна поднимается где-то глубоко, но старался держаться, хотел растянуть это удовольствие.

Минут через десять Володя задышал чаще, резче, и я понял — сейчас. Он выдохнул сквозь зубы, и Соня, почувствовав это, взяла глубже, не отпуская, не давая ни миллиметра свободы. Я смотрел на них и не мог оторваться — на то, как её рыжие волосы разметались по его бёдрам, как она замерла, принимая, как движется её кадык, когда она глотает. Володя кончил, и она не проронила ни капли — всё до последнего оказалось в ней. Это было невероятно красиво.

Она подняла голову, облизнула губы и посмотрела на меня. В зелёных глазах светилось довольство и лёгкий вызов — мол, ты следующий. И я понял, что хочу этого, хочу прямо сейчас, не могу больше ждать ни секунды.

Она переключилась 

на меня, и я почувствовал, как её губы, ещё влажные после Володи, сомкнулись вокруг моего члена. Я запустил пальцы в её рыжие волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев, мягкие, живые, настоящие. Я плыл по этому ритму, теряя счёт времени, и где-то внутри уже зарождалось то самое знакомое тепло, которое не остановить.

Когда волна накрыла, я перестал думать. В голове осталось только одно — её рот, её язык, это невероятное тепло, которое вырывало из реальности и уносило куда-то, где нет ничего, кроме удовольствия. Я кончил глубоко, толчками, и она принимала, глотала, не останавливаясь, не давая пролиться ни капле. Я чувствовал, как пульсирует член в её рту, как последние судороги пробегают по телу, и как она продолжает ласкать, высасывая дочиста.

Потом она медленно выпустила меня, обвела головку языком, собирая остатки, и подняла глаза. На кончике её языка ещё блестела белая капля. Она показала мне — с улыбкой, с той самой хитринкой в зелёных глазах,  — и медленно проглотила, не сводя с меня взгляда.

— Мальчики, какие вы вкусные!  — сказала она хрипло, облизывая губы, и в голосе её звучало такое искреннее удовольствие, что я снова почувствовал прилив возбуждения.

Соня легко поднялась с колен, облизнула губы и, бросив на нас довольный взгляд, упорхнула в ванную.

— Пойду ротик сполосну,  — донеслось уже из-за двери, и через секунду зашумела вода.

Мы с Володей переглянулись, откинулись на спинку дивана, тяжело дыша. Минуту молчали, приходя в себя. Потом Володя хмыкнул:

— Ну как?

— Очуметь,  — выдохнул я:  — Она просто... я слов не нахожу.

— А я о чём?  — усмехнулся он.

Из ванной доносился плеск воды. Через пару минут дверь открылась, и Соня вышла — снова в моём халате, мокрая, с капельками на ключицах. Подошла к столику, села, налила себе коньяку.

Соня вернулась из ванной — мокрая, в халате, с капельками воды на плечах. Подошла к столику, взяла рюмку с коньяком, которую я уже налил, и сделала большой глоток, довольно щурясь.

— Хорошо пошёл,  — сказала она, ставя рюмку.

Мы с Володей переглянулись, откинулись на спинки стульев. Я чувствовал, как после душа по телу разливается приятная лёгкость, но внутри уже снова закипало предвкушение. Володя, видимо, то же самое — он то и дело поглядывал на Соню, на меня, на часы.

— Ладно, я тоже сполоснусь,  — сказал я, поднимаясь:  — Минуту.

Скользнул в ванную, встал под тёплую воду, освежился. Вышел через пару минут, насухо вытерся и снова сел за столик, поправив полотенце на бёдрах.

Соня тепло окинула меня взглядом, улыбнулась. Володя поднялся:

— Теперь моя очередь.

Он скрылся за дверью, а мы с Соней остались вдвоём. Она сидела напротив, вертела в пальцах рюмку, смотрела на меня. Молчание было тёплым, без неловкости.

— Я нравлюсь тебе?  — спросила она тихо.

— Очень,  — ответил я честно.

Она протянула руку и коснулась моей ладони — просто провела пальцем, легко, почти невесомо. Я перевернул руку и сжал её пальцы. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.

Через минуту вышел Володя — свежий, полотенце 

на бёдрах. Сел, взял свою рюмку, оглядел нас обоих. В его взгляде читалось то же, что и у меня — готовность продолжать.

Мы чокнулись втроём. Рюмки звякнули тихо, почти интимно. Выпили. Коньяк разлился внутри приятным теплом, и на пару секунд в комнате повисла тишина — только дыхание и шум дождя за окном.

Соня поставила рюмку первой. Посмотрела на Володю, потом на меня. В зелёных глазах уже горело предвкушение, мы смаковали этот момент, как до этого смаковали коньяк.

Соня поставила рюмку первой. Посмотрела на Володю, потом на меня. В зелёных глазах уже горело предвкушение, мы смаковали этот момент, как до этого смаковали коньяк.

Она встала с дивана — плавно, без лишней суеты. На секунду замерла, глядя на нас сверху вниз, и в этом взгляде было что-то такое... хозяйское, что ли. Потом медленно, словно в замедленной съёмке, потянула за пояс халата.

Махровая ткань скользнула по плечам, по груди, упала к ногам. И Соня осталась стоять перед нами — абсолютно голая, в мягком свете гостиничного торшера.

Рыжие волосы тяжёлыми, влажными прядями падали на плечи, касались груди, закрывая соски ровно настолько, чтобы хотелось отвести их рукой. Кожа отливала тёплым, чуть золотистым светом — не бледная, не загорелая, а какая-то своя, особенная, с редкими веснушками на плечах и чуть заметной россыпью на груди.

Грудь — третий размер, тяжёлая, но не обвисшая, с широкими тёмными сосками, которые уже затвердели от прохлады или от нашего взгляда. Талия — узкая, с плавным переходом к бёдрам, которые казались ещё шире из-за этого контраста. На бёдрах, чуть выше лобка, ещё несколько веснушек — словно кто-то рассыпал корицу.

Между ног — рыжий треугольник, чуть темнее волос на голове, аккуратный, но не выщипанный до неестественности. Ноги — длинные, стройные, с изящными коленями и тонкими лодыжками.

Она стояла неподвижно, позволяя себя разглядывать. Не кокетничала, не отводила взгляд — просто давала нам эту минуту, этот подарок. И в её позе не было ничего от профессиональной модели — только естественная, спокойная красота женщины, которая знает себе цену.

— Ну что, мальчики,  — голос её звучал низко, с той самой хрипотцой, от которой мурашки бегут по коже:  — Я готова. А вы?

Мы переглянулись с Володей — и одновременно, без слов, скинули полотенца на пол. Подошли к ней вплотную, с двух сторон. Соня оказалась между нами, тёплая, пахнущая гелем для душа и чем-то своим, неуловимым.

Она потянулась ко мне — губы мягкие, влажные, чуть приоткрытые. Поцелуй был долгим, тягучим, с привкусом коньяка. Потом повернула голову к Володе, и я видел, как их языки встречаются, как она запускает пальцы в его волосы. А руки её уже легли на наши члены — спокойно, уверенно, без суеты.

Члены встали мгновенно, будто только этого и ждали. Её ладони обхватили нас обоих, сжимая, поглаживая, изучая. Она двигала ими ритмично, но не торопясь, словно настраиваясь на нас, привыкая к нашей тяжести, к пульсу, бьющемуся в каждом члене. Я чувствовал тепло её пальцев, их мягкость и одновременно твёрдость, когда она сжимала чуть сильнее.

Потом 

она разорвала поцелуй с Володей, посмотрела на нас — и медленно, грациозно опустилась на колени. Прямо на свой халат, который так и лежал на полу мягкой махровой горкой. Рыжие волосы рассыпались по плечам, коснулись наших бёдер.

Она взяла в рот сначала член Володи — глубоко, сразу, но без спешки. Я видел, как движется её голова, как напрягаются губы, как она прикрывает глаза от удовольствия. Рукой она продолжала ласкать мой член, не давая ему скучать. Потом переключилась — выпустила его член, повернулась ко мне, и я почувствовал её горячий рот на своём члене, её язык, скользящий по стволу.

Она чередовала нас, не забывая ни на секунду. Одна рука всегда была на том члене, который сейчас не был во рту, гладила, сжимала, дразнила. Иногда она брала оба члена в рот сразу — насколько хватало места, и я чувствовал, как её язык мечется между ними, как слюна течёт по подбородку, как её губы смыкаются то на одном, то на другом члене.

Мы стояли перед ней, запустив пальцы в её рыжие волосы, и просто смотрели, как она работает. В комнате было слышно только её дыхание, влажные звуки и наш прерывистый выдох.

Мы переместились на кровать. Соня легла на спину, откинув рыжие волосы на подушку, и посмотрела на нас — в зелёных глазах уже не осталось ни капли игры, только чистое, открытое желание. Володя опустился рядом, накрыл её тело своим, и я видел, как его член вошёл в неё — плавно, глубоко, до самого основания. Она выдохнула, запрокинув голову, и на секунду прикрыла глаза, отдаваясь ощущению наполненности.

Я залез на кровать с другой стороны, встал на колени рядом с её лицом. Мой член оказался прямо перед её губами — она чувствовала его дыхание, тепло, близость. Соня повернула голову, встретилась со мной взглядом — в зелёных глазах плясали те самые искорки, от которых у меня внутри всё переворачивалось. Она улыбнулась уголком губ и взяла в рот.

Медленно, смакуя первую секунду, когда головка коснулась её языка. Она обвела её по кругу, собирая выступившую каплю, потом глубже, насколько могла, почти до самого горла. Я чувствовал, как её язык скользит по стволу, как напрягаются губы, как она дышит носом в такт.

И началось то, ради чего мы здесь.

Володя двигался в ней размеренно, сильно, и каждый его толчок отдавался в её теле. Она постанывала, не выпуская мой член изо рта, и эти вибрации передавались мне, проходили сквозь всю длину, заставляя мышцы живота напрягаться. Я чувствовал, как её язык работает в такт его движениям — когда он входил глубоко, она замирала, когда выходил — обводила головку по кругу, дразня.

Я смотрел вниз. На её рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на её грудь, вздрагивающую при каждом толчке Володи, на их сплетённые тела, на то, как его ягодицы напрягаются с каждым движением. И на свой член, исчезающий в её горячем рту, влажно поблёскивающий, когда она выпускала его на секунду, чтобы перевести 

дыхание.

Это было завораживающе. Гипнотически. Я не мог оторвать взгляд.

Володя перехватил мой взгляд, усмехнулся и ускорился. Соня застонала громче, и этот стон прошёл сквозь мой член, отдался где-то глубоко внутри, в самом основании. Я запустил пальцы в её волосы, гладя, направляя, чувствуя, как они скользят между пальцами — мягкие, влажные, живые.

Она двигала головой в ритм его толчкам, и этот ритм затягивал, не давал опомниться. Я чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как волна поднимается всё выше, но сдерживал себя — хотел, чтобы это длилось как можно дольше.

Соня выпустила мой член на секунду, облизнула губы, глядя на меня снизу вверх мутными, плывущими глазами, и прошептала:

— Какой сладкий...  — и снова взяла в рот, уже глубже, активнее.

Я откинул голову, закрыл глаза и просто плыл по этому океану ощущений, не думая ни о чём. Только её рот, её язык, её дыхание. И ритм, который задавал Володя, проходящий сквозь неё и отдающийся во мне.

Володя замедлился, потом вышел из неё — плавно, нехотя, и я видел, как её тело на секунду дрогнуло, словно потеряв что-то важное. Соня выдохнула, но тут же повернула голову и посмотрела на меня. В зелёных глазах уже горело нетерпение, смешанное с благодарностью — она знала, что сейчас будет.

— Давай ты,  — сказал Володя, отодвигаясь и освобождая место. Он откинулся на подушки рядом, довольно наблюдая:  — Покажи ей, на что способен.

Я опустился на освободившееся место, лёг на Соню, чувствуя жар её тела — оно горело, как печка, после Володиных толчков. Её кожа была влажной, дыхание сбитым, грудь тяжело вздымалась прямо перед моими глазами. Она сама потянулась вниз, взяла мой член в ладонь, сжала легонько, погладила головку. Потом раздвинула пальцами свои половые губы — влажные, раскрытые, готовые — и направила меня внутрь.

Я вошёл в неё одним движением. Плавно, но сразу глубоко, до упора.

Это было совсем иначе, чем когда я смотрел со стороны. Внутри у неё было горячо — обжигающе, пульсирующе, живое. Каждая складочка, каждая мышца отзывалась на моё движение, сжималась, расслаблялась, снова сжималась. Я чувствовал, как её тело помнит Володю, но принимает меня — по-новому, по-другому, но с той же жадностью.

Она выдохнула мне прямо в губы — горячо, с хрипотцой — и обхватила ногами мою талию, притягивая ближе, глубже, насколько возможно. Её пятки давили мне на поясницу, подгоняя, заставляя ускориться. Я входил в неё снова и снова, чувствуя, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг моего члена в такт дыханию.

Я начал двигаться. Медленно, смакуя каждое мгновение, каждый миллиметр этого скольжения. Сначала глубокие, тягучие толчки, почти выходя и снова погружаясь до самого основания. Потом быстрее, ритмичнее, вбиваясь в неё так, что кровать начинала поскрипывать в такт.

Она отвечала каждым движением, каждым вздохом, каждым сокращением мышц. Её руки гладили мою спину, впивались в плечи, когда я входил особенно глубоко, оставляя на коже красные полоски от ногтей. Грудь её колыхалась перед моими глазами, соски — тёмные, твёрдые — касались моей груди при каждом толчке.

Володя сидел рядом 

на кровати, откинувшись на подушки, и наблюдал за нами. Я краем глаза видел его довольную улыбку, его член, всё ещё твёрдый, который он лениво поглаживал, не торопясь, просто наслаждаясь зрелищем. Мы встретились взглядами на секунду, и в этом взгляде было всё — и гордость, и азарт, и чисто мужское удовольствие от того, что всё идёт как надо, даже лучше, чем мы планировали.

Соня застонала громче, запрокинув голову, и я наклонился, целуя её шею — солёную от пота, горячую, пульсирующую. Провёл языком по ключице, спустился к груди, взял в рот сосок. Она выгнулась навстречу, зарылась пальцами в мои волосы, прижимая меня к себе.

Рыжие волосы разметались по подушке, пахли шампунем, сексом и чем-то неуловимо женским. Я вдыхал этот запах, чувствовал его на своей коже, и это сводило с ума.

Я ускорился, чувствуя, как внутри нарастает та самая волна. Она поднималась где-то в пояснице, горячая, неудержимая, готовая накрыть с головой. Но останавливаться не хотелось. Хотелось, чтобы это длилось вечно — этот ритм, это тепло, эта рыжая красавица подо мной и Володя рядом, с довольной улыбкой наблюдающий за нами.

Я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Она поднималась где-то в пояснице, горячая, неудержимая, готовая накрыть с головой. Соня подо мной выгибалась, рыжие волосы разметались по подушке, её стоны становились всё громче, ритмичнее. Ещё немного — и я бы сорвался.

Но останавливаться не хотелось. Хотелось, чтобы это длилось вечно — этот ритм, это тепло, эта рыжая красавица подо мной и Володя рядом, с довольной улыбкой наблюдающий за нами.

Я замедлился, потом вышел из неё — медленно, с явным сожалением. Соня выдохнула, открыла глаза и посмотрела на меня с немым вопросом.

Володя уже был рядом, помог Соне перевернуться. Она встала на колени, прогнулась, податливо отставляя бёдра, и уткнулась лицом в подушку, полностью открывая себя. Рыжие волосы рассыпались по плечам, касались кровати. Идеальная линия — от лопаток до поясницы, от поясницы до округлых ягодиц, которые сейчас были приподняты и ждали..

А Володя потянулся к своей мужской сумке, валявшейся у кровати. Чёрная, неприметная, но он явно подготовился заранее. Достал тюбик — новый, блестящий, с яркой этикеткой. Лубрикант. Видно, заранее заехал в сексшоп или аптеку. Любитель анала, ничего не скажешь.

— Подготовился?  — усмехнулся я, откидываясь на подушки и устраиваясь поудобнее. Рука сама легла на член — не для того, чтобы дрочить, а чтобы чувствовать его пульс, его готовность, его живую тяжесть.

— А то,  — отозвался Володя, выдавливая на пальцы прозрачный гель:  — Я мужик запасливый.

Он аккуратно обработал её анус — медленно, бережно, но уверенно. Соня вздрогнула, когда прохладный гель коснулся кожи, но тут же расслабилась, привыкая. Я видел, как её мышцы пульсируют в ожидании, как она чуть подаётся назад, насаживаясь на его пальцы. Володя добавил второй палец, растягивая, подготавливая, и она выдохнула — низко, с хрипотцой, утыкаясь лицом в подушку.

Потом он смазал свой член — тщательно, с наслаждением, не торопясь. Гель блестел на коже, стекал по пальцам, и я видел,  

как его член напряжён, готов.

Я сидел на подушках, наблюдая за ними. Свет торшера падал на их тела мягко, высвечивая каждую линию. Соня стояла на коленях, прогнувшись так, что позвоночник проступал под кожей длинной, изящной линией. Рыжие волосы тяжёлыми прядями падали вниз, касались кровати, закрывали часть лица, но я видел её профиль, прикушенную губу, прикрытые глаза.

Володя приставил член к её анусу, провёл головкой по влажному, размягчённому отверстию, дразня. Соня выдохнула — низко, с хрипотцой — и чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая.

Он медленно вошёл. Сначала только головка — и я видел, как напряглись мышцы её ягодиц, как дрогнули бёдра. Потом глубже, ещё глубже, пока член не скрылся целиком. Она замерла на секунду, привыкая, и я заметил, как расслабились её плечи, как она выдохнула — длинно, с облегчением. Приняла.

Володя начал двигаться. Ритмично, размеренно, с каждым толчком входя до самого основания. Я видел, как его ягодицы напрягаются при каждом движении, как перекатываются мышцы на спине. Соня постанывала в такт — глухо, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и эти стоны смешивались с влажными звуками их тел.

Моя рука на члене двигалась сама собой — медленно, в такт его толчкам, чувствовуя предвкушение, эту тягучую сладость наблюдения. Член пульсировал под пальцами, твёрдый, готовый.

Я смотрел на них и не мог оторваться. На то, как её кожа меняет цвет от бледного до розового на ягодицах, куда приходились толчки. На то, как рыжие волосы хлещут по спине при каждом его движении. На то, как она иногда поворачивает голову и ловит мой взгляд — зелёные глаза мутные, плывущие, но с той самой хитринкой.

Володя ускорился, и Соня застонала громче, вжимаясь лицом в подушку. Я видел, как напряглись мышцы её живота, как она сжалась вокруг него, принимая глубже. И от этого зрелища член в моей руке дёрнулся особенно сильно.

Володя перехватил мой взгляд, усмехнулся и, замедлившись, вышел из неё. Соня выдохнула с лёгким сожалением — этот звук был таким живым, таким настоящим, что у меня внутри всё дрогнуло. Она не обернулась, только сильнее прогнулась, отставляя зад, открываясь ещё больше, приглашая, дразня, обещая.

— Теперь ты,  — сказал Володя, отодвигаясь и кивая мне на освободившееся место. Сам он опустился на кровать рядом, тяжело дыша, но с довольной, сытой улыбкой. Член его ещё стоял, влажный, напряжённый, и он лениво провёл по нему рукой, не торопясь, готовясь к следующему раунду. На его лице застыло выражение полного, абсолютного блаженства — он явно наслаждался и процессом, и ролью наблюдателя.

Я поднялся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а член пульсирует в такт, готовый, твёрдый, с выступившей на головке каплей. Подошёл к Соне сзади, встал на колени, почти касаясь её бёдер своими. Её тело всё ещё горело после Володи — кожа была горячей, влажной, на спине блестели капельки пота, собираясь в ложбинке позвоночника и скатываясь вниз. Рыжие волосы разметались по плечам, касались моих рук, когда я провёл ладонями по её бокам — медленно, изучающе,  

чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

Я опустил руки на её ягодицы — тёплые, упругие, чуть влажные, с той особенной, бархатистой кожей, которую хочется гладить бесконечно. Сжал, раздвинул, любуясь открывшимся видом. Её анус был ещё припухшим после Володи, розовым, влажным от лубриканта и собственного возбуждения — маленькое, аккуратное отверстие, которое пульсировало в ожидании. Она ждала, замерла, только дыхание выдавало нетерпение — частое, поверхностное, со всхлипами.

Я приставил член, провёл головкой по этому размягчённому отверстию, дразня, собирая остатки смазки, чувствуя, как её мышцы реагируют на каждое прикосновение. Соня выдохнула — низко, с хрипотцой, почти простонала — и чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая войти. Этот звук, этот жест — они были лучше любых слов.

Я вошёл. Она выдохнула — длинно, с хрипотцой, и я почувствовал, как внутри у неё всё дрогнуло, сжалось, а потом отпустило, пропуская дальше. С каждым миллиметром становилось теснее, горячее, и это ощущение передавалось куда-то в поясницу, заставляя дыхание сбиваться. Когда вошёл целиком, она замерла, уткнувшись лицом в подушку, и только спина ходила ходуном, выдавая, как ей сейчас глубоко, полно, правильно.

Совсем иначе, чем когда я был сверху. Здесь было другое тепло — более глубокое, более плотное. Другая влажность — обильная, скользкая, пьянящая. Я стоял в ней по самые яйца и чувствовал, как её тело живёт своей жизнью, как оно сжимается вокруг меня волнами, как оно благодарит, принимает, хочет.

Я начал двигаться. Сначала в ритме, который задавал Володя, но быстро сбился на свой — глубже, резче, с каждым толчком входя до самого основания, до упора, до того предела, за которым уже ничего нет, только это бесконечное блаженство. Соня застонала громче, вжимаясь лицом в подушку, и эти стоны смешивались с влажными шлепками наших тел, создавая музыку, под которую хотелось жить.

Я сжимал её бёдра, глядя, как вздрагивают ягодицы при каждом толчке, как перекатываются мышцы под гладкой кожей, как рыжие волосы хлещут по спине, прилипают к влажной коже. Я наклонялся, целовал её позвоночник, проводил языком по ложбинке, чувствуя солоноватый вкус пота, смешанный с её духами. Она вздрагивала от каждого прикосновения, и эти вздрагивания передавались мне, заставляя член пульсировать ещё сильнее.

Краем глаза я видел Володю. Он сидел рядом, откинувшись на подушки, и поглаживал свой член медленными, ленивыми движениями, не торопясь, просто наслаждаясь зрелищем. Его взгляд скользил по нам — по мне, по Соне, по нашим сплетённым телам, по тому, как я вхожу в неё, как она принимает. Иногда наши взгляды встречались, и в этом было что-то особенное — не соревнование, не ревность, а единство, общий ритм, общее удовольствие, которое мы делили на троих. Мы были как две части одного целого, как два инструмента в одном оркестре.

Я ускорился, чувствуя, как внутри нарастает знакомая волна. Она поднималась откуда-то из поясницы, горячая, неудержимая, заставляя сбиваться дыхание и темнеть в глазах. Соня задвигалась навстречу, подаваясь назад при каждом толчке, и этот ритм стал общим, неудержимым, единым. Её стоны перешли в крик, приглушённый подушкой, но 

от этого не менее сладкий.

Но я хотел, чтобы Володя тоже участвовал, чтобы это длилось, чтобы мы все трое были в этом моменте одновременно. Я замедлился, сдерживая себя, потом вышел из неё, уступая место. Соня выдохнула с сожалением, но не обернулась — только перевела дыхание, ожидая, и в этом ожидании было столько доверия, что у меня перехватило горло.

Володя тут же оказался сзади, вошёл, не теряя ни секунды, и она снова застонала — уже устало, но счастливо, принимая его так же жадно, как меня. Я сел рядом, положил руку ему на плечо, чувствуя, как напрягаются его мышцы при каждом толчке. Мы смотрели друг на друга, на неё, и это было правильно.

Мы менялись ещё несколько раз. То я входил в неё, то Володя, и каждый раз это было заново — другой ритм, другая глубина, другой угол, другие стоны, другое тепло. Я чувствовал, как её тело привыкает к нам обоим, как оно узнаёт нас, как оно раскрывается всё больше, доверяет всё сильнее. Иногда мы оба были рядом, касались её, друг друга, и это было так естественно, так правильно, как будто так и должно быть.

И каждый раз, входя в неё, я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Но теперь я не сдерживал её — я плыл по ней, зная, что она принесёт. Я хотел этого момента, хотел этого взрыва, хотел отдаться ему полностью.

А потом случилось то, ради чего всё затевалось.

Соня закричала — не застонала, а именно закричала, высоко, отчаянно, уткнувшись лицом в подушку. Тело её выгнулось дугой, задрожало, и я почувствовал, как по нему пробегают судороги оргазма. Волна накрыла её с головой, вырывая этот крик, эти слёзы, эту сладкую агонию. Она кончала долго, взахлёб, содрогаясь всем телом, и это было так красиво, что я забыл дышать.

Но мы не дали ей опомниться.

Я перевернулся на спину, потянул Соню на себя. Она послушно, почти бездумно, оседлала меня, и мой член вошёл в неё — легко, глубоко, до самого основания. Она сидела на мне, растрёпанная, мокрая, с затуманенными глазами, и тяжело дышала, ещё не вернувшись из того забытья, куда её унёс оргазм. Грудь её вздымалась, рыжие волосы прилипли ко лбу и щекам, на губах блестела слюна. Она была прекрасна в этой растерянности, в этой полной, абсолютной потере контроля.

А Володя уже был сзади.

Он пристроился к её анусу, приставил член, и я видел, как она вздрогнула, почувствовав давление. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — может, испуг, может, сомнение. Но тело уже знало, оно хотело, оно ждало. Она кивнула — едва заметно, одними ресницами, и в этом кивке было столько доверия, столько отдачи, что у меня внутри всё перевернулось.

Володя вошёл. Я чувствовал, как её тело напряглось, как мышцы сжались вокруг меня, как она замерла, принимая сразу два члена. Она закусила губу, на глазах выступили слёзы — не от боли, от переполненности, от того, что это наконец случилось. А 

потом расслабилась, выдохнула длинно, с хрипотцой — и мы начали двигаться.

Это было невероятно. Это было за гранью всего.

Я чувствовал каждое движение Володи — через неё, через её тело, которое стало общим мостом между нами. Когда он входил, я ощущал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня сильнее, плотнее, глубже, выжимая новые волны удовольствия. Когда он выходил — она расслаблялась, и я мог войти ещё дальше, ещё глубже, касаясь того места, которого никогда не касался раньше.

Мы двигались в одном ритме, сами того не замечая. Наши тела подстроились друг под друга, под неё, под этот общий ритм, который рождался где-то между нами тремя. Соня металась между нами, хватая ртом воздух, и её стоны были непрерывными — низкими, гортанными, уже не контролируемыми. Она то запрокидывала голову назад, к Володе, то падала вперёд, на меня, и каждый раз я ловил её губы, целовал, чувствуя, как её язык встречается с моим в такт движениям.

Я смотрел на неё снизу вверх. На её лицо, искажённое наслаждением, на глаза, закатившиеся от удовольствия, на губы, прикушенные до крови. На её грудь, подпрыгивающую в такт движениям, на соски, твёрдые, тёмные, которые хотелось касаться, кусать, ласкать. На её рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, липнущие ко лбу, к щекам, к шее. На Володю сзади, сосредоточенного, напряжённого, но с той самой довольной улыбкой, которая не сходила с его лица.

Иногда наши взгляды встречались с Володей поверх её плеча, и в этих взглядах было всё — и гордость, и удивление, и благодарность за то, что мы это делаем вместе. Мы были единым целым. Три тела, одно дыхание, одно сердцебиение, одно безумие.

Я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Она поднималась откуда-то из поясницы, горячая, неудержимая, заставляя сбиваться дыхание и темнеть в глазах. Соня задвигалась быстрее, насаживаясь на меня и на Володю одновременно, и этот ритм стал бешеным, неистовым, неконтролируемым.

Володя зарычал сзади, и я понял, что он на пределе. Соня закричала снова — второй оргазм накрыл её, ещё сильнее первого. Она выгнулась, задрожала, и я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг нас обоих пульсирующими волнами, выжимая, высасывая, забирая всё до последней капли.

И когда волна накрыла меня, я уже не думал ни о чём. Только чувствовал, как член пульсирует внутри неё толчками, как сперма вырывается глубоко, горячо, неудержимо, как она принимает это, сжимаясь вокруг меня в ответ. Володя за спиной выдохнул, кончая следом, и я чувствовал, как его пульсация передаётся через её тело, как она вибрирует между нами.

Всё смешалось — крики, стоны, влажные звуки, запах пота и секса, тяжесть наших тел. Мы рухнули втроём, переплетённые, мокрые, обессиленные, и лежали так, не в силах пошевелиться, ловя ртом воздух.

Мы лежали втроём, тяжело дыша, ещё не вернувшись из того сладкого забытья, куда нас унёс этот бешеный финал. Соня оказалась между нами, прижатая с двух сторон, и я чувствовал, как по её телу всё ещё пробегают последние судороги.  

Володя гладил её по спине, я целовал её плечо, и в тишине, нарушаемой только нашим дыханием...

И вдруг тишину разорвал настойчивый звонок.

Телефон Володи. Он лежал в кармане куртки тихо вибрировал.

Володя замер, потом выдохнул — длинно, с досадой, встал, подошёл, к висевшей на крючке, куртке и достал телефон. Глянул на экран, и лицо его мгновенно изменилось. Та самая гримаса, которую я уже видел в прошлый раз, когда звонила Лена.

— Тсс,  — прошептал он, прикладывая палец к губам, и принял вызов.

— Да, Лен, привет,  — голос его звучал удивительно спокойно, даже расслабленно, как у человека, который только что вышел из театра:  — Да, спектакль закончился. Отлично, очень хороший был спектакль, ты бы оценила. Классика, знаешь...

Соня, лежащая рядом со мной, прикрыла рот ладошкой, чтобы не рассмеяться. Я видел, как трясутся её плечи, как она закусывает губу. В зелёных глазах плясали озорные искорки — она явно наслаждалась этим представлением не меньше, чем предыдущим.

— Да, сейчас со Стасом попрощаюсь, и домой,  — продолжал Володя, уже начиная собирать разбросанную одежду:  — Нет, не пьяный, что ты. Спектакль же... Да, целую. Скоро буду.

Он нажал отбой и выдохнул так, будто только что пробежал стометровку. Потом посмотрел на нас, на наши улыбающиеся лица, и сам усмехнулся.

— Хороший спектакль был,  — сказал я, не выдержав.

Соня прыснула, уткнувшись лицом в подушку, и мы засмеялись втроём — устало, довольно, счастливо.

Мы ещё немного посмеялись, утирая слёзы, и в комнате снова стало тихо — только дыхание и шум дождя за окном. Володя ушёл, оставив после себя лёгкий запах коньяка и довольную улыбку, которая всё ещё блуждала на моём лице.

Соня прыснула, уткнувшись лицом в подушку, и мы засмеялись втроём — устало, довольно, счастливо.

Отсмеявшись, мы с Соней переглянулись. Володя уже натягивал джинсы, поглядывая на часы.

— Ладно, мне пора,  — сказал он, застёгивая ремень.  — Сонь, я отвезу тебя, как договаривались.

— Дай пять минут,  — ответила она, поднимаясь с кровати:  — Я быстро.

Она скользнула в ванную, и через минуту оттуда донёсся шум воды. Я тоже поднялся, натянул джинсы и подошёл к столику, налил себе остатки коньяка — чисто для вкуса, поставить точку.

Володя уже был одет, сидел в кресле и довольно улыбался, глядя на меня.

— Ну как тебе вечер?  — спросил он негромко.

— Лучше не придумаешь,  — ответил я честно.

Из ванной вышла Соня — уже одетая, в своём свитере и джинсах, с мокрым после быстрого душа лицом. Обычная девушка, каких тысячи в этом городе, но я знал, что скрывается под этой обычностью.

Она подошла ко мне, и я, вспомнив про деньги, достал бумажник. Вытащил сто долларов и протянул ей.

— Это тебе,  — сказал я просто:  — Спасибо за вечер.

Она посмотрела на купюру, потом на меня. В зелёных глазах мелькнуло удивление, потом лёгкая, тёплая усмешка. И ещё кое-что — быстрая, едва заметная искорка, которая выдала, что она этому рада.

— Стас, я же не за деньгами пришла,  — сказала она тихо, но в голосе уже не было той твёрдости, с которой она начала фразу:  — Володя 

мой друг, я просто так.

— Я знаю,  — кивнул я, не убирая руку:  — Но возьми. Не за секс, а просто... пригодятся. Мне будет приятно.

Она помедлила ещё секунду, глядя мне в глаза, потом улыбнулась — шире, теплее, и взяла купюру. Спрятала в карман джинсов быстрым, почти счастливым движением.

— Ну, раз ты настаиваешь...  — она чмокнула меня в щёку:  — Спасибо, Стас. Правда.

Она помолчала секунду, глядя мне в глаза. Потом улыбнулась — не той игривой улыбкой, которой дразнила весь вечер, а другой — тёплой, почти домашней.

— Может, ещё увидимся?  — спросил я тихо.

— Может,  — ответила она, отстраняясь и заглядывая мне в глаза:  — Если захочешь, Володя знает, как меня найти.

Она чмокнула меня в щёку, быстро, но нежно, и повернулась к Володе:

— Поехали?

Володя поднялся, хлопнул меня по плечу и направился к двери. Соня обернулась на пороге, помахала рукой и улыбнулась напоследок — той самой улыбкой, с хитринкой в зелёных глазах.

Дверь закрылась, и я остался один.

В номере было тихо, пахло коньяком, сексом и чем-то неуловимо рыжим.

Я постоял посреди комнаты, глядя на сбитые простыни, на пустые рюмки, на тюбик с лубрикантом, забытый на кровати. Усмехнулся и пошёл в душ.

Я разделся, зашёл в душевую. Горячая вода хлестала по телу, смывая усталость, липкость, следы этой ночи. Я стоял под струями, закрыв глаза, и прокручивал в голове последние часы. Как Соня пила коньяк, как опустилась на колени, как её зелёные глаза смотрели на меня снизу вверх. Как мы втроём... как она потом лежала между нами, улыбаясь той самой хитрой улыбкой.

Вода текла и текла, а я всё не мог выключить, словно пытался продлить это послевкусие. Но тело уже требовало отдыха — мышцы ныли, веки тяжелели.

Я вытерся, набросил полотенце на бёдра и вышел в комнату. Подошёл к окну, отодвинул штору. За стеклом была Москва — ночная, огромная, равнодушная. Где-то там, в этих бесконечных огнях, уже ехали по домам Володя и Соня. А здесь, в этом номере, оставался только я и запах, который уже начинал выветриваться.

Я лёг на кровать, на ту самую простыню, которая ещё хранила тепло её тела. Уткнулся лицом в подушку — она пахла Сониными волосами, её духами и чем-то неуловимо сладким. Вдохнул глубоко, задержал дыхание, выдохнул. В голове проплывали обрывки воспоминаний: её рыжие пряди на подушке, родинка на бедре, хрипловатый голос.

И вдруг, сквозь эту тёплую дымку, пробилась другая мысль. Завтра утром самолёт в Ригу. А там — жена, дом, обычная жизнь. И Тина.

Тина с её ревностью, с её дурацкой фразой: «Я сразу почувствую, если ты мне изменишь».

Я усмехнулся и перевернулся на спину, уставился в потолок.

Но мысли стали путаться, веки тяжелеть, и я провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.

Москва за окном продолжала жить своей жизнью.

Утро следующего дня выдалось тяжёлым. Я открыл глаза, когда солнце уже вовсю светило в незадёрнутые шторы, и понял, что на выставку больше не поеду. Вообще никуда не поеду. Тело было ватным, приятно ныли мышцы, которых я даже 

не знал, а голова гудела от воспоминаний — Алёна и Лера, их стоны, их губы.

Я провалялся в постели до обеда, периодически проваливаясь в дрёму и снова выныривая. Вспоминал, как они переодевались в этих смешных рейтузах, как смеялись над двумя тысячами, как целовали меня на прощание. Трёхдневный секс-марафон давал о себе знать — организм требовал отдыха, и я не спорил.

Где-то около двух часов дня зазвонил телефон. Володя.

— Ну как там твои?  — с ходу спросил он, и в голосе действительно слышалась зависть:  — Рассказывай давай, не томи.

— Всё хорошо,  — усмехнулся я в трубку:  — Очень хорошо. Даже лучше, чем я планировал.

— А я что говорил?  — Володя вздохнул:  — Эх, жалко, что жена выдернула. Могли бы вместе... Ладно, ты главное не забыл, что сегодня?

— Не забыл. К семи.

— Вот и отлично. Я заеду за Соней и к тебе.

После разговора я заставил себя подняться. Душ немного взбодрил, но есть не хотелось. Решил прогуляться — размяться заодно. Оделся и вышел на улицу.

День был серый, московский, с мелким снегом, который тут же таял на асфальте. Я побрёл по окрестностям, зашёл в тот же супермаркет, где мы закупались с Володей. Взял бутылку хорошего вина, коньяк — про запас, конфеты, фрукты, печенье. Всё как в прошлый раз, но с каким-то другим, более спокойным настроением. Тогда была охота, авантюра, неизвестность. Сейчас — предвкушение, но без суеты.

Вернулся в номер, разложил покупки на столике. Посмотрел на часы — половина шестого. Самое время привести себя в порядок.

В душе простоял долго, с наслаждением, смывая остатки усталости. Побрился тщательно, почти ритуально, надушился любимым одеколоном. Достал свежее бельё, надел джинсы и рубашку — не парадную, но опрятную. Чтобы и встретить по-человечески, и не выглядеть слишком официально.

Около семи я сидел в кресле, смотрел на сервированный столик и ждал. Внутри было спокойно и чуть-чуть волнительно — как перед встречей с чем-то новым, что обещает быть интересным.

В семь пятнадцать раздался звонок в дверь.

Я открыл дверь. На пороге стоял Володя с довольной улыбкой, а рядом с ним — девушка, от которой сложно было отвести взгляд.

Соня. Лет двадцать восемь — тридцать, чуть старше, чем я ожидал, но это даже лучше. Никакой юношеской угловатости, только уверенная, спокойная женская красота. Волосы — натуральные рыжие, не крашеные, а настоящие, с медным отливом, собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбиваются пряди. Так носят те, кто уверен в своей красоте и не прячется за укладками.

Одета просто — обычные джинсы, плотно облегающие длинные ноги, и тонкий свитер цвета тёмной зелени, под цвет глаз. Свитер не кричит о фигуре, но угадать, что под ним, можно без труда — третий размер, талия, всё на месте. На ногах удобные сапоги на невысоком каблуке, без каблуков-шпилек. В руках — небольшая сумка через плечо, потёртая, явно любимая.

Никакого вызова, никакой деланной сексуальности. Просто красивая женщина, которая знает себе цену и не нуждается в лишних подтверждениях.

Но главное — лицо. Правильные черты, чуть тронутые веснушками, которые она даже не пыталась 

скрыть. Глаза зелёные, настоящие, с хитринкой. Губы полные, чуть тронутые блеском. Смотрела она прямо, без деланной застенчивости, но и без вызова. Просто изучала.

— Знакомься, Стас,  — Володя сделал жест рукой:  — Это Соня. Соня — это Стас.

Она улыбнулась — уголками губ, но в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Приятно познакомиться,  — голос оказался низковатым, с лёгкой хрипотцой, очень живым.

— Проходите,  — я отступил в сторону, пропуская их в номер:  — Располагайтесь.

Соня переступила порог, огляделась спокойно, без суеты. Сняла пуховик — обычный, тёмно-серый, без претензий, какие носят миллионы людей в этом городе. Повесила на плечики, поправила свитер, который чуть задрался, открыв полоску кожи на животе. Жест был естественным, без кокетства, но я этот миг заметил.

И она, кажется, заметила, что я заметил. Улыбнулась снова — чуть шире, уже с той самой хитринкой в зелёных глазах.

Мы расположились в номере: Володя с Соней на диване, я в кресле напротив. Соня сразу показалась удивительно простой и лёгкой в общении — без той профессиональной настороженности, которая была у вчерашних девушек с Ленинского. Она сама потянулась к бутылке, плеснула себе коньяка почти на два пальца, зачем-то понюхала, хмыкнула и сделала приличный глоток.

— Люблю с коньяка начинать,  — сказала она, чуть прикусив губу после того, как обжигающее прошло по горлу.

Володя довольно заулыбался, но тут же нахмурился, глянув на часы. Достал телефон, набрал номер и, сделав нам знак тихо, заговорил приторно-спокойным голосом:

— Лен, привет, мы тут с Стасом в театр собрались. Да, в МХТ, билеты еле достали. Часа на два, не больше, потом я домой. Конечно, трезвый, что ты... Всё, целую.

Он нажал отбой и выдохнул, как после пробежки. Посмотрел на часы снова, потом на нас с Соней — взгляд был нетерпеливый, даже чуть голодный.

— Два часа у нас,  — сказал он тихо, но внятно:  — Чистого времени. Потом мне сваливать надо, Лена будет проверять.

Соня спокойно допила коньяк, поставила рюмку на столик и перевела взгляд с Володи на меня. В зелёных глазах плясали те самые искорки, что я уже заметил у двери.

— Два часа — это много,  — сказала она просто:  — Если не тянуть.

Дверь в ванную закрылась, и через секунду оттуда донёсся шум воды. Володя проводил её взглядом, потом повернулся ко мне и подался вперёд, потирая руки.

— Ну как тебе Соня?  — спросил он вполголоса, но с таким довольством, будто сам её вырастил.

— Супер,  — ответил я честно.  — Даже лучше, чем ты описывал. Такая... живая.

— А то,  — Володя подмигнул и вдруг стал серьёзнее, понизил голос почти до шёпота:  — Слушай, ты главное не тормози. Она, правда, очень раскованная, я ж тебе говорил. И вообще, я ей доверяю,  — Володя понизил голос, покосившись на дверь ванной:  — Так что можем без резины, если ты не против. Она проверенная, чистая, я ей доверяю.

— Без проблем,  — кивнул я, чувствуя, как внутри разгорается предвкушение:  — Тем лучше.

— Тогда покажем ей, на что мы способны,  — Володя усмехнулся и хлопнул меня по колену.  — Два часа, Стас. Уложимся?

— Постараемся, часик 

ещё будет, но со звонкам от жены,  — усмехнулся я в ответ.

Мы переглянулись, и в этом взгляде было всё — и старые студенческие приключения, и сегодняшний вечер, и эта рыжая красавица за дверью. Вода в душе стихала.

Дверь ванной открылась, выпуская облако пара, и Соня вышла в номер.

На ней был мой гостиничный махровый халат — большой, явно не по размеру, запахнутый кое-как. Рукава она закатала до локтей, открывая тонкие запястья. Халат доходил почти до колен, но ниже — босые ноги, которые она, видимо, даже не подумала прятать. Просто вышла, как есть.

Волосы — мокрые, тяжёлые — рассыпались по плечам, по спине, оставляя на махровой ткани тёмные влажные следы. Рыжий цвет в свете лампы казался почти медным, с золотыми искрами. Пара капель воды блестела на ключицах, на шее, скатывалась ниже, за ворот халата.

Она остановилась посреди комнаты, оглядела нас с Володей спокойно, без тени смущения. В зелёных глазах — та же лёгкая усмешка, что и в начале вечера. Только теперь к ней прибавилось что-то ещё — может, предвкушение, может, просто удовольствие от того, как мы на неё смотрим.

А мы смотрели. Володя замер, забыв про коньяк, я — про всё на свете. В этом халате, с мокрыми волосами, босая, она была не вульгарно-сексуальной, а какой-то домашней, тёплой, но от этого желанной ещё сильнее.

— Ну что, мальчики,  — сказала она низко, с хрипотцой:  — Я готова. А вы?

— Кто первый в душ?  — спросил меня Володя.

— Я только что из душа,  — ответил я:  — Перед вашим приходом. Так что я готов.

— Володя, не тормози,  — усмехнулась Соня, поправляя халат:  — Иди мойся, мы тут пока... познакомимся поближе.

Володя хмыкнул, бросил на нас понимающий взгляд и скрылся в ванной. Через секунду оттуда донёсся шум воды.

Мы с Соней остались вдвоём в номере. Я протянул ей рюмку с коньяком, который успел налить. Она взяла, пальцы коснулись моих, чуть задержались. Глотнула, не сводя с меня зелёных глаз, и поставила бокал обратно на столик. Я пить не стал — просто смотрел на неё, не в силах оторваться.

Она стояла в моём халате, мокрая после душа, рыжие волосы тяжёлыми прядями падали на плечи. Халат был запахнут кое-как, и я видел ложбинку между грудей, видел, как под махровой тканью угадываются соски. Босые ноги, тонкие щиколотки, капли воды, ещё не успевшие высохнуть на коже.

Она видела, как я смотрю. Видела этот жадный, голодный взгляд, который я даже не пытался скрыть. И усмехнулась уголком губ.

— Не будем тратить время,  — сказала она низко, с той самой хрипотцой:  — У нас сегодня всего два часа.

И шагнула ко мне. Опустилась на колени прямо перед диваном, где я сидел. Её руки легли мне на джинсы, пальцы ловко расстегнули пуговицу, потянули молнию вниз. Она делала это спокойно, уверенно, без суеты — как будто мы уже тысячу раз так начинали.

Член выскочил наружу, уже твёрдый, налитой, готовый. Она взяла его в ладонь, сжала легонько, погладила большим пальцем головку, собирая выступившую каплю. И посмотрела 

на меня снизу вверх — в зелёных глазах плясали те самые искорки.

— Красивый,  — сказала просто и взяла в рот.

Я откинулся на спинку дивана, запустил пальцы в её мокрые волосы. Она двигалась медленно, смакуя, то беря глубоко, то выпуская почти полностью и обводя головку языком по кругу. Влажные звуки, её дыхание, тепло её рта — всё это выбивало из реальности.

Вода в ванной стихла, но я даже не заметил этого. А потом дверь открылась.

Володя вышел, на бёдрах — полотенце, мокрый, с каплями на груди. И замер на пороге.

Он смотрел на нас, на Соню, стоящую на коленях с моим членом во рту, на меня, откинувшегося на диван, на наши сплетённые взгляды. На его лице сначала появилось удивление, потом — широкая, довольная ухмылка.

— Ну ни хрена себе,  — выдохнул он:  — А я там моюсь, а вы тут уже...

Соня выпустила член, медленно, с явным сожалением, и повернула голову. На её губах блестела слюна, зелёные глаза смотрели мутно, но с той самой хитринкой.

— Долго ты,  — сказала она хрипло:  — Мы тут... знакомимся.

Володя опустился рядом со мной на диван, отбросив полотенце в сторону. Он откинулся на спинку, раздвинул ноги, и я мельком глянул — возбуждение читалось во всём его теле: в напряжённых мышцах живота, в том, как перехватывало дыхание, как жадно смотрел на Соню. Она оказалась между нами на коленях — идеально, ровно посередине. Переводила взгляд с одного на другого, и в зелёных глазах плясало то самое предвкушение, ради которого мы здесь собрались. Рыжие волосы, ещё влажные после душа, рассыпались по плечам, касались наших бёдер.

Соня переводила взгляд с одного на другого, задерживаясь чуть дольше, чем нужно. Волосы падали на лицо, она откинула их нетерпеливым движением. В зелёных глазах уже плескалось то самое, ради чего мы здесь.

— Ну что, мальчики,  — усмехнулась она и, взяв нас обоих за члены, сжала в ладонях:  — Погнали?

Она взяла в руку сначала мой член, потом Володин, сжала оба вместе, словно сравнивая. Потом наклонилась и провела языком по головке Володи — медленно, смакуя. Тот выдохнул сквозь зубы и откинул голову.

Потом она переключилась на меня — взяла в рот сразу глубоко, почти до основания, и я почувствовал, как её язык работает по стволу, собирая слюну. Володя смотрел на это, тяжело дыша, и его рука легла ей на затылок, гладя рыжие пряди.

Она чередовала — минуту мне, минуту ему, не давая ни одному заскучать. Её движения были ритмичными, умелыми, без суеты. Когда она брала Володю, её рука продолжала ласкать меня, сжимая ствол, поглаживая головку. Когда переключалась на меня — её пальцы играли с его яйцами, с чувствительной кожей за ними.

Потом она взяла оба члена в рот одновременно. Сначала только головки, потом глубже, насколько позволяла анатомия. Я чувствовал, как её язык мечется между нами, как слюна течёт по подбородку, как она замирает, чтобы перевести дыхание, и тут же продолжает снова.

Мы с Володей переглянулись. В его взгляде читалось то же, что и 

у меня — охренеть, вот это женщина.

Соня отстранилась на секунду, облизала губы, посмотрела на нас снизу вверх мутными глазами.

— Нравится?  — спросила хрипло.

Вместо ответа Володя взял её за волосы и мягко направил обратно к своему члену. Она усмехнулась, послушалась, но через минуту снова переключилась на меня. Мы оба были на пределе, дыхание сбилось, руки гладили её плечи, спину, рыжие волосы.

— Не торопись,  — выдохнул я:  — У нас ещё есть время.

Но она только ускорилась, беря нас по очереди всё глубже, всё активнее, и я понял, что долго мы не протянем.

Мы с Володей переглянулись — в его взгляде читалось то же, что и у меня: охренеть, вот это женщина. Соня работала не спеша, но с какой-то невероятной уверенностью, переходя от одного к другому, и каждый раз, когда её губы смыкались вокруг меня, я забывал, как дышать. Рыжие волосы касались моих бёдер, щекотали кожу, зелёные глаза то и дело вспыхивали снизу вверх, и в них плясали те самые искорки, от которых внутри всё переворачивалось.

Она будто знала, кому сейчас нужно больше внимания, чувствовала каждое наше движение, каждый вздох. Володя уже откинул голову, прикрыв глаза, и я видел, как напряглись мышцы его живота — он был на пределе. Я и сам чувствовал, как волна поднимается где-то глубоко, но старался держаться, хотел растянуть это удовольствие.

Минут через десять Володя задышал чаще, резче, и я понял — сейчас. Он выдохнул сквозь зубы, и Соня, почувствовав это, взяла глубже, не отпуская, не давая ни миллиметра свободы. Я смотрел на них и не мог оторваться — на то, как её рыжие волосы разметались по его бёдрам, как она замерла, принимая, как движется её кадык, когда она глотает. Володя кончил, и она не проронила ни капли — всё до последнего оказалось в ней. Это было невероятно красиво.

Она подняла голову, облизнула губы и посмотрела на меня. В зелёных глазах светилось довольство и лёгкий вызов — мол, ты следующий. И я понял, что хочу этого, хочу прямо сейчас, не могу больше ждать ни секунды.

Она переключилась на меня, и я почувствовал, как её губы, ещё влажные после Володи, сомкнулись вокруг моего члена. Я запустил пальцы в её рыжие волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев, мягкие, живые, настоящие. Я плыл по этому ритму, теряя счёт времени, и где-то внутри уже зарождалось то самое знакомое тепло, которое не остановить.

Когда волна накрыла, я перестал думать. В голове осталось только одно — её рот, её язык, это невероятное тепло, которое вырывало из реальности и уносило куда-то, где нет ничего, кроме удовольствия. Я кончил глубоко, толчками, и она принимала, глотала, не останавливаясь, не давая пролиться ни капле. Я чувствовал, как пульсирует член в её рту, как последние судороги пробегают по телу, и как она продолжает ласкать, высасывая дочиста.

Потом она медленно выпустила меня, обвела головку языком, собирая остатки, и подняла глаза. На кончике её языка ещё блестела белая капля.  

Она показала мне — с улыбкой, с той самой хитринкой в зелёных глазах,  — и медленно проглотила, не сводя с меня взгляда.

— Мальчики, какие вы вкусные!  — сказала она хрипло, облизывая губы, и в голосе её звучало такое искреннее удовольствие, что я снова почувствовал прилив возбуждения.

Соня легко поднялась с колен, облизнула губы и, бросив на нас довольный взгляд, упорхнула в ванную.

— Пойду ротик сполосну,  — донеслось уже из-за двери, и через секунду зашумела вода.

Мы с Володей переглянулись, откинулись на спинку дивана, тяжело дыша. Минуту молчали, приходя в себя. Потом Володя хмыкнул:

— Ну как?

— Очуметь,  — выдохнул я:  — Она просто... я слов не нахожу.

— А я о чём?  — усмехнулся он.

Из ванной доносился плеск воды. Через пару минут дверь открылась, и Соня вышла — снова в моём халате, мокрая, с капельками на ключицах. Подошла к столику, села, налила себе коньяку.

Соня вернулась из ванной — мокрая, в халате, с капельками воды на плечах. Подошла к столику, взяла рюмку с коньяком, которую я уже налил, и сделала большой глоток, довольно щурясь.

— Хорошо пошёл,  — сказала она, ставя рюмку.

Мы с Володей переглянулись, откинулись на спинки стульев. Я чувствовал, как после душа по телу разливается приятная лёгкость, но внутри уже снова закипало предвкушение. Володя, видимо, то же самое — он то и дело поглядывал на Соню, на меня, на часы.

— Ладно, я тоже сполоснусь,  — сказал я, поднимаясь:  — Минуту.

Скользнул в ванную, встал под тёплую воду, освежился. Вышел через пару минут, насухо вытерся и снова сел за столик, поправив полотенце на бёдрах.

Соня тепло окинула меня взглядом, улыбнулась. Володя поднялся:

— Теперь моя очередь.

Он скрылся за дверью, а мы с Соней остались вдвоём. Она сидела напротив, вертела в пальцах рюмку, смотрела на меня. Молчание было тёплым, без неловкости.

— Я нравлюсь тебе?  — спросила она тихо.

— Очень,  — ответил я честно.

Она протянула руку и коснулась моей ладони — просто провела пальцем, легко, почти невесомо. Я перевернул руку и сжал её пальцы. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой внутри всё переворачивалось.

Через минуту вышел Володя — свежий, полотенце на бёдрах. Сел, взял свою рюмку, оглядел нас обоих. В его взгляде читалось то же, что и у меня — готовность продолжать.

Мы чокнулись втроём. Рюмки звякнули тихо, почти интимно. Выпили. Коньяк разлился внутри приятным теплом, и на пару секунд в комнате повисла тишина — только дыхание и шум дождя за окном.

Соня поставила рюмку первой. Посмотрела на Володю, потом на меня. В зелёных глазах уже горело предвкушение, мы смаковали этот момент, как до этого смаковали коньяк.

Соня поставила рюмку первой. Посмотрела на Володю, потом на меня. В зелёных глазах уже горело предвкушение, мы смаковали этот момент, как до этого смаковали коньяк.

Она встала с дивана — плавно, без лишней суеты. На секунду замерла, глядя на нас сверху вниз, и в этом взгляде было что-то такое... хозяйское, что ли. Потом медленно, словно в замедленной съёмке, потянула за пояс халата.

Махровая ткань скользнула по плечам, по 

груди, упала к ногам. И Соня осталась стоять перед нами — абсолютно голая, в мягком свете гостиничного торшера.

Рыжие волосы тяжёлыми, влажными прядями падали на плечи, касались груди, закрывая соски ровно настолько, чтобы хотелось отвести их рукой. Кожа отливала тёплым, чуть золотистым светом — не бледная, не загорелая, а какая-то своя, особенная, с редкими веснушками на плечах и чуть заметной россыпью на груди.

Грудь — третий размер, тяжёлая, но не обвисшая, с широкими тёмными сосками, которые уже затвердели от прохлады или от нашего взгляда. Талия — узкая, с плавным переходом к бёдрам, которые казались ещё шире из-за этого контраста. На бёдрах, чуть выше лобка, ещё несколько веснушек — словно кто-то рассыпал корицу.

Между ног — рыжий треугольник, чуть темнее волос на голове, аккуратный, но не выщипанный до неестественности. Ноги — длинные, стройные, с изящными коленями и тонкими лодыжками.

Она стояла неподвижно, позволяя себя разглядывать. Не кокетничала, не отводила взгляд — просто давала нам эту минуту, этот подарок. И в её позе не было ничего от профессиональной модели — только естественная, спокойная красота женщины, которая знает себе цену.

— Ну что, мальчики,  — голос её звучал низко, с той самой хрипотцой, от которой мурашки бегут по коже:  — Я готова. А вы?

Мы переглянулись с Володей — и одновременно, без слов, скинули полотенца на пол. Подошли к ней вплотную, с двух сторон. Соня оказалась между нами, тёплая, пахнущая гелем для душа и чем-то своим, неуловимым.

Она потянулась ко мне — губы мягкие, влажные, чуть приоткрытые. Поцелуй был долгим, тягучим, с привкусом коньяка. Потом повернула голову к Володе, и я видел, как их языки встречаются, как она запускает пальцы в его волосы. А руки её уже легли на наши члены — спокойно, уверенно, без суеты.

Члены встали мгновенно, будто только этого и ждали. Её ладони обхватили нас обоих, сжимая, поглаживая, изучая. Она двигала ими ритмично, но не торопясь, словно настраиваясь на нас, привыкая к нашей тяжести, к пульсу, бьющемуся в каждом члене. Я чувствовал тепло её пальцев, их мягкость и одновременно твёрдость, когда она сжимала чуть сильнее.

Потом она разорвала поцелуй с Володей, посмотрела на нас — и медленно, грациозно опустилась на колени. Прямо на свой халат, который так и лежал на полу мягкой махровой горкой. Рыжие волосы рассыпались по плечам, коснулись наших бёдер.

Она взяла в рот сначала член Володи — глубоко, сразу, но без спешки. Я видел, как движется её голова, как напрягаются губы, как она прикрывает глаза от удовольствия. Рукой она продолжала ласкать мой член, не давая ему скучать. Потом переключилась — выпустила его член, повернулась ко мне, и я почувствовал её горячий рот на своём члене, её язык, скользящий по стволу.

Она чередовала нас, не забывая ни на секунду. Одна рука всегда была на том члене, который сейчас не был во рту, гладила, сжимала, дразнила. Иногда она брала оба члена в рот сразу — насколько хватало места, и я чувствовал, как её язык мечется между ними, как 

слюна течёт по подбородку, как её губы смыкаются то на одном, то на другом члене.

Мы стояли перед ней, запустив пальцы в её рыжие волосы, и просто смотрели, как она работает. В комнате было слышно только её дыхание, влажные звуки и наш прерывистый выдох.

Мы переместились на кровать. Соня легла на спину, откинув рыжие волосы на подушку, и посмотрела на нас — в зелёных глазах уже не осталось ни капли игры, только чистое, открытое желание. Володя опустился рядом, накрыл её тело своим, и я видел, как его член вошёл в неё — плавно, глубоко, до самого основания. Она выдохнула, запрокинув голову, и на секунду прикрыла глаза, отдаваясь ощущению наполненности.

Я залез на кровать с другой стороны, встал на колени рядом с её лицом. Мой член оказался прямо перед её губами — она чувствовала его дыхание, тепло, близость. Соня повернула голову, встретилась со мной взглядом — в зелёных глазах плясали те самые искорки, от которых у меня внутри всё переворачивалось. Она улыбнулась уголком губ и взяла в рот.

Медленно, смакуя первую секунду, когда головка коснулась её языка. Она обвела её по кругу, собирая выступившую каплю, потом глубже, насколько могла, почти до самого горла. Я чувствовал, как её язык скользит по стволу, как напрягаются губы, как она дышит носом в такт.

И началось то, ради чего мы здесь.

Володя двигался в ней размеренно, сильно, и каждый его толчок отдавался в её теле. Она постанывала, не выпуская мой член изо рта, и эти вибрации передавались мне, проходили сквозь всю длину, заставляя мышцы живота напрягаться. Я чувствовал, как её язык работает в такт его движениям — когда он входил глубоко, она замирала, когда выходил — обводила головку по кругу, дразня.

Я смотрел вниз. На её рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, на её грудь, вздрагивающую при каждом толчке Володи, на их сплетённые тела, на то, как его ягодицы напрягаются с каждым движением. И на свой член, исчезающий в её горячем рту, влажно поблёскивающий, когда она выпускала его на секунду, чтобы перевести дыхание.

Это было завораживающе. Гипнотически. Я не мог оторвать взгляд.

Володя перехватил мой взгляд, усмехнулся и ускорился. Соня застонала громче, и этот стон прошёл сквозь мой член, отдался где-то глубоко внутри, в самом основании. Я запустил пальцы в её волосы, гладя, направляя, чувствуя, как они скользят между пальцами — мягкие, влажные, живые.

Она двигала головой в ритм его толчкам, и этот ритм затягивал, не давал опомниться. Я чувствовал, как внутри нарастает напряжение, как волна поднимается всё выше, но сдерживал себя — хотел, чтобы это длилось как можно дольше.

Соня выпустила мой член на секунду, облизнула губы, глядя на меня снизу вверх мутными, плывущими глазами, и прошептала:

— Какой сладкий...  — и снова взяла в рот, уже глубже, активнее.

Я откинул голову, закрыл глаза и просто плыл по этому океану ощущений, не думая ни о чём. Только её рот, её язык, её дыхание. И ритм, который задавал 

Володя, проходящий сквозь неё и отдающийся во мне.

Володя замедлился, потом вышел из неё — плавно, нехотя, и я видел, как её тело на секунду дрогнуло, словно потеряв что-то важное. Соня выдохнула, но тут же повернула голову и посмотрела на меня. В зелёных глазах уже горело нетерпение, смешанное с благодарностью — она знала, что сейчас будет.

— Давай ты,  — сказал Володя, отодвигаясь и освобождая место. Он откинулся на подушки рядом, довольно наблюдая:  — Покажи ей, на что способен.

Я опустился на освободившееся место, лёг на Соню, чувствуя жар её тела — оно горело, как печка, после Володиных толчков. Её кожа была влажной, дыхание сбитым, грудь тяжело вздымалась прямо перед моими глазами. Она сама потянулась вниз, взяла мой член в ладонь, сжала легонько, погладила головку. Потом раздвинула пальцами свои половые губы — влажные, раскрытые, готовые — и направила меня внутрь.

Я вошёл в неё одним движением. Плавно, но сразу глубоко, до упора.

Это было совсем иначе, чем когда я смотрел со стороны. Внутри у неё было горячо — обжигающе, пульсирующе, живое. Каждая складочка, каждая мышца отзывалась на моё движение, сжималась, расслаблялась, снова сжималась. Я чувствовал, как её тело помнит Володю, но принимает меня — по-новому, по-другому, но с той же жадностью.

Она выдохнула мне прямо в губы — горячо, с хрипотцой — и обхватила ногами мою талию, притягивая ближе, глубже, насколько возможно. Её пятки давили мне на поясницу, подгоняя, заставляя ускориться. Я входил в неё снова и снова, чувствуя, как её внутренние мышцы пульсируют вокруг моего члена в такт дыханию.

Я начал двигаться. Медленно, смакуя каждое мгновение, каждый миллиметр этого скольжения. Сначала глубокие, тягучие толчки, почти выходя и снова погружаясь до самого основания. Потом быстрее, ритмичнее, вбиваясь в неё так, что кровать начинала поскрипывать в такт.

Она отвечала каждым движением, каждым вздохом, каждым сокращением мышц. Её руки гладили мою спину, впивались в плечи, когда я входил особенно глубоко, оставляя на коже красные полоски от ногтей. Грудь её колыхалась перед моими глазами, соски — тёмные, твёрдые — касались моей груди при каждом толчке.

Володя сидел рядом на кровати, откинувшись на подушки, и наблюдал за нами. Я краем глаза видел его довольную улыбку, его член, всё ещё твёрдый, который он лениво поглаживал, не торопясь, просто наслаждаясь зрелищем. Мы встретились взглядами на секунду, и в этом взгляде было всё — и гордость, и азарт, и чисто мужское удовольствие от того, что всё идёт как надо, даже лучше, чем мы планировали.

Соня застонала громче, запрокинув голову, и я наклонился, целуя её шею — солёную от пота, горячую, пульсирующую. Провёл языком по ключице, спустился к груди, взял в рот сосок. Она выгнулась навстречу, зарылась пальцами в мои волосы, прижимая меня к себе.

Рыжие волосы разметались по подушке, пахли шампунем, сексом и чем-то неуловимо женским. Я вдыхал этот запах, чувствовал его на своей коже, и это сводило с ума.

Я ускорился, чувствуя, как внутри нарастает та самая волна. Она поднималась где-то в пояснице,  

горячая, неудержимая, готовая накрыть с головой. Но останавливаться не хотелось. Хотелось, чтобы это длилось вечно — этот ритм, это тепло, эта рыжая красавица подо мной и Володя рядом, с довольной улыбкой наблюдающий за нами.

Я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Она поднималась где-то в пояснице, горячая, неудержимая, готовая накрыть с головой. Соня подо мной выгибалась, рыжие волосы разметались по подушке, её стоны становились всё громче, ритмичнее. Ещё немного — и я бы сорвался.

Но останавливаться не хотелось. Хотелось, чтобы это длилось вечно — этот ритм, это тепло, эта рыжая красавица подо мной и Володя рядом, с довольной улыбкой наблюдающий за нами.

Я замедлился, потом вышел из неё — медленно, с явным сожалением. Соня выдохнула, открыла глаза и посмотрела на меня с немым вопросом.

Володя уже был рядом, помог Соне перевернуться. Она встала на колени, прогнулась, податливо отставляя бёдра, и уткнулась лицом в подушку, полностью открывая себя. Рыжие волосы рассыпались по плечам, касались кровати. Идеальная линия — от лопаток до поясницы, от поясницы до округлых ягодиц, которые сейчас были приподняты и ждали..

А Володя потянулся к своей мужской сумке, валявшейся у кровати. Чёрная, неприметная, но он явно подготовился заранее. Достал тюбик — новый, блестящий, с яркой этикеткой. Лубрикант. Видно, заранее заехал в сексшоп или аптеку. Любитель анала, ничего не скажешь.

— Подготовился?  — усмехнулся я, откидываясь на подушки и устраиваясь поудобнее. Рука сама легла на член — не для того, чтобы дрочить, а чтобы чувствовать его пульс, его готовность, его живую тяжесть.

— А то,  — отозвался Володя, выдавливая на пальцы прозрачный гель:  — Я мужик запасливый.

Он аккуратно обработал её анус — медленно, бережно, но уверенно. Соня вздрогнула, когда прохладный гель коснулся кожи, но тут же расслабилась, привыкая. Я видел, как её мышцы пульсируют в ожидании, как она чуть подаётся назад, насаживаясь на его пальцы. Володя добавил второй палец, растягивая, подготавливая, и она выдохнула — низко, с хрипотцой, утыкаясь лицом в подушку.

Потом он смазал свой член — тщательно, с наслаждением, не торопясь. Гель блестел на коже, стекал по пальцам, и я видел, как его член напряжён, готов.

Я сидел на подушках, наблюдая за ними. Свет торшера падал на их тела мягко, высвечивая каждую линию. Соня стояла на коленях, прогнувшись так, что позвоночник проступал под кожей длинной, изящной линией. Рыжие волосы тяжёлыми прядями падали вниз, касались кровати, закрывали часть лица, но я видел её профиль, прикушенную губу, прикрытые глаза.

Володя приставил член к её анусу, провёл головкой по влажному, размягчённому отверстию, дразня. Соня выдохнула — низко, с хрипотцой — и чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая.

Он медленно вошёл. Сначала только головка — и я видел, как напряглись мышцы её ягодиц, как дрогнули бёдра. Потом глубже, ещё глубже, пока член не скрылся целиком. Она замерла на секунду, привыкая, и я заметил, как расслабились её плечи, как она выдохнула — длинно, с облегчением. Приняла.

Володя начал двигаться. Ритмично, размеренно, с каждым толчком входя до самого основания. Я видел, как его 

ягодицы напрягаются при каждом движении, как перекатываются мышцы на спине. Соня постанывала в такт — глухо, уткнувшись лицом в сгиб локтя, и эти стоны смешивались с влажными звуками их тел.

Моя рука на члене двигалась сама собой — медленно, в такт его толчкам, чувствовуя предвкушение, эту тягучую сладость наблюдения. Член пульсировал под пальцами, твёрдый, готовый.

Я смотрел на них и не мог оторваться. На то, как её кожа меняет цвет от бледного до розового на ягодицах, куда приходились толчки. На то, как рыжие волосы хлещут по спине при каждом его движении. На то, как она иногда поворачивает голову и ловит мой взгляд — зелёные глаза мутные, плывущие, но с той самой хитринкой.

Володя ускорился, и Соня застонала громче, вжимаясь лицом в подушку. Я видел, как напряглись мышцы её живота, как она сжалась вокруг него, принимая глубже. И от этого зрелища член в моей руке дёрнулся особенно сильно.

Володя перехватил мой взгляд, усмехнулся и, замедлившись, вышел из неё. Соня выдохнула с лёгким сожалением — этот звук был таким живым, таким настоящим, что у меня внутри всё дрогнуло. Она не обернулась, только сильнее прогнулась, отставляя зад, открываясь ещё больше, приглашая, дразня, обещая.

— Теперь ты,  — сказал Володя, отодвигаясь и кивая мне на освободившееся место. Сам он опустился на кровать рядом, тяжело дыша, но с довольной, сытой улыбкой. Член его ещё стоял, влажный, напряжённый, и он лениво провёл по нему рукой, не торопясь, готовясь к следующему раунду. На его лице застыло выражение полного, абсолютного блаженства — он явно наслаждался и процессом, и ролью наблюдателя.

Я поднялся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а член пульсирует в такт, готовый, твёрдый, с выступившей на головке каплей. Подошёл к Соне сзади, встал на колени, почти касаясь её бёдер своими. Её тело всё ещё горело после Володи — кожа была горячей, влажной, на спине блестели капельки пота, собираясь в ложбинке позвоночника и скатываясь вниз. Рыжие волосы разметались по плечам, касались моих рук, когда я провёл ладонями по её бокам — медленно, изучающе, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы.

Я опустил руки на её ягодицы — тёплые, упругие, чуть влажные, с той особенной, бархатистой кожей, которую хочется гладить бесконечно. Сжал, раздвинул, любуясь открывшимся видом. Её анус был ещё припухшим после Володи, розовым, влажным от лубриканта и собственного возбуждения — маленькое, аккуратное отверстие, которое пульсировало в ожидании. Она ждала, замерла, только дыхание выдавало нетерпение — частое, поверхностное, со всхлипами.

Я приставил член, провёл головкой по этому размягчённому отверстию, дразня, собирая остатки смазки, чувствуя, как её мышцы реагируют на каждое прикосновение. Соня выдохнула — низко, с хрипотцой, почти простонала — и чуть подалась назад, насаживаясь, приглашая войти. Этот звук, этот жест — они были лучше любых слов.

Я вошёл. Она выдохнула — длинно, с хрипотцой, и я почувствовал, как внутри у неё всё дрогнуло, сжалось, а потом отпустило, пропуская дальше. С каждым миллиметром становилось теснее, горячее, и это ощущение передавалось куда-то в 

поясницу, заставляя дыхание сбиваться. Когда вошёл целиком, она замерла, уткнувшись лицом в подушку, и только спина ходила ходуном, выдавая, как ей сейчас глубоко, полно, правильно.

Совсем иначе, чем когда я был сверху. Здесь было другое тепло — более глубокое, более плотное. Другая влажность — обильная, скользкая, пьянящая. Я стоял в ней по самые яйца и чувствовал, как её тело живёт своей жизнью, как оно сжимается вокруг меня волнами, как оно благодарит, принимает, хочет.

Я начал двигаться. Сначала в ритме, который задавал Володя, но быстро сбился на свой — глубже, резче, с каждым толчком входя до самого основания, до упора, до того предела, за которым уже ничего нет, только это бесконечное блаженство. Соня застонала громче, вжимаясь лицом в подушку, и эти стоны смешивались с влажными шлепками наших тел, создавая музыку, под которую хотелось жить.

Я сжимал её бёдра, глядя, как вздрагивают ягодицы при каждом толчке, как перекатываются мышцы под гладкой кожей, как рыжие волосы хлещут по спине, прилипают к влажной коже. Я наклонялся, целовал её позвоночник, проводил языком по ложбинке, чувствуя солоноватый вкус пота, смешанный с её духами. Она вздрагивала от каждого прикосновения, и эти вздрагивания передавались мне, заставляя член пульсировать ещё сильнее.

Краем глаза я видел Володю. Он сидел рядом, откинувшись на подушки, и поглаживал свой член медленными, ленивыми движениями, не торопясь, просто наслаждаясь зрелищем. Его взгляд скользил по нам — по мне, по Соне, по нашим сплетённым телам, по тому, как я вхожу в неё, как она принимает. Иногда наши взгляды встречались, и в этом было что-то особенное — не соревнование, не ревность, а единство, общий ритм, общее удовольствие, которое мы делили на троих. Мы были как две части одного целого, как два инструмента в одном оркестре.

Я ускорился, чувствуя, как внутри нарастает знакомая волна. Она поднималась откуда-то из поясницы, горячая, неудержимая, заставляя сбиваться дыхание и темнеть в глазах. Соня задвигалась навстречу, подаваясь назад при каждом толчке, и этот ритм стал общим, неудержимым, единым. Её стоны перешли в крик, приглушённый подушкой, но от этого не менее сладкий.

Но я хотел, чтобы Володя тоже участвовал, чтобы это длилось, чтобы мы все трое были в этом моменте одновременно. Я замедлился, сдерживая себя, потом вышел из неё, уступая место. Соня выдохнула с сожалением, но не обернулась — только перевела дыхание, ожидая, и в этом ожидании было столько доверия, что у меня перехватило горло.

Володя тут же оказался сзади, вошёл, не теряя ни секунды, и она снова застонала — уже устало, но счастливо, принимая его так же жадно, как меня. Я сел рядом, положил руку ему на плечо, чувствуя, как напрягаются его мышцы при каждом толчке. Мы смотрели друг на друга, на неё, и это было правильно.

Мы менялись ещё несколько раз. То я входил в неё, то Володя, и каждый раз это было заново — другой ритм, другая глубина, другой угол, другие стоны, другое тепло. Я чувствовал, как 

её тело привыкает к нам обоим, как оно узнаёт нас, как оно раскрывается всё больше, доверяет всё сильнее. Иногда мы оба были рядом, касались её, друг друга, и это было так естественно, так правильно, как будто так и должно быть.

И каждый раз, входя в неё, я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Но теперь я не сдерживал её — я плыл по ней, зная, что она принесёт. Я хотел этого момента, хотел этого взрыва, хотел отдаться ему полностью.

А потом случилось то, ради чего всё затевалось.

Соня закричала — не застонала, а именно закричала, высоко, отчаянно, уткнувшись лицом в подушку. Тело её выгнулось дугой, задрожало, и я почувствовал, как по нему пробегают судороги оргазма. Волна накрыла её с головой, вырывая этот крик, эти слёзы, эту сладкую агонию. Она кончала долго, взахлёб, содрогаясь всем телом, и это было так красиво, что я забыл дышать.

Но мы не дали ей опомниться.

Я перевернулся на спину, потянул Соню на себя. Она послушно, почти бездумно, оседлала меня, и мой член вошёл в неё — легко, глубоко, до самого основания. Она сидела на мне, растрёпанная, мокрая, с затуманенными глазами, и тяжело дышала, ещё не вернувшись из того забытья, куда её унёс оргазм. Грудь её вздымалась, рыжие волосы прилипли ко лбу и щекам, на губах блестела слюна. Она была прекрасна в этой растерянности, в этой полной, абсолютной потере контроля.

А Володя уже был сзади.

Он пристроился к её анусу, приставил член, и я видел, как она вздрогнула, почувствовав давление. На секунду в её глазах мелькнуло что-то — может, испуг, может, сомнение. Но тело уже знало, оно хотело, оно ждало. Она кивнула — едва заметно, одними ресницами, и в этом кивке было столько доверия, столько отдачи, что у меня внутри всё перевернулось.

Володя вошёл. Я чувствовал, как её тело напряглось, как мышцы сжались вокруг меня, как она замерла, принимая сразу два члена. Она закусила губу, на глазах выступили слёзы — не от боли, от переполненности, от того, что это наконец случилось. А потом расслабилась, выдохнула длинно, с хрипотцой — и мы начали двигаться.

Это было невероятно. Это было за гранью всего.

Я чувствовал каждое движение Володи — через неё, через её тело, которое стало общим мостом между нами. Когда он входил, я ощущал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг меня сильнее, плотнее, глубже, выжимая новые волны удовольствия. Когда он выходил — она расслаблялась, и я мог войти ещё дальше, ещё глубже, касаясь того места, которого никогда не касался раньше.

Мы двигались в одном ритме, сами того не замечая. Наши тела подстроились друг под друга, под неё, под этот общий ритм, который рождался где-то между нами тремя. Соня металась между нами, хватая ртом воздух, и её стоны были непрерывными — низкими, гортанными, уже не контролируемыми. Она то запрокидывала голову назад, к Володе, то падала вперёд, на меня, и каждый раз я ловил её губы, целовал, чувствуя, как 

её язык встречается с моим в такт движениям.

Я смотрел на неё снизу вверх. На её лицо, искажённое наслаждением, на глаза, закатившиеся от удовольствия, на губы, прикушенные до крови. На её грудь, подпрыгивающую в такт движениям, на соски, твёрдые, тёмные, которые хотелось касаться, кусать, ласкать. На её рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, липнущие ко лбу, к щекам, к шее. На Володю сзади, сосредоточенного, напряжённого, но с той самой довольной улыбкой, которая не сходила с его лица.

Иногда наши взгляды встречались с Володей поверх её плеча, и в этих взглядах было всё — и гордость, и удивление, и благодарность за то, что мы это делаем вместе. Мы были единым целым. Три тела, одно дыхание, одно сердцебиение, одно безумие.

Я чувствовал, как внутри нарастает та самая волна. Она поднималась откуда-то из поясницы, горячая, неудержимая, заставляя сбиваться дыхание и темнеть в глазах. Соня задвигалась быстрее, насаживаясь на меня и на Володю одновременно, и этот ритм стал бешеным, неистовым, неконтролируемым.

Володя зарычал сзади, и я понял, что он на пределе. Соня закричала снова — второй оргазм накрыл её, ещё сильнее первого. Она выгнулась, задрожала, и я почувствовал, как её мышцы сжимаются вокруг нас обоих пульсирующими волнами, выжимая, высасывая, забирая всё до последней капли.

И когда волна накрыла меня, я уже не думал ни о чём. Только чувствовал, как член пульсирует внутри неё толчками, как сперма вырывается глубоко, горячо, неудержимо, как она принимает это, сжимаясь вокруг меня в ответ. Володя за спиной выдохнул, кончая следом, и я чувствовал, как его пульсация передаётся через её тело, как она вибрирует между нами.

Всё смешалось — крики, стоны, влажные звуки, запах пота и секса, тяжесть наших тел. Мы рухнули втроём, переплетённые, мокрые, обессиленные, и лежали так, не в силах пошевелиться, ловя ртом воздух.

Мы лежали втроём, тяжело дыша, ещё не вернувшись из того сладкого забытья, куда нас унёс этот бешеный финал. Соня оказалась между нами, прижатая с двух сторон, и я чувствовал, как по её телу всё ещё пробегают последние судороги. Володя гладил её по спине, я целовал её плечо, и в тишине, нарушаемой только нашим дыханием...

И вдруг тишину разорвал настойчивый звонок.

Телефон Володи. Он лежал в кармане куртки тихо вибрировал.

Володя замер, потом выдохнул — длинно, с досадой, встал, подошёл, к висевшей на крючке, куртке и достал телефон. Глянул на экран, и лицо его мгновенно изменилось. Та самая гримаса, которую я уже видел в прошлый раз, когда звонила Лена.

— Тсс,  — прошептал он, прикладывая палец к губам, и принял вызов.

— Да, Лен, привет,  — голос его звучал удивительно спокойно, даже расслабленно, как у человека, который только что вышел из театра:  — Да, спектакль закончился. Отлично, очень хороший был спектакль, ты бы оценила. Классика, знаешь...

Соня, лежащая рядом со мной, прикрыла рот ладошкой, чтобы не рассмеяться. Я видел, как трясутся её плечи, как она закусывает губу. В зелёных глазах плясали озорные искорки — она явно наслаждалась 

этим представлением не меньше, чем предыдущим.

— Да, сейчас со Стасом попрощаюсь, и домой,  — продолжал Володя, уже начиная собирать разбросанную одежду:  — Нет, не пьяный, что ты. Спектакль же... Да, целую. Скоро буду.

Он нажал отбой и выдохнул так, будто только что пробежал стометровку. Потом посмотрел на нас, на наши улыбающиеся лица, и сам усмехнулся.

— Хороший спектакль был,  — сказал я, не выдержав.

Соня прыснула, уткнувшись лицом в подушку, и мы засмеялись втроём — устало, довольно, счастливо.

Мы ещё немного посмеялись, утирая слёзы, и в комнате снова стало тихо — только дыхание и шум дождя за окном. Володя ушёл, оставив после себя лёгкий запах коньяка и довольную улыбку, которая всё ещё блуждала на моём лице.

Соня прыснула, уткнувшись лицом в подушку, и мы засмеялись втроём — устало, довольно, счастливо.

Отсмеявшись, мы с Соней переглянулись. Володя уже натягивал джинсы, поглядывая на часы.

— Ладно, мне пора,  — сказал он, застёгивая ремень.  — Сонь, я отвезу тебя, как договаривались.

— Дай пять минут,  — ответила она, поднимаясь с кровати:  — Я быстро.

Она скользнула в ванную, и через минуту оттуда донёсся шум воды. Я тоже поднялся, натянул джинсы и подошёл к столику, налил себе остатки коньяка — чисто для вкуса, поставить точку.

Володя уже был одет, сидел в кресле и довольно улыбался, глядя на меня.

— Ну как тебе вечер?  — спросил он негромко.

— Лучше не придумаешь,  — ответил я честно.

Из ванной вышла Соня — уже одетая, в своём свитере и джинсах, с мокрым после быстрого душа лицом. Обычная девушка, каких тысячи в этом городе, но я знал, что скрывается под этой обычностью.

Она подошла ко мне, и я, вспомнив про деньги, достал бумажник. Вытащил сто долларов и протянул ей.

— Это тебе,  — сказал я просто:  — Спасибо за вечер.

Она посмотрела на купюру, потом на меня. В зелёных глазах мелькнуло удивление, потом лёгкая, тёплая усмешка. И ещё кое-что — быстрая, едва заметная искорка, которая выдала, что она этому рада.

— Стас, я же не за деньгами пришла,  — сказала она тихо, но в голосе уже не было той твёрдости, с которой она начала фразу:  — Володя мой друг, я просто так.

— Я знаю,  — кивнул я, не убирая руку:  — Но возьми. Не за секс, а просто... пригодятся. Мне будет приятно.

Она помедлила ещё секунду, глядя мне в глаза, потом улыбнулась — шире, теплее, и взяла купюру. Спрятала в карман джинсов быстрым, почти счастливым движением.

— Ну, раз ты настаиваешь...  — она чмокнула меня в щёку:  — Спасибо, Стас. Правда.

Она помолчала секунду, глядя мне в глаза. Потом улыбнулась — не той игривой улыбкой, которой дразнила весь вечер, а другой — тёплой, почти домашней.

— Может, ещё увидимся?  — спросил я тихо.

— Может,  — ответила она, отстраняясь и заглядывая мне в глаза:  — Если захочешь, Володя знает, как меня найти.

Она чмокнула меня в щёку, быстро, но нежно, и повернулась к Володе:

— Поехали?

Володя поднялся, хлопнул меня по плечу и направился к двери. Соня обернулась на пороге, помахала рукой и улыбнулась напоследок — той самой улыбкой, с хитринкой в зелёных 

глазах.

Дверь закрылась, и я остался один.

В номере было тихо, пахло коньяком, сексом и чем-то неуловимо рыжим.

Я постоял посреди комнаты, глядя на сбитые простыни, на пустые рюмки, на тюбик с лубрикантом, забытый на кровати. Усмехнулся и пошёл в душ.

Я разделся, зашёл в душевую. Горячая вода хлестала по телу, смывая усталость, липкость, следы этой ночи. Я стоял под струями, закрыв глаза, и прокручивал в голове последние часы. Как Соня пила коньяк, как опустилась на колени, как её зелёные глаза смотрели на меня снизу вверх. Как мы втроём... как она потом лежала между нами, улыбаясь той самой хитрой улыбкой.

Вода текла и текла, а я всё не мог выключить, словно пытался продлить это послевкусие. Но тело уже требовало отдыха — мышцы ныли, веки тяжелели.

Я вытерся, набросил полотенце на бёдра и вышел в комнату. Подошёл к окну, отодвинул штору. За стеклом была Москва — ночная, огромная, равнодушная. Где-то там, в этих бесконечных огнях, уже ехали по домам Володя и Соня. А здесь, в этом номере, оставался только я и запах, который уже начинал выветриваться.

Я лёг на кровать, на ту самую простыню, которая ещё хранила тепло её тела. Уткнулся лицом в подушку — она пахла Сониными волосами, её духами и чем-то неуловимо сладким. Вдохнул глубоко, задержал дыхание, выдохнул. В голове проплывали обрывки воспоминаний: её рыжие пряди на подушке, родинка на бедре, хрипловатый голос.

И вдруг, сквозь эту тёплую дымку, пробилась другая мысль. Завтра утром самолёт в Ригу. А там — жена, дом, обычная жизнь. И Тина.

Тина с её ревностью, с её дурацкой фразой: «Я сразу почувствую, если ты мне изменишь».

Я усмехнулся и перевернулся на спину, уставился в потолок.

Но мысли стали путаться, веки тяжелеть, и я провалился в сон — глубокий, чёрный, без сновидений.

Москва за окном продолжала жить своей жизнью.

•  •  •

Духи из Dutу Frее

Самолёт оторвался от взлётной полосы, и Москва осталась где-то там, внизу — сначала отчётливая в деталях, потом всё более расплывчатая, пока не превратилась в просто серое пятно под облаками. Я откинулся в кресле, закрыл глаза и выдохнул так, как выдыхают после долгого, изматывающего, но невероятно счастливого путешествия. Неделя, которая вместила в себя столько, сколько иной раз не вмещает и год, осталась позади.

Сначала воспоминания приходили хаотично, обрывками, как кадры из старого фильма. Алина — та самая, с раскосыми глазами, похожая то ли на казачку, то ли на киргизку, первая ночь, когда я сам не ожидал, что сорвусь.

Потом Оля. Ангел с пятой грудью, который появился на пороге моего номера в белой куртке, натянутой до предела. Её танец — я до сих пор видел перед собой, как она двигалась под медленную музыку, как снимала с себя бельё, как её грудь, тяжёлая и упругая, колыхалась в такт каждому движению. «Я тебя запомню»,  — сказала она на прощание, и я знал, что это правда. Таких не забывают.

Алёна и Лера — две совершенно разные, но одинаково совершенные. Долгая ночь на Ленинском проспекте,  

мамочка в норковой шубе, переговоры о деньгах, а потом — этот невероятный вечер в номере. Как они стояли на коленях передо мной и Володей, их попы — узкая и широкая — приподняты, каблуки торчат в потолок. Как они менялись сами, без команд, и как потом, под утро, натягивали свои смешные рейтузы и шапки с помпонами, превращаясь из шикарных путан в обычных московских девчонок. Я улыбнулся, вспомнив, как Лера просила тысячу на такси, а я дал две — для каждой отдельно, и как они смеялись, уходя.

И, наконец, Соня. Рыжая, с зелёными глазами и той самой хрипотцой в голосе, от которой мурашки бегут по коже. Соня, которая пришла не за деньгами, а просто так, потому что Володя её друг. Как она пила коньяк, как опустилась на колени, пока Володя был в душе, как мы потом втроём... а потом она взяла у меня сотку и спрятала в карман джинсов с таким счастливым лицом, будто я подарил ей не просто деньги, а что-то большее.

Я перебирал их в памяти, как драгоценные камни, каждый со своим светом, своей текстурой, своей неповторимой историей. Всплывали детали, о которых я, казалось, уже забыл: запах Алёниных волос, смешанный с ароматом геля для душа, Лерины ямочки на щеках, которые появлялись, когда она улыбалась, Сонина родинка на внутренней стороне бедра, Олин взгляд из-под ресниц, когда она брала в рот, Алина, стоящая на коленях перед диваном в первый же вечер.

И чем дольше я вспоминал, тем отчётливее чувствовал, как внутри начинает разгораться знакомое тепло. Оно поднималось откуда-то из живота, разливалось по телу, заставляло кровь бежать быстрее.

Я поймал себя на мысли, что ни разу за всё это время не думал о них как о проститутках. Ни разу. Они были просто женщинами — разными, красивыми, желанными. Каждая по-своему уникальная, каждая подарила мне незабываемое наслаждение. А то, что за удовольствие надо платить... я вдруг остро осознал, что это правда всегда и везде.

В браке платишь свободой и терпением. Каждый день, каждый час, каждый компромисс — это плата за иллюзию стабильности. С любовницами платишь временем и нервами — вечным страхом разоблачения, необходимостью врать, изворачиваться, следить за каждым словом. И деньги тратишь со всеми — просто по-разному, но всегда незаметно, исподволь. А с такими, как они, платишь деньгами открыто, честно, без иллюзий. И в этом была своя, особая правда — может, самая честная из всех.

Я посмотрел вниз — на джинсах уже обозначилась выпуклость. Член наливался, упирался в ткань, напоминая, что неделя была щедрой, но организм не знал усталости, он хотел ещё. Я прикрылся сумкой с ноутбуком и откинул голову, пытаясь унять это нежданное возбуждение. Но перед глазами снова были они — Соня, сидящая на мне сверху, её рыжие волосы, разметавшиеся по плечам, Алёна и Лера, стоящие рядом на четвереньках, Оля, танцующая в белом белье под медленную музыку... Член дёрнулся, требуя своего.

Мысли переключились на Тину. На её длинные светлые волосы, которые пахли 

дорогим шампунем, на её глаза цвета утреннего тумана над Даугавой, на то, как она умеет целоваться — жадно, глубоко, засовывая язык мне в рот и играя с моим языком до потери пульса. На то, как она выгибается подо мной, как стонет, впиваясь ногтями в спину.

После всех этих экспериментов, после двойных проникновений и групповых игр, после всех этих разных женщин мне вдруг дико, нестерпимо захотелось её. Просто её — привычную, ревнивую, неверную, но мою Тину. Ту, с которой можно было не играть, не притворяться, не платить деньгами?.. Хотя нет, платить приходилось и ей. Дорогие подарки, оплаченные счета, исполнение её прихотей и желаний — всё это выходило совсем недёшево. Просто форма оплаты была другой, замаскированной под заботу и романтику. Но за то наслаждение, которое она мне дарила, за эти часы, когда мир переставал существовать, было совсем не жалко. Ни тех денег, ни других.

Самолёт пошёл на посадку. Я достал телефон, но экран был пуст — связь ещё не появилась. Пришлось ждать, смотреть в иллюминатор на приближающуюся землю, на серое балтийское небо, на знакомые очертания Риги. Внутри всё гудело от предвкушения.

В аэропорту я нёсся на автопилоте — багаж, выход, стоянка такси. И только когда вышел в зал прилёта, включил телефон. Пальцы сами набрали сообщение: «Ты сегодня свободна? »

Ответ пришёл почти мгновенно: «Да, а что? »

Я усмехнулся. Даже через экран чувствовал её любопытство и эту вечную полуулыбку, с которой она всегда смотрела на меня.

Когда такси подъехало к её дому, Тина уже стояла у подъезда. Я увидел её ещё издалека — светлое пятно в серых рижских сумерках.

Она была в короткой светлой курточке, распахнутой, потому что внутри, видимо, было тепло. Из-под неё виднелся тонкий свитер, обтягивающий грудь и талию — тот самый, в котором я любил её особенно сильно, потому что он подчёркивал каждую линию. Джинсы, плотно облегающие длинные ноги, и сапоги на невысоком каблуке — удобные, чтобы бежать ко мне.

Волосы — длинные, светлые, чуть вьющиеся на концах — были распущены, и ветер тут же начал играть с ними, бросая пряди на лицо. Она откидывала их нетерпеливым движением, вглядываясь в приближающуюся машину. В этом жесте было столько знакомого, родного, что у меня внутри всё сжалось.

Когда такси остановилось, она не стала ждать, пока я выйду — сама открыла дверь и скользнула внутрь, на заднее сиденье. И только тогда я смог рассмотреть её лицо.

Глаза — те самые, цвета утреннего тумана над Даугавой, с хитринкой, которая никогда не исчезала, даже когда она злилась. Сейчас в них было столько всего: и радость, и любопытство, и тот особенный блеск, который появлялся только при встрече после разлуки. Губы чуть тронуты блеском, приоткрыты в улыбке. На щеках — лёгкий румянец то ли от ветра, то ли от нетерпения.

Она пахла своими духами — теми, которые я помнил наизусть, которые для меня были запахом её кожи, её волос, её самой. Тёплыми, чуть сладкими, с нотками чего-то неуловимо свежего.

Я смотрел на неё и 

думал, что после всех этих московских красавиц — после Алины с её раскосыми глазами, после Оли с её пятой грудью, после Алёны и Леры, после рыжей Сони — именно она, Тина, была самой красивой. Не потому, что лучше сложена или умеет больше, а потому, что это была она.

Она перехватила мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Что смотришь?  — спросила тихо.

— Соскучился,  — ответил я, и это было чистой правдой.

Я смотрел на неё и думал, что после всех этих московских красавиц — после Алины с её раскосыми глазами, после Оли с её пятой грудью, после Алёны и Леры, после рыжей Сони — именно она, Тина, была самой красивой. Не потому, что лучше сложена или умеет больше, а потому, что это была она. Моя.

Она перехватила мой взгляд и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени.

— Что смотришь?  — спросила тихо.

— Соскучился,  — ответил я, и это было чистой правдой.

Я потянулся к ней и поцеловал. Сначала осторожно, пробуя на вкус её губы — знакомые, тёплые, чуть сладковатые от блеска. А потом она ответила, и поцелуй стал жадным, глубоким, с привкусом нетерпения. Её пальцы сжались на моей куртке, притягивая ближе, язык скользнул в мой рот, и я снова вспомнил, как она умеет целоваться — так, что забываешь, где ты и кто ты.

Таксист кашлянул, трогаясь с места, но нам было всё равно. Мы целовались, не размыкая губ, и я чувствовал, как её дыхание сбивается, как она дрожит в моих руках.

Когда мы оторвались друг от друга, она прижалась щекой к моей груди, и я снова вдохнул запах её волос. Тот самый, который не мог забыть все эти дни.

А потом она подняла голову, посмотрела мне в глаза с прищуром и прошептала чуть слышно, почти касаясь губами моего уха:

— Признавайся, изменял мне?

Я замер на секунду. Вопрос повис в воздухе — лёгкий, почти шутливый, но с той самой ноткой, за которой чувствовалась настоящая Тина. Та, что ревновала дико, иррационально, до скандалов и слёз. Та, которая верила, что способна почувствовать измену за сотни километров.

Я усмехнулся, провёл рукой по её волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Ты же говорила, что сразу почувствуешь, если я изменю,  — ответил я тихо:  — Вот и чувствуй.

Она прищурилась ещё сильнее, вглядываясь в мои глаза, будто пыталась прочитать там правду. Потом вдруг улыбнулась — той самой хитрой улыбкой, которую я так любил — и ткнула меня пальцем в грудь.

— Хитрый,  — сказала она:  — Ладно, дома разберёмся.

И снова прильнула ко мне, пряча лицо. Я обнял её крепче, чувствуя, как её тело расслабляется, прижимаясь ко мне в такт движению машины.

Водитель молча вёл такси по утренней Риге, а я смотрел в окно на знакомые улицы, на серое небо, на людей, спешащих по делам. И думал о том, что впереди — день. Наш день. И пусть Тина ревнует, пусть подозревает, пусть даже пытается угадать — сегодня 

я с ней. И это было главное.

Такси свернуло на улицу Альберта, к дому с чугунной лестницей. К нашей квартире.

Я быстро скинул с себя дорожную одежду, заскочил в душ. Горячая вода смывала остатки перелёта, чужого города, чужих запахов. Я тщательно намыливался, будто хотел смыть с себя саму память о Москве, оставить её там, за бортом этой ночи, которая принадлежала только нам с Тиной.

Вытерся насухо, накинул чёрный шёлковый халат с золотым драконом — тот самый, из Пекина, в котором она всегда любила меня видеть. Шёлк приятно скользнул по коже, дракон на груди тускло блеснул в свете лампы. Я вышел в комнату, зажёг приглушённый свет, оставил гореть только ночник у кровати. В комнате сразу стало уютно, интимно, как всегда перед такими вечерами.

Из ванной доносился шум воды. Она мылась долго, слышно было, как плещется, как открывает какие-то баночки, напевает что-то себе под нос. Я ждал, сидя в кресле, и внутри уже знакомо гудело предвкушение.

Вода стихла. Ещё пара минут — и дверь открылась.

Она вышла. Без халата. Совершенно голая, если не считать капелек воды, которые ещё блестели на коже. И запах — новые духи, те самые, что я привёз, нежно и терпко окутывали её, смешиваясь с чистотой только что смытой косметики.

Я замер, не в силах отвести взгляд.

Волосы — влажные, тёмно-светлые, тяжелыми прядями падали на плечи, на грудь, закрывая соски ровно настолько, чтобы хотелось убрать их рукой. Кожа после душа была чуть розоватой, распаренной, бархатистой на вид. На плечах, на ключицах ещё блестели мелкие капли, стекающие в ложбинку между грудей, к животу.

Лицо её раскраснелось, глаза блестели влажно и смотрели на меня с той особенной смесью нежности и хитринки, которую я так любил. Губы улыбались — мягко, чуть загадочно.

Я медленно поднялся, подошёл к ней. Она не двигалась, позволяя себя рассматривать, и это было как подарок — смотреть на неё, такую знакомую и каждый раз новую.

Тонкая шея с ложбинкой у основания, где билась жилка. Ключицы — острые, изящные, по которым хотелось провести языком. Грудь — не маленькая, не большая, идеальной для её фигуры формы: высокая, упругая, с широко расставленными сосками, которые уже затвердели — то ли от прохлады, то ли от моего взгляда. Соски — светло-розовые, сморщенные, живые.

Талия — узкая, которую всегда хотелось обхватить руками и не отпускать. Чуть ниже — светлый, аккуратный треугольник волос, ещё влажный, с завитками, выбившимися на внутреннюю сторону бёдер. Бёдра — мягкие, женственные, с плавным переходом от талии.

Ноги — длинные, стройные, с округлыми коленями и тонкими лодыжками. На одной — тонкий золотой браслет, который она никогда не снимала.

Она стояла передо мной, пахнущая новыми духами и собой, и я чувствовал, как внутри всё закипает. Не то животное, слепое желание, которое было в Москве, а что-то другое — глубокое, тягучее, тёплое. Желание не просто трахаться, а быть с ней. Именно с ней.

— Нравится?  — спросила она тихо, глядя на меня сквозь влажные ресницы.

Я шагнул к ней, обнял, прижал к себе, чувствуя кожей её 

кожу, мокрые волосы, тепло её тела. Вдохнул запах её шеи — там, где новые духи смешивались с её собственным, неповторимым ароматом.

— Очень,  — ответил я хрипло.

Она улыбнулась и потянулась ко мне губами.

Мы целовались долго, жадно, будто хотели наверстать все дни разлуки. Её губы — мягкие, тёплые, с привкусом её дыхания и новых духов — не давали оторваться. Я чувствовал, как её язык играет с моим, как она покусывает мои губы, и от этого по телу бежали мурашки.

Её рука скользнула вниз, коснулась члена. Пальцы сомкнулись вокруг ствола, нежно, почти невесомо, и начали медленно двигаться — вверх-вниз, дразня, разогревая. Я выдохнул ей в губы, чувствуя, как член наливается под её ладонью, пульсирует в такт сердцу.

Мои руки жили своей жизнью. Я гладил её грудь — упругую, тяжёлую, с сосками, которые уже затвердели до предела. Проводил пальцами по ним, сжимал, чувствуя, как она вздрагивает от каждого прикосновения. Спускался ниже, по животу, к бёдрам, сжимал её ягодицы — круглые, упругие, такие знакомые и такие желанные. Кожа горела под моими пальцами, дыхание сбивалось, но она не останавливалась, продолжала ласкать меня рукой.

Потом она оторвалась от моих губ, посмотрела мне в глаза — долгим, тёмным взглядом — и начала медленно спускаться вниз. Целовала мою шею, грудь, живот, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. Кончиком языка обвела пупок, заставляя меня вздрогнуть. А когда опустилась на колени и взяла член в рот, я зажмурился от остроты ощущений.

Она сосала не спеша, но с какой-то особенной, глубокой нежностью. Её язык выписывал круги на головке, губы сжимались вокруг ствола, то ускоряясь, то замедляясь. Она брала глубоко, почти до самого горла, и я чувствовал, как её гортань пульсирует вокруг головки. Потом выпускала, обводила языком по всей длине, спускаясь к яйцам, ласкала их, брала в рот по очереди, осторожно, нежно, но с такой умелостью, от которой у меня подкашивались ноги даже в лежачем положении.

В голове смешалось всё — воспоминания самолёта, все эти женщины, все эти ночи в Москве, и сейчас, её губы, её язык, её тепло. Я думал о том, как дико хотел её там, на высоте девять тысяч метров, прокручивая в голове лица Алины, Оли, Алёны с Лерой, рыжей Сони. И как сейчас это желание, наконец, находит выход.

Я чувствовал, как внутри нарастает волна — быстро, неудержимо, слишком стремительно. Хотел сдержаться, продлить это наслаждение, но тело не слушалось. Слишком много было накоплено за эту неделю, слишком остро я её хотел.

— Тина...  — выдохнул я хрипло, сжимая пальцы в её волосах.

Она поняла. Не остановилась, только сжала губы плотнее и взяла глубже, принимая.

Первый толчок вырвался так, что я сам не ожидал. Сперма хлынуло ей в рот, и она только сильнее сжала губы, принимая. Я видел, как движется её горло — раз, другой. Когда отпустило, потекло по подбородку, на грудь, но она даже не шелохнулась, только языком продолжала собирать то, что ещё выходило. Последние капли уже текли сами, смешиваясь со слюной,  

а она всё держала член во рту, пока пульсация не стихла совсем.

Потом подняла голову. Губы мокрые, подбородок в разводах, на груди белеет капля. Она провела пальцем по коже, собрала эту каплю, поднесла к губам и облизнула — медленно, глядя мне прямо в глаза.

В них не было удивления, только лёгкая, тёплая усмешка и тот особенный блеск, который появлялся, когда она чувствовала себя желанной.

— Соскучился,  — сказала она тихо, с хрипотцой:  — Это я уже поняла.

Я выдохнул, откинулся на подушки, чувствуя, как по телу разливается приятная, глубокая истома. Она легла рядом, уткнувшись носом мне в плечо, и я чувствовал, как её дыхание постепенно успокаивается. Её пальцы лениво чертили круги у меня на груди.

— Прости,  — прошептал я, целуя её в макушку:  — Не сдержался. Слишком долго не виделись.

Она приподнялась на локте, посмотрела на меня сверху вниз. В зелёных глазах плясали искорки.

— Глупый,  — сказала она, целуя меня в ключицу.  — Я же вижу, как ты меня хотел. И не надо извинений.

Мы с Тиной полулежали в кровати, и я рассказывал ей про Москву. Про выставку, про бесконечные стенды с экскаваторами и кранами, про скучные переговоры с подольскими, про то, как Володя таскал меня по театрам — мол, культурная программа. Она слушала, полулёжа на подушке, кутаясь в свой красный шёлковый халат с золотыми иероглифами — тот самый, из Пекина.

Я поднялся, достал из холодильника бутылку белого вина — припасённую специально для таких недоговорных вечеров. Разлил по бокалам, протянул ей. Тина взяла, отпила глоток, глядя на меня поверх хрустальной кромки. Халат её распахнулся, открывая ложбинку между грудей, гладкую кожу живота, начало бёдер. Она сидела, подобрав под себя ноги, и этот жест — такой естественный, такой её — заставил меня замереть.

Я смотрел на неё, на то, как свет лампы скользит по её ключицам, по шее, по влажным после душа волосам, рассыпанным по плечам. Халат то и дело сползал, открывая то одно, то другое — и я ловил себя на том, что уже не слушаю, о чём она говорит, а просто смотрю. На изгиб её шеи, на родинку чуть выше ключицы, на то, как вздымается грудь при каждом вздохе.

Она заметила мой взгляд, улыбнулась уголком губ.

— Что?  — спросила тихо.

— Ничего. Просто ты красивая.

Она смущённо поправила халат, но я видел, что ей приятно. На щеках выступил лёгкий румянец, и она снова отпила вино, чтобы скрыть улыбку.

А я смотрел и чувствовал, как внутри снова разгорается знакомое тепло. Там, под шёлком, было её тело — которое я знал наизусть, но каждый раз открывал заново. И сейчас, после всех московских приключений, после всего, что было, я понял, что хочу её снова. Прямо сейчас. Нестерпимо.

Я поставил бокал, пододвинулся ближе и положил руку ей на колено. Кожа была горячей, гладкой, бархатистой. Она взглянула на меня, и в её глазах мелькнуло то самое — понимание, предвкушение.

— Ты чего?  — спросила шёпотом.

Вместо ответа я потянул за край халата, открывая плечо. Потом поцеловал его — 

медленно, чувствуя, как она вздрагивает. Потом шею. Потом ключицу. От неё пахло вином, духами и чем-то неуловимо родным.

Халат сполз совсем, открывая грудь. Я провёл пальцем по соску, и он тут же затвердел под моей рукой. Она выдохнула, чуть прогнулась, подставляясь.

— Я снова хочу тебя,  — сказал я хрипло.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня всегда подкашивались колени. Поставила бокал, повернулась ко мне и положила руки мне на плечи. Её пальцы скользнули по затылку, зарылись в волосы.

Мы целовались долго, нежно, смакуя каждый миг. Её губы были мягкими, тёплыми, с привкусом вина. Она запустила пальцы в мои волосы, притягивая ближе, и я чувствовал, как её язык играет с моим.

Потом она оторвалась, посмотрела на меня долгим взглядом и начала медленно спускаться вниз. Целовала шею, грудь, живот, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. А когда оказалась между моих ног, взяла член в руку, погладила, поднесла к губам и посмотрела на меня снизу вверх.

В её глазах была та самая хитринка, смешанная с нежностью. Она провела языком по головке — медленно, смакуя, собирая выступившую каплю. Потом взяла в рот — не спеша, глубоко, до самого основания.

Я откинулся на подушки и закрыл глаза. Её губы, её язык, её дыхание — всё это было таким родным, таким правильным. Она сосала не торопясь, с той особенной нежностью, которую я любил в ней больше всего. Иногда останавливалась, обводила головку по кругу, дразнила уздечку, а потом снова брала глубоко.

Я запустил пальцы в её светлые волосы, чувствуя, как они скользят между пальцев. Она подняла на меня глаза, и в них было столько тепла, что у меня перехватило дыхание.

— Иди ко мне,  — прошептал я.

Она послушалась — легко, без кокетства, словно это было самым естественным движением. Поднялась, перекинула ногу через мои бёдра, взяла член в ладонь и, глядя мне в глаза, медленно опустилась.

Я замер. Её тело приняло меня, и я чувствовал, как внутри неё всё сжимается, расслабляется и снова сжимается, находя свой ритм. Когда она опустилась до конца, мы оба выдохнули.

Я лежал на спине, откинувшись на подушки, и смотрел на неё снизу вверх. Тина сидела на мне — её колени по бокам от моих бёдер, бёдра чуть разведены, светлые волосы рассыпались по плечам и падали на грудь, касаясь сосков. В этом положении она была особенно красивой — расслабленной, уверенной, моей. От неё пахло вином, духами и тем особым теплом, которое бывает только когда два тела находят друг друга.

Красный халат давно сброшен, и она сидит на мне абсолютно голая. Свет с окна падает на неё сбоку, высвечивая каждую линию. Волосы — светлые, почти белые, тяжёлыми волнами спадают на плечи, касаются груди, щекочут мою кожу, когда она наклоняется.

Она двигается на мне, как в танце — то быстрее, то медленнее, то глубоко, почти выходя, то снова погружаясь до упора. В какой-то момент она наклоняется ко мне, и наши губы встречаются. Я целую её — долго,  

глубоко, чувствуя, как её язык сплетается с моим в такт движениям. Потом она откидывается назад, запрокидывая голову, открывая длинную шею, и я провожу губами по тому, до чего могу дотянуться — по ключицам, по ложбинке между грудей, по твёрдым соскам, когда она снова подаётся вперёд. От неё пахнет вином, духами и тем особенным теплом, которое бывает только когда два тела находят друг друга.

Руки скользят по её спине, по ягодицам, сжимают их, раздвигают. Она вздрагивает, когда я касаюсь её там, но не останавливается — только двигается быстрее, отчаяннее.

Я смотрю на неё и не могу насмотреться. На её лицо, искажённое наслаждением, на глаза, затуманенные желанием, на губы, прикушенные, чтобы не закричать слишком громко. На её тело, которое живёт своей жизнью, подчиняясь только этому ритму, этому танцу.

Она двигается на мне всё быстрее, дыхание сбивается, но я чувствую, что хочу другого. Хочу видеть её спину, её поясницу, её ягодицы — ту её часть, которую мы открыли для себя не сразу, но которая стала нашей особенной тайной.

Я мягко останавливаю её, беру за бёдра и помогаю слезть. Тина смотрит на меня с лёгким недоумением, но в глазах уже разгорается понимание.

— Перевернись,  — шепчу я.

Она улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня подкашиваются колени — и послушно переворачивается, вставая на колени и локти. Светлые волосы рассыпаются по плечам, касаются кровати, спина красиво прогибается, открывая мне поясницу, ягодицы, всё, что я хочу сейчас видеть.

Я провожу пальцем по её нежному отверстию, осторожно, почти невесомо, размазывая гель круговыми движениями. Кожа здесь горячая, пульсирующая, и я чувствую, как мышцы реагируют на каждое прикосновение. Она дышит глубоко, расслабляясь, отдаваясь.

— Ты хочешь?  — спрашиваю, замирая.

— Хочу,  — выдыхает она в подушку.

Я наклоняюсь, целую её поясницу, ягодицы, чувствуя солоноватый вкус её кожи. Потом возвращаюсь пальцами, массирую круговыми движениями, добавляю ещё геля. Ввожу один палец — осторожно, медленно, чувствуя, как тугое колечко мышц раздвигается, принимая меня. Она замирает, закусив губу, и я вижу, как напряглись её плечи.

— Замри,  — шепчу я:  — И расслабься.

Она выдыхает — длинно, с хрипотцой — и я чувствую, как мышцы расслабляются, пропуская палец глубже. Двигаю им внутри, медленно, привыкая к ней, к тому, как она откликается на каждое движение. Добавляю второй — осторожно, не торопясь. Она замирает на секунду, потом прогибается сильнее, подаваясь назад, и тихо, сквозь зубы:

— Всё хорошо... Давай ещё.

Я растягиваю её, чувствуя, как пульсируют мышцы вокруг пальцев, как дыхание становится глубже, ровнее. Она уже готова — это видно по тому, как замерло её тело, как она ждёт, только чуть заметно покачивая бёдрами. Убираю пальцы, беру член в руку, провожу головкой по смазанному анусу. Она вздрагивает, замирает. Я медленно вхожу — только головка, только самое начало. Останавливаюсь, давая привыкнуть.

— Всё хорошо?  — шепчу, гладя её по спине.

— Да,  — голос у неё сдавленный, но в нём слышно желание:  — Иди дальше.

Я вхожу глубже. Ещё глубже. Член скользит в этой тесной, обжигающе горячей глубине, и я чувствую 

каждое сокращение, каждую пульсацию её мышц. Это совсем иначе, чем с московскими девушками. Это Тина. Моя Тина.

Когда вхожу целиком, она замирает — только спина ходит ходуном, пальцы вцепились в подушку. Я стою в ней, чувствуя, как внутри всё подстраивается, сжимается, привыкает. Потом начинаю двигаться.

Медленно. Почти выхожу и снова вхожу — она дышит в такт, иногда всхлипывая, уткнувшись лицом в подушку. Ускоряюсь — её тело отзывается, подаётся навстречу. Кожа на бёдрах под моими пальцами горячая, влажная, мышцы перекатываются при каждом толчке.

Смотрю, как вздрагивают ягодицы, как светлые волосы прилипают к мокрой спине. Наклоняюсь, провожу языком по позвоночнику — солёный вкус пота, смешанный с её духами. Она вздрагивает, выгибается сильнее. Она вздрагивает от каждого прикосновения, сжимается вокруг меня, и я чувствую, как внутри нарастает знакомая волна. Но я не хочу торопиться. Хочу, чтобы это длилось вечно — эта близость, это тепло, моя Тина подо мной.

Я шепчу ей что-то нежное, глупое, и она отвечает мне тихими стонами. Мы движемся в одном ритме, дышим в одном темпе, и я знаю, что эту ночь не забуду никогда.

А потом, откуда-то из глубины, накатывают воспоминания. Московские девушки, сменяющие друг друга лица — Алина с раскосыми глазами, Олина пятая грудь, Алёна и Лера вдвоём на коленях, Соня с рыжими волосами, смотрящая на меня снизу вверх. Картинки вспыхивают и гаснут, смешиваясь с Тиной подо мной, с её светлыми волосами, разметавшимися по подушке, с её телом, принимающим меня. Я чувствую, как внутри закипает что-то дикое, неконтролируемое — смесь благодарности, желания и какой-то первобытной жадности ко всему, что дарит мне жизнь.

Страсть, которая до этого была нежной, тягучей, вдруг становится неистовой. Я перестаю сдерживать себя, ритм ускоряется, толчки становятся глубже, резче. Я вбиваюсь в неё с силой, которую сам от себя не ожидал, чувствуя, как её тело отвечает мне, как оно принимает эту мою дикость.

— Да,  — выдыхает она, уткнувшись лицом в подушку:  — Не останавливайся!

Её тело отвечает мне — подаётся навстречу, сжимается вокруг меня в такт. Я чувствую, как её мышцы пульсируют, как она дышит, как стонет, уже не в силах сдерживаться. Мои пальцы сжимают её бёдра, наверное, слишком сильно, но она не просит остановиться — наоборот, подмахивает мне, отдаваясь этому ритму, этому безумию, этой ночи.

Я смотрю на неё сверху вниз и вижу, как её тело начинает меняться. Сначала напрягаются плечи, потом спина выгибается ещё сильнее, ягодицы сжимаются вокруг меня. Её дыхание становится частым, поверхностным, срываясь на всхлипы. Она уже не стонет — она скулит, уткнувшись лицом в подушку, и эти звуки, такие живые, такие настоящие, заводят меня до предела.

Потом её тело выгибается дугой. Она замирает на секунду — и начинает кончать. Её крик — приглушённый подушкой, но такой отчаянный, такой громкий, что я чувствую его всем телом. Она дрожит, содрогается, и я чувствую, как её мышцы сжимаются вокруг меня волнами — раз за разом, выжимая, забирая, благодарные.

Я смотрю на неё и не могу оторваться. На то, как 

по её спине пробегают судороги, как светлые волосы прилипают к влажной коже, как она замирает на пике, а потом обмякает, тяжело дыша. Но я не останавливаюсь — я чувствую, что сам на пределе.

И когда она, ещё не пришедшая в себя, снова подаётся назад, принимая меня, я понимаю, что больше не могу сдерживаться. Я вхожу в неё до упора, прижимаюсь к её ягодицам, чувствуя, как жар её тела передаётся мне.

Я чувствую, как внутри неё что-то меняется. Сначала просто тепло — глубже, плотнее, чем было. Потом мышцы начинают пульсировать вокруг, ритмично, сильно, выжимая. И я перестаю дышать.

Толчки приходят сами — я их не считаю, не контролирую. Просто чувствую, как внизу живота отпускает.

Она замирает подо мной — ни звука, ни движения. Только пальцы, вцепившиеся в подушку, побелели, да спина напряглась, выгнулась ещё сильнее. Я слышу, как изменилось её дыхание — глубокие, редкие вдохи, будто она боится спугнуть этот момент. Она принимает. Вбирает. Держит в себе.

Когда пульсация стихает, я утыкаюсь лицом ей в спину. Кожа мокрая, горячая, солёная на языке. Подо мной всё ещё вздрагивает, но уже затихая, как вода после шторма. Внутри неё пульсирует — реже, мягче, словно прощаясь.

В комнате тихо. Только наше дыхание, далёкий шум машин за окном, да редкие удары сердца, которые постепенно возвращаются в норму. Ночь за окном начинает светлеть, но до утра ещё далеко.

Боже,  — выдыхает она, наконец:  — Что это было?

Я не отвечаю. Только целую её между лопаток, чувствуя солоноватый вкус её кожи, и медленно выхожу. Из неё сразу вытекает тёплая струйка — я чувствую это бёдрами, чувствую, как она стекает по её ноге, смешиваясь с её соками, капает на простыню.

Мы валимся рядом, переплетённые, мокрые, обессиленные. Тина поворачивается ко мне, кладёт голову мне на грудь. Её волосы пахнут потом, духами и сексом. Она проводит пальцем по моему животу, лениво, расслабленно.

— Теперь верю,  — шепчет она, довольно:  — Что в Москве ты мне не изменял.

Я смотрю в потолок и чувствую, как на губах сама собой расползается улыбка. Вспоминаю Алёну и Леру, их шапки с помпонами и две тысячи на такси. Вспоминаю Соню с зелёными глазами, её хрипотцу и стодолларовую купюру, спрятанную в карман джинсов. Вспоминаю Олин танец, Алинины раскосые глаза... И почему-то вместо стыда или страха — только тихое, тёплое удовлетворение. Как будто все эти женщины, все эти ночи были не изменой, а частью пути, который привёл меня сюда, в эту постель, к ней.

Я глажу Тину по голове, вдыхаю запах её волос и ничего не отвечаю. Только улыбаюсь в сторону, пока она не видит.

•  •  •

Такси мягко затормозило у её дома. Тина чмокнула меня в щёку, легко, почти невесомо, и, бросив на прощание «пока, Стас», выскользнула из машины. Я смотрел, как она идёт к подъезду — в джинсах, в своей курточке, с пакетом, где лежали духи. На ходу она обернулась, помахала рукой и скрылась за дверью.

Я усмехнулся. Никаких долгих прощаний, никаких обещаний перезвонить — всё 

как всегда. Лёгкая, свободная, моя Тина.

Такси тронулось, и я назвал свой адрес. В голове прокручивалась эта ночь — и та, другая, что была до неё. Москва, Володя, Соня, Алёна с Лерой, Оля, Алина... и Тина, финальный аккорд этого безумного марафона. Ирония судьбы: чем больше я ей изменял, тем сильнее хотел её саму.

Вон и окна нашей квартиры — обычные, светлые сейчас. Жена, наверное, по дому хлопочет, не ждёт, конечно, но обрадуется. Я люблю возвращаться без лишних расспросов, без суеты. Так спокойнее.

В сумке лежат духи из Dutу Frее. Хороший подарок. Кстати, Тине такие же купил — чтобы запах не выдал, если вдруг решит надушиться при встрече. А если жена унюхает на мне этот аромат раньше, чем я вручу коробочку, скажу, что в магазине тестировал, на кожу брызнули — обычное дело. Мелочь, а предусмотрительность никогда не лишняя.

Я убрал коробочку обратно, поправил сумку на плече. Главное — не перепутать, кому что говорить. Впрочем, с этим я уже научился справляться. Годы тренировок, можно сказать.

Такси остановилось у дома. Я расплатился, вышел, вдохнул свежий рижский воздух и направился к двери.

Игра продолжается. Дома жена, впереди — новый день и новые роли. А я чувствовал себя так, будто московский марафон не вымотал, а подзарядил меня энергией на полгода вперёд.

Так что хватит на всех.