Данечка (Моя первая секс учительница) Часть первая

Деревня была ни большой, ни маленькой: так, дворов сто шестьдесят осталось. Из развлечений — только телевизор да гулянки, которые мужиков губили, а бабам — хоть бы что: песни поорут, задами покрутят, постучат каблуками с задором, а на другой день снова за работу.

Когда колхоз, с лёгкой руки московских комсомольцев, прошедших переподготовку в США, окончательно загубили, удержать мужиков от пьянки стало совсем трудно. Казалось: всё — сняли колхозное ярмо, работай свободно, картошку с брюквой выращивай на радость свиньям или козий сыр производи с маркой «Козликин». Ан нет, так не получилось, потому как «работай свободно», сыр «Козликин» и тому подобное — это теория; так только глупые московские комсомольцы могли думать, хотя, как выяснилось позже, они думали только о приумножении своих капиталов. Винить их нельзя: понятно, что, когда зарплата вдруг с двухсот советских рублей подскакивает до двадцати тысяч американских долларов и много выше, думать о стране и о народе уже просто невозможно.

А раньше о мужиках кто только не думал: и партия, и райком, и сельсовет, и передача «Сельский час», и бригадир Козликин. И разом, без предупреждения, все селяне осиротели. Вот — сиротство к пьянке и ведёт.

Какой сыр марки «Козликин»! Они в Москве и не знают, что помер Козликин скоропостижно, когда ему за сорок перевалило, а уважаемым человеком был в колхозе. И жена его, Валентина Александровна, бывшая начальница колхозной бухгалтерии, тоже пользовалась уважением всего деревенского сообщества, хотя везде есть завистники и злые на язык люди. Но с разрушением колхоза, вроде, и завидовать стало некому. Вот — всё порушили, и бухгалтерии уже давно нет, а к Валентине Александровне осталось почтительное отношение.

Она жила одна, через четыре дома от Савенковых. Два её сына устроились в областном центре, приезжали летом, если получалось. А Валентина Александровна, крупная, подвижная, энергичная, была в самой бабьей поре – сорок пять исполнилось – тихо плакала по ночам, чего, конечно, никто не знал, да всем и своих слёз хватало. Плакала, что Козликина рядом нет. Особого толка от него в последние годы не было, но хоть иногда придавит в койке – и то легче. Теперь и этого нет. Баб в деревне в два раза больше, чем мужиков, вернее, тех, кто штаны носит.

Да ладно – эти слёзы. Плакали бабы на Руси и плакать будут.

Вот, кажется, деревенька – ничего особенного: солнце всходит и заходит, то снег упадёт, то цветочки головками качают, а бывает и корова сдохнет или супруги подерутся, но это всё события известные, видимые. Есть и другие деревенские события, которые никому не известны, которых как бы и не было. И даже предположить, что эти неизвестные события имели место, невозможно. Конечно, тайных происшествий в районном центре или в столице гораздо больше, чем в отдалённой деревушке, но насколько больше – неизвестно. Поскольку тайны есть тайны, их по пальцам не пересчитаешь.

Иногда определённое событие или происшествие становятся тайной одного человека. Это самые надёжные тайны. Часто появляются тайны, известные только двоим. Ну а та тайна, которую хранят трое или больше людей, как правило, быстро перестаёт быть тайной.

Многого мы не знаем, да и знать особо не хотим. Но было одно невероятное событие, оставшееся тайной, на улице Ельцовской, где проживала Валентина Александровна, всё семейство Савенковых и много других людей. Рассказывать тайны – дело дурное, это как предательство. А куда деваться, если ты писатель-сочинитель?

Весной это случилось. Уже снег сошёл, а солнце весёленьким стало, везде заглядывает, призывает всё живое любиться-плодиться. Травка, новая, шелковистая, повылазила на свет божий. Хорошо!

Хорошо-то хорошо, да у Козликиной в горнице одна половица проваливаться стала. Хотела сама там, в подполье, стойку упорную подбить, а уже тяжёлая стала, неповоротливая. Не для бабы такая работа, это для молодого худого мужика с крепкими руками. Попросила Даню Савенкова зайти, помочь. Он старательный, рукастый, ничем дурным не занимается, да у них всё семейство такое. Старший, Колька, вон, в институте учится. Даня хорошо школу заканчивает, а потом – к брату.

— Валентина Александровна, нет вопросов, сегодня зайду, так – после шести, — с доброжелательной улыбкой ответил Богдан, которого все звали Даней, что больше соответствовало его характеру: беззлобному, мягкому.

— Да я, Данечка, расплачусь, там работа трудная, сама пробовала, да не могу, — благодарно проговорила женщина.

— Ну вот ещё, скажите, тётя Валь, я же по-соседски, — ещё раз улыбнулся парнишка.

Он пришёл, когда стало смеркаться. Принёс обрезок брёвнышка длиной около метра, который оставил в сенях. Затем снял короткую лёгкую курточку и спустился с молотком и фонариком в неглубокий погреб по крутой лестнице, на которой было всего-то пять ступенек. Лаз в погреб располагался в кухоньке. Парень крикнул снизу:

— Валентина Александровна, ногой надавите на половицу.

Из погреба послышался стук, а потом новый приказ молодого ремонтника:

— Тётя Валь, надо метр-мерку снять, принесите.

— Щас, щас, — ответила женщина, зашла в спальню, где стояла швейная машина, достала старый клеёнчатый метр, подошла к лазу погреба и присела на самом краю. Крикнула в темноту, где двигались лучики света от фонарика:

— На, Даня!

Погреб был небольшим, узким, мелким. Скоро появилась голова парнишки.

Женщины — народ сложный. Мы знаем, что они способны на осознанные провокации, но бывают и случайные провокации. Когда Богдан поднял голову, перед его глазами открылась фантастическая картина: в воздухе, немного выше уровня его головы, повис широкий зад низко присевшей женщины, обтянутый белыми панталонами, толстые ляжки были широко раздвинуты, а между ними располагался крупный белый продолговатый батончик. Всё это богатство было выставлено на обозрение ремонтника. Коротенький халат Валентины Александровны открывал взору потрясённого пацана вид, от которого неподготовленному мужчине можно сойти с ума. Богдан так растерялся, что в упор смотрел на невозможную женскую красоту, которая располагалась в полуметре от его лица, не чувствуя смущения, ощущая только восторг и страх. Откуда-то снова донеслось:

— На, Даня.

Белые ляжки присевшей женщины стали раздвигаться ещё шире, между ними появилась рука Козликиной. Валентина Александровна, склоняясь, протягивала розовый рулончик метра парню, приговаривая:

— Ну, чё, Даня, на, возьми.

Он, находясь в состоянии глубокого гипноза, протянул раскрытую грязную ладонь в сторону белого загадочного бугра, а соседка вложила в ладонь пацана измерительный инструмент.

Женщина видела, как тряслись губы потрясённого юноши и дрожала рука, когда он взял рулончик и исчез в погребе.

Если это была провокация, то незапланированная, спонтанная. Такое краткое умопомрачение бывает у простодушных, зрелых, одиноких женщин. Им хочется так много отдать, время уходит, а отдать-то некому. И всё-таки, слово «провокация» в данном случае не очень подходит, скорее это была проверка женских чар. Теми красотами, которые были продемонстрированы Данечке, уже несколько лет никто не наслаждался. А может, мои чары уже и не действуют? Задаётся женщина этим вопросом, думает, переживает. Действие чар проверяется только экспериментальным путём. Без участия мужчины их проверка невозможна. Когда переживание женщины достигает определённого предела, для участия в эксперименте может быть выбран почти любой, даже самый неподходящий мужчина, даже вот такой молодой парнишка, как Богдан.

Пацан исчез в подполье, только нервные лучики фонарика прыгали в глубине, выдавая глубокое потрясение юноши. Через несколько минут он с опаской высунул голову из лаза. Хозяйка, как ни в чём не бывало, сидела за столом и пила чай с вареньем. Её лицо и шея были покрыты красными пятнами: всё-таки, это совсем не просто пойти на такой отчаянно-смелый поступок. Сердечко доброй женщины, измученной одиночеством, прыгало, а чашечка с чаем подрагивала.

— Короткая стойка, надо метр двадцать, я завтра по мерке отпилю и поставлю, сегодня не получится, — торопливо сказал Даня, вылезая из подполья и прижимая фонарик к низу своего живота.

— Поставь, Данечка, поставь. А может, просто, палку крепкую? — сказала, по бабьей глупости, Валентина Александровна, бросив взгляд на фонарик, которым парнишка пытался прикрыть образовавшуюся горку на тонких спортивных штанах. — Сладкое будешь?

— Спасибо, тёть Валь, потом, до свидания, — глухим расстроенным голосом скороговоркой произнёс парень, положил на стол фонарик и метр, быстро развернулся и выскочил из дома.

— Да ты не расстраивайся, миленький, завтра всё сделаем, — крикнула ему вслед женщина.

Козликина быстро подошла к окну и через тюлевую занавеску видела, как рослый парень соскочил с крыльца и пошёл к калитке, закрывая ладонью конус внизу своего живота.

— Бедненький, — пожалела Валентина Александровна соседа, — теперь будет мучиться всю ночь. А мне, старой дуре, каково?

Странно, но стыда она не чувствовала. Возбуждение — да, так как эксперимент прошёл удачно, чары сработали, а это подарило чувство женской полноценности. Быть желанной — это главная мечта каждой женщины. И блуд, и любовь появились только для осуществления этой главной женской мечты.

Удачный спонтанный эксперимент дурманил голову Валентины Александровны. Она увидела, как красивый молодой человек был глубоко взволнован, как в нём проснулась мужская страсть, которая, конечно, не могла найти выхода, поскольку — неопытен, а её, бывшего колхозного главбуха, Богдан воспринимал только как здоровую, уважаемую всеми, доброжелательную тётку с приятными чертами лица. Да, после увиденного в нём будет кипеть тайная страсть, но он никогда её ни о чём не попросит. Это Козликина хорошо понимала. Проводив взглядом парнишку, она достала початую бутылку водки, выпила подряд две рюмки и стала немного успокаиваться.

— Ко мне не прилипнет. Я честная, все знают, — стала бормотать Валентина Александровна, хмелея, что-то обдумывая. — Вон сколько лет терплю.

Быстро стало темнеть за окнами. Телевизор она включать не стала. Что там увидишь? Каждый вечер на телевизионном небосводе зажигались, всем надоевшие, московские эстрадные звёзды, которые меняли любовников, любовниц, жён, мужей, хвастали своим распутством и богатством, насмехаясь над убогим существованием российского народа.

— Тётя Валь, тётя Валь, — опьянев, передразнивала Даню бывший главбух, уже устраиваясь в кровати, — а вон как захотел её, эту тётю Валю, аж затрясло.

Она уснула с улыбкой на губах, почти счастливой.

Ночью проснулась от сладкого стука в груди и жара в животе. Подумала: «Надо бы одеяло полегче, зима-то прошла». Откинула пуховое лёгкое одеяло, чтобы остыть, стала гладить ещё молодые бёдра и буйно заросшую промежность, приговаривая: «Дурочка лохматая, вот отдам тебя молоденькому, узнаешь тогда…» Подобные ночные угрозы действуют на дурочек возбуждающе: стало сладко стучать и в груди, и в голове, а жар заполнил всё тело зрелой женщины, которая, как почти все бабы, много чего могла с пьяных глаз наговорить и наделать.

Парнишке было сложнее: он первый раз в жизни столкнулся с неожиданной смелостью или, может быть, необдуманной, озорной шалостью взрослой женщины, которая не могла быть предметом его сексуальных фантазий. Тем не менее, всю ночь над ним низко проплывали большие белые кучевые облака, повторявшие выпуклости зада тёти Вали Козликиной. Мальчишка протягивал к облаку руку, она проваливалась в белой пустоте, потом наплывало такое же новое облако, и всё повторялось, а с неба слышался добрый женский голос: «На, Даня».

Наступило субботнее утро. А в деревне – хоть суббота, хоть вторник, всегда работы полно. Валентина Александровна как-то механически, с серьёзным, напряжённым лицом, выполняла все обязанности по хозяйству, а к вечеру, когда освободилась от привычных забот, почувствовала пустоту в душе, усталость, безразличие ко всей этой однообразной жизни. Это состояние благородные дамы называли когда-то сплином, хотя любая деревенская баба знает, что это обычная тоска, которая приходит, когда нет полноценной плотской любви. Козликина умела бороться с этим состоянием: рюмка водки значительно уменьшала активность микробов, ответственных за настроение. Она привычно потянулась к шкафчику, достала бутылку, но налила водку не в рюмку, а в стакан – так, граммов сто пятьдесят. Потом сказала себе:

— Испугался, не придёт. — Помолчала, чувствуя приятное, лёгкое жжение в животе, повертела стакан в руке, добавила: — А вдруг придёт? Хотел ведь.

Козликина вдруг засуетилась, сунула в рот мятную жвачку, хранившуюся в вазочке рядом с водкой. Наполнила таз водой, скинула рабочее одеяние, стала плескаться. Надела вчерашний короткий, легкомысленный халатик, критически посмотрела на белые большие панталоны, лежавшие на низкой табуретке, затем стала рыться в старомодном комоде. Разочарованно хлопнув выдвижной полкой, женщина подошла к зеркалу и густо покрыла губы яркой помадой. Хотела ещё глаза подкрасить, как она это обычно делала, когда в магазин ходила или в районный центр ездила, но не успела: во дворе появился Богдан с новой стойкой под мышкой, а кобель Валет и не гавкнул – стоит, хвостом виляет, мол, проходите, пожалуйста, ждём-не дождёмся, у нас мужиков нету, помощь примем с благодарностью.

А хозяйка, не успевшая из-за этой водки, наверное, толком одеться и толком накраситься, выплюнула пахучую жвачку, вышла встречать гостя, брызнув духами на свою захмелевшую голову. Улыбнулась пацану открыто, но как-то тревожно, а он глаза опустил и протопал к лазу погреба, пробубнив:

— Здрасьте, тёть Валь, вот по мерке стойку принёс.

— Молодец, миленький, я-то забоялась: думала, может, чё не понравилось вчера, да не придёшь ты. А кто кроме тебя эту стойку засунет? Тесно там, только тебе под силу, — запричитала баба, одёргивая дурацкий, цветастый халатик с кружевами, который она называла пеньюаром.

— Ну Вы скажете тоже, всё понравилось, — краснея, произнёс Богдан, спускаясь в подполье.

Этот ответ приободрил соседку: парень, кажется, сказал ей комплимент. А много ли надо такой непритязательной женщине? Она уже и рада, улыбается, кричит:

— Даня, получается? Засунул?

— Подложку надо подбить, чтобы стояло, — ответил ремонтник, и из погреба донёсся стук.

— Может, что подать, Даня? — спросила Козликина.

В погребе стало тихо. Тишина продолжалась несколько секунд, потом донеслось:

— Ага, это… метр.

Когда показалась голова парнишки с красивым, густым, светло-русым волосом, Валентина Александровна, как вчера, низко присела на край лаза, расставив согнутые в коленях ноги. В ладони она держала кирпичного цвета рулончик. Но метра пацан не увидел. Перед его лицом находился вчерашний батончик, который, оказывается, был сделан из тёмного теста. Потрясённый юноша замер, губы его затряслись, он, ухватившись за лестницу, выдавил из себя:

— Уже не надо.

Добрая женщина, протянув ему руку, сказала:

— Тогда вылезай, давай помогу, а то совсем оробел. Что, бабьих кунок ещё не видал?

— Нет… это… всё… пойду, — как в лихорадке, произнёс Богдан, вытирая сухие губы трясущейся рукой.

— Ну прям, что, тётя Валя, бессердечная совсем? Как тебя в таком состоянии отпущу? Пойдём, миленький, пойдём, не бойся, — с грустью и доброй улыбкой произнесла Валентина Александровна, взяла Даню за руку и повела его, как маленького послушного мальчика, в свою полутёмную спаленку, так как ставни на окошке были прикрыты. — Успокоишься немного тут, приляжешь, не бойся.

За ними сама захлопнулась хлипкая дверка спальни, а женщина что-то там, за дверью, ещё несколько минут тихим, ровным голосом завораживающе говорила, будто напевала, наверное, это была песня собственного сочинения.

Мы не знаем, что происходило в спаленке, так как дверь была сделана покойным Козликиным из толстого фанерного листа, покрашенного в голубой цвет. Но Валет, сидя под окошком спальни, слышал, как в спальне, после тихого, завораживающего лепета хозяйки, наступила сначала тишина, а потом стон:

— Ой, какой… Ой, какой…

Эта фраза обрывалась. Валентина Александровна никак не могла её договорить, будто удавка перехватывала горло. Но, вероятно, женщина хотела сообщить что-то важное, поэтому она снова произносила то ли с тихим испугом, то ли с тихим восторгом начало фразы: «Ой, какой…»

Валет ждал продолжения этой таинственной фразы, но вместо этого он услышал нарастающий ритмичный скрип и совсем бессвязный лепет пьяной хозяйки. Иногда слышались неясные слова: «Ой, глубоко… Даня… глубоко… тише». Эти слова произносились страдальчески, поэтому пёс на всякий случай гавкнул — а вдруг хозяйку действительно там мучают.

Подозрения Валета подтвердились: он услышал глухие шлепки. Вероятно, этот соседский пацан решил за что-то наказать Валентину Александровну, которая вместо того чтобы выгнать Богдана, принимала страдания и сбивчиво, задыхаясь, шептала: «Тише… я отвыкла… ой, глубо…». А в чём провинилась хорошая добросердечная женщина, которая жила одиноко и праведно, пёс, конечно, не знал. Ему было уже четыре года, и все эти четыре года он прожил на дворе Козликиной, но ничего подобного никогда из спальни хозяйки не доносилось.

Шлепки участились, они становились всё звонче. Бывшая начальница бухгалтерии стала жалобно хныкать и, как маленькая глупышка, только начинающая разговаривать, хрипло выдыхала иногда: «Мамочки… мамочки…». К кому она обращалась — было неясно. Мамочку свою Козликина уже давным-давно схоронила, а сама недавно уже молодой бабушкой стала. Да, недаром говорят, что баб не понять.

Валет что-то подобное уже слышал: так подвывала весной Белка, длинноногая рыжая сучка с соседней улицы, которая сидела весь год на цепи, а бездушные хозяева не отпускали её побегать, развеяться, потусить с другими собачками. Так это – сука Белка, ей и выть, и хрипеть на цепи позволительно, у неё инстинкты, а зачем женщина, уважаемая в селе, затеяла такое в собственной спальне? Зачем сопляку поддалась, он её как хочет, так и шлёпает, а она только: «Ай-ай, ой-ой», совсем измучилась, уже мамочку на помощь звала.

«Сиди вот так, маракуй, прислушивайся – эх, судьба собачья. Куда деться? Можно, конечно, сбежать, да от такой доброй женщины какой дурак побежит? » – думал Валет, приподнимал уши и клялся, что, если хозяйка выйдет живой из дома, кинется к её ногам, оближет коленки, застучит радостно по деревянному настилу у крыльца хвостом, чтобы хоть какую-то радость ей принести после всего этого мучения, которое с ней, бедной, приключилось.

Но надежда пса увидеть любимую хозяйку в здравии стала иссякать, так как Валентина Александровна заверещала чужим детским голосом и захлебнулась, пролепетав последнее слово в своей жизни: «Миленький». Валет знал, что это она обратилась к нему. Стало совсем грустно. Как жить в этом подлом мире? «Придушил, как пить дать, придушил, – мелькнуло в голове Валета. – И зачем природа мне такой хороший слух подарила? Только переживания от него».

Траур Валета длился недолго. Козликина неожиданно ожила, послышался её безвольный ласковый охрипший голос:

– Хватит, Данечка, умотал, спасибо, миленький.

Это была просьба-приказание. Да кто же таким голосом приказывает!

— Ещё маленько, ну что Вы, тёть Валя, — послышался дрожащий голос молоденького мужика, которого Валет так неуважительно назвал сопляком.

Из спальни донёсся шорох, как будто те двое затеяли в постели борьбу.

— Настырный, настырный, — зашептала Валентина Александровна. — Так понравилось? Да, миленький?

— Ага, — проглатывая слюни, произнёс сосед.

— Всю душу до глубины растребушил, господи, как будто девкой снова стала, всё внутри трепещет, — запричитала Козликина. — Сроду такого не было.

Снова послышались поцелуи, стоны. Даня со сбитым дыханием снова вышел на беговую дорожку, а Валету оставалось только одно: слушать и вертеть дурной головой. Дошло и до него, что любовь у хозяйки. Вон как, оказывается, любятся люди: до предсмертного стона, до помрачения разума, до удушения, до остановки сердца. Добрая душа у Валентины Александровны, а пацану удалось до самой глубины её души добраться. Кто б мог подумать!

То, что у Козликиной душа добрая и большая, знали все. Хотя, вроде, она её на выставке не демонстрировала, не старалась всем её показывать: вот, мол, какая она у меня, но народ чувствует, что и как, редко ошибается. Про неё никто дурного слова не скажет. А на вид — обычная баба средних лет: приземистая, с круглыми плечами и отяжелевшей грудью, но сноровистая, а ноги — коротенькие, крепенькие, толстенькие, как у лошадки монгольской. Да, миловидная, особенно, если накрасится, и фигура у соседки такая, какая мужикам нравится. Природа создавала Валентину Александровну для рождения детей, для физической работы, но и смекалкой не обделила — не каждая деревенская дура бухгалтерское дело освоит.

А теперь, неожиданно, поздно, открылся у женщины новый талант — талант любви. Скорее всего, этот талант таился в бывшем главном бухгалтере, но скучный Козликин не смог его открыть и развить. Талантливой может стать самая последняя дура, если ею восхищаться, дрожать от прикосновений, задыхаться от счастья обладания женскими сокровищами. Всё это случилось с неопытным пацаном. И не случайно Богдан провёл два счастливых часа в спальне Валентины Александровны, отдав все свои силы плотской любви. Талант любви проснулся и в нём. Это бывает всегда, когда женщина откровенна в постели, когда она не сдерживает свои чувства, не обременена комплексами и не смотрит на себя со стороны, контролируя своё поведение. Такая внутренняя свобода появляется чаще у зрелых женщин, особенно когда любовь приходит случайно, когда ни он, ни она не несут ответственности за совместное будущее, которого и быть-то не может.

Произошедшее люди недобрые и завистливые назвали бы блудом, развратом. Но эти два часа между двумя людьми царило согласие, не было грубости, насилия, а счастье присутствовало. Они, одаривая любовью друг друга, помогали друг другу. В их поведении не было эгоизма, поэтому Богдан уходил окрылённым, уверенным, что он осчастливил зрелую добропорядочную женщину, а Валентина Александровна, потрясённая глубиной пережитых чувств, была убеждена, что ей удалось осчастливить молодого умного паренька. Это так и было. Ни она, ни он не могли поверить в случившееся, так как в груди женщины и в груди парня ещё ворочалась раскалённая лава совсем новых ощущений. Постепенно эта лава застынет, но память будет эту каменную массу иногда размягчать и возвращать невозвратное в виде чудесных картин, фантастических звуков и слов. Поэтому мудрые люди и призывают коллекционировать впечатления, а не денежные знаки.

2004 год.