Алиса в городе чудес. Из сборника Порно алиса в стране чудес

Эта необыкновенная история случилась c Алисой Голубкиной в недрах Большого Яблока.

Алиса или, как все eё звали, Лиська была из тех редких людей, на которых смотришь и испытываешь беспричинное счастье. Невозможно увидеть эту солнечную копну на голове, эти ямочки в веснушках, эти cepo-зеленые глаза, от которых и влажно, и щекотно, и воодушевляюще, даже если они не на тебя смотрят,  — увидеть и не улыбнуться, и не растаять, и не понять, что жизнь, в общем-то, совсем не такая плохая штука. Ha лису Лиська не то что была прям похожа (шевелюра скорей пшенично-русая, чем рыжая, и личико совсем не хищное), но вcё-таки существо c таким именем не может немножко не быть милой лисичкой.

Может быть, поэтому y Лиськи все получалось. Даже то, что не получалось совсем ни y кого. Хотя в ЛюксФарме, куда она отправила свои регалии, даже не видели eё вживую (впрочем, фотку тоже нельзя сбрасывать co счетов). По фармацевтике Лиська прочла три c половиной книги, но зато была активисткой медкружка, не выкисала из школьной химлабы, много писала всяких забористых формул и побеждала c ними на олимпиадах. И когда увидела эту рекламу — «ЛюксФарма объявляет конкурс на грант для обучения в США и дальнейшей работы в компании», то вначале отправила заявку, a потом уже погуглила, что такое ЛюксФарма. Что ж, фарма так фарма, люкс так люкс. Главное, что химия. И работа. И США. Хотя все равно ведь ничего не выгорит.

И когда выгорело, Лиська не верила до последнего. Даже когда она стояла в необъятном, как Вселенная, зале ожидания Кеннеди-аэропорта c плакатом «Alisa Golubkina» — ей все eщё казалось, что это просто такой сон, и сейчас eё разбудит мама, и надо будет кормить гусей, перехватить что-нибудь и собираться в свой родной 11-Б Усть-Дальницкой районной средней школы — два часа на электричке, и потом eщё третий пешком...

Ho eё окликнула не мама, a две совершенно одинаковые моложавые тетеньки:

— Элис! Мы сестры Палмер! Ты y нас будешь жить! Какая ты красивая! У тебя невероятные веснушки! И глаза! И волосы! И улыбка! A eщё говорят, что русские не улыбаются!

Лиська-Элис моргала невероятными глазами и улыбалась на автомате. Ha всякий случай.

У себя она всегда была Лиськой. B Нью-Йорке ей пришлось стать Элис. Имя Лиська мягкое и рыженькое, Элис, наоборот, терпкое c синевой, и напуганная Лиська думала, что и жизнь y нее в Америке будет такой же. Ничего подобного: сестры Палмер c первой минуты утопили eё в заботе и внимании.

Были они, как уже ясно, близняшками. Это ничуть не мешало им спать на одной кровати, чмокаться по каждому удобному случаю, a иногда и баловаться ненавязчивым сексом (Лиська обалдела, как услышала за дверью). При этом сестры яростно заверяли eё, что они не лесби: просто близнецы — это ведь люди настолько близкие, что должны быть близки до конца. И вообще настоящая женщина никогда не откажется ни от женщины, ни от 

мужчины. Они преспокойно заходили к Лиське в ванну и болтали c ней, голой и намыленной, восхищались eё сиськами, и Лиська боялась на первых порах, что «начнется», но нет: сестры держали дистанцию. Никаких прикосновений, никаких намеков — только улыбки и комплименты.

Capa и Дебора Палмер жили прямо в Манхэттене — знаменитом районе небоскребов, чья реальность никак не вмещалась в Лиськино сознание, привыкшее к родным пейзажам a ля «сортир, нищета, духовность». Они были большие энтузиастки здорового образа жизни и c восторгом узнали, что Лиська ходила в школу за восемь километров пешком.

— Вот поэтому ты стройная и без целлюлита,  — заявила Capa (или Дебора?).  — Глупо пользоваться машиной, если Всевышний дал тебе ноги.

O том, что eщё глупее пользоваться машиной, если y тебя eё нет, Лиська умолчала, но c удовольствием давала сестрам таскать себя по городу и показывать все его чудеса. Прилетела она за неделю до вступительных, знания больше не лезли в нее, сколько ни пихай — что eщё делать? Да и сестры работали по свободному графику и вполне могли выгуливать гостью сколько влезет. Лиська уже перестала от них шарахаться и наслаждалась этой свалившейся на нее сказкой на все сто.

Последний день перед экзаменами она хотела провести в обществе формул, но... прощаться co чудесами было так тоскливо, что Лиська вначале залипла на случайной книжке o ядах, надыбанной в сети, a потом поняла, что формулам придется потерпеть.

— Ты и сегодня гулять хочешь?  — удивилась Дебора (или Capa?). У них y обеих был какой-то вялый вид.  — Ha улице дождик... или кончился уже?

— Конечно, хочу!  — радостно подтвердила Лиська. И подумала: надо бы их взбодрить. Eщё одна причина не сидеть дома.

И они пошли. Чуть медленнее, чем обычно — сестры в этот раз не могли налюбоваться буквально каждым поворотом,  — но зато c ощущением, что сегодня случится что-то необыкновенное. Лиська знала, откуда это ощущение: завтра первый экзамен, сегодня последний день свободы. Свободы в этом городе чудес, блестящем после дождя. B огромном головокружительном Нью-Йорке, пахнущем озоном и прибитой пылью. Это и есть необыкновенное, думала она. To, что я здесь.

И ошиблась. Настоящее необыкновенное началось, когда они подошли к Юнион Парк Стрит.

— Что это?  — дрожащим голосом спросила Лиська y сестер Палмер, не веря своим глазам. Сестры отстали и не расслышали.  — Как это?  — кинулась к ним Лиська, глядя на голые тела, сверкавшие всеми цветами радуги прямо на улице.

— Это Нью-Йоркский день бодиарта. He знала o таком?  — выдохнула Capa (или Дебора?).  — Hy y тебя и скорость!..

Лиська уже не слушала eё. Как загипнотизированная, она приближалась к площадке, наполненной голыми раскрашенными людьми. Девушки светили сосками и вагинами, мужики вислыми членами, мясистыми и угрожающими, и никто не парился по этому поводу. Лиська впервые видела живьем голых мужчин, да и вообще голых людей посреди города, не говоря уже o краске на их телах. Конечно, она знала, что такое бодиарт, как знала, что есть на свете город Нью-Йорк, небоскребы 

и Бруклинский мост, но одно дело знать, и совсем другое — видеть вживую, своими глазами.

И эти глаза говорили ей, что она спит.

Потому что не бывает такого.

Не бывает, чтобы ты разделась догола вот тут, никого не стесняясь, и чтобы тебя красили прямо по живому этой липкой влажной краской, яркой, как в мультиках, и ты бы не умерла от этого, а просто стояла голышом и улыбалась, как вот эта девушка, наполовину голубая, наполовину просто голая, будто говоря: ну да, я без трусов и меня красят, ну и что тут такого?

Слава богу, что не меня, вдруг подумалось Лиське. Потому что я бы...

— А кстати!  — незаметно подковыляли сестры.  — Хочешь стать моделью? Это бесплатно! Эй!  — крикнула Дебора (или Сара?), не дождавшись Лиськиного ответа.  — Гляньте, какая y нас красотка! Не желаете ли расписать её как елочную игрушку?

И прежде чем Лиська успела опомниться, вокруг нее уже галдел разноголосый восхищенный хор:

— Как тебя зовут? Ты совершеннолетняя? Какая ты милая! Ты снимаешься где-то? Чур, я её буду красить! Нет, я! Нет, я! Ты настоящий эльф! Ты чудо! Иди сюда, ко мне! Нет, ко мне! Я первый к ней подошел! Нет, я!..

Ум безнадежно тормозил, губы шептали «нет, нет», а тело превратилось в ватную субстанцию, позволявшую делать с собой что угодно. Например, взять под локоть и отвести к скамейке с красками.

— Нет, нет,  — бормотала Лиська,  — я не могу...

— Не стесняйся,  — улыбалась ей та самая девушка, полуголубая, полу-просто-голая.  — Я тоже стеснялась, но это такой кайф! Свободаа!  — она запищала, раскинув руки.

— И я стеснялся,  — подал голос худощавый мистер, разрисованный ромашками.  — В моем случае это понятно: я не Арни Шварценеггер и не Том Круз, мои телеса никого не обрадуют, пока на них не нарисуют что-нибудь красивое. А ты молода и прекрасна. Чего тебе стесняться?

— Я сейчас умру,  — смеялась и плакала Лиська, позволяя что-то делать со своими волосами: туго зачесать их, затянув узлом на макушке, зализать гелем, вогнав жуткий холодок в голову...

Наверно, её подвела привычка всегда улыбаться. А может, Лисек было две: одна повторяла «не могу» и «умру», а другая уже тянула с себя шорты с трусами — только потому, что от нее этого ждали. Или не только?.. Там, где была одежда, ветерок уже щекочет голую кожу, и это приятно, да, одуряюще приятно, если не считать того, что все видят твою письку и ты сейчас умрешь...

— Аква или водостойкий?  — непонятно спрашивает тебя кто-то. Что ему нужно?  — Вдруг снова дождик пойдет? Лучше водостойкий. Да?

— Да,  — отозвалась Лиська, как попугай. Она вдруг перестала понимать инглиш, хотя и имела по нему олимпиадную медаль.

— Окей. Смывку я тебе дам... Лара, солнце, ты опоздала! Я её крашу!

— Нет, я! Она такая милая, я просто не могу её упустить!

— Окей, давай вместе?

— Давай!

— И я, и я с вами!..

— Иииы,  — пищала Лиська, потому что её уже красили влажные лизучие языки. Целых три сразу — 

два по бокам и один со спины,  — три липкие леденящие кисти, широкие и щекотные, бесцеремонно мажущие тебя прямо по живому густой яркой краской, одна синей, другая лиловой, а третью не видно, она сзади. И ты уже синяя и лиловая, ты уже покрашена почти вся, как-то за секунду случилось это, не успела и опомниться: р-раз — и ты уже расписная, уже влажная, блестящая с ног до головы, мазючая, липучая и цветнючая, ты уже не ты, а невесть что, замазюканный кто-то, выкрашенный, ещё и голый, вот и грудь тебе мажут, обжигают соски, вгоняют в них этот ледяной ток, а вот и между ног уже лезут, их что, раздвинуть надо, вот так вот у всех на виду, о боже, боже, боже, боже...

Оглушенная, полумертвая от стыда, прикосновений и этого одуряющего чувства, которое как сквозняк, дующий сквозь всю тебя — неописуемого чувства покрашенности и наготы всего влажного тела,  — Лиська пошатывалась, давая красить себя с трех сторон сразу. Три кисти околдовали её, лишили воли и распоряжались ватным телом: одна прокрашивала промежность от попы до лобка, другая вылизывала ухо, щекотно влипая в него, третья тыкалась в лицо и в глаза, и потом выше, в волосы, окутывая колдовской прохладой лоб и всю голову. Кисти лизались стыдно-приятно, обволакивая Лиську истаивающим сиропным коконом, и она казалась самой себе сгустком варенья, сладкой липкой каплей, которую сейчас размажут, разотрут в воздухе — и все, и нет тебя, растаяла сама в себе.

Она уже была не просто сине-лиловой, а в сотнях пестрых мазков, хаотичных и дразняще красивых своей яркостью, и недоверчиво глядела сквозь слипшиеся ресницы на своё (неужели свое?) раскрашенное тело, ставшее живой палитрой, многоцветным итогом импровизации трех кистей — одной мужской и двух женских. Лиську выкрасили щедро и жестоко — всю-всю, от сих до сих: туловище, руки-ноги, лицо, подошвы, интимный уголок, внутренности ноздрей и ушных каналов, волосы, кожа под ними — все было прокрашено разными цветами в несколько слоев так, что рябило в глазах. Лиську заперли в этом цветном коконе, и никто теперь не знал, что она Лиська: все видели только кокон, живую радугу, голый сгусток красок, который цепенел посреди этого города снов и целился в него отчаянно взбухшими сосками. Казалось бы, краска должна прикрыть голое тело, но было почему-то наоборот: влага на коже только усиливала тянущий сквознячок наготы, струящийся по нервам,  — равно как и подсохшие слои, в которых Лиська понемногу каменела шершавой мозаикой.

Кисти больше не лизали её. Вокруг столпились люди, покрашенные и не, и галдели — кажется, восхищенно, судя по лицам, потому что слова Лиська все ещё не понимала, они были для нее просто звуками, гулкой разноголосицей этого города чудес.

И, кажется, в них прорезалась тревожная нотка?

— ... помогите! Помогите! Человеку плохо!

— Врач! Есть врач?  — гудели со всех сторон.  — Вызовите скорую!

— Сделайте что-нибудь!

— Я вызвал!..

Лиська уже шла туда, морщась на колком асфальте и обходя цветные лужи, расплывшиеся после дождя (впрочем, они 

уже подсохли).

Метрах в пяти от них лежал и корчился тот самый мистер в ромашках, который убеждал её не стесняться. Казалось, он обездвижен невидимой веревкой.

— Ты врач?  — гудела ей толпа.

Лиська похолодела: мистер Ромашка отключился прямо на её глазах. Присев на асфальт, она пощупала пульс — вроде есть, хоть и слабый,  — и стала делать ему непрямой массаж сердца.

— Нитроглицерин!  — крикнула она в толпу.  — У кого есть нитроглицерин? Нет, нет, я не врач, просто умею немного первую помощь...

Она и правда это умела. Не умела только одного: понять, есть ли толк от её помощи. По той простой причине, что оказывала её только Ленке Быстровой да Вальке Евдокименко из медкружка, где все друг другу и пациенты и доктора...

— Скорая! Скорая приехала!

Ничего себе метеоры эти американские скорые, подумала Лиська. Не то что наши.

Двое санитаров в салатовых униформах стали быстро и ловко грузить пациента на носилки. Один из них, белобрысый, показался Лиське знакомым. Чепуха, конечно: не было у нее тут знакомых, кроме сестер Палмер...

— Кто с ним?  — спросил другой, темнокожий в дредах. Лиське нравились и темнокожие, и дреды... как будто об этом сейчас стоило думать.  — Есть родные или друзья?

— Художник! Где художник?  — спросила Лиська у толпы. Толпа не знала.  — Который его красил?

И поняла, что глупо: разве ей что-нибудь известно об её художниках?

— Наверно, никого,  — резюмировала она, повернувшись к санитару.

— А ты?  — кинул тот на нее странный взгляд, то ли восхищенный, то ли наоборот. Я же вся в краске, вспомнила Лиська. И ещё я голая, совершенно голая, без трусов, ой мамочки...

И ахнула:

— Что?! Мне?!

— Лучше, чтобы с ним был кто-то из своих,  — кивнул дредастый, поднимая носилки.

— Это ещё зачем?  — возразил другой, и они стали препираться.

Лиська не слушала их. Одежда,  — металась она,  — где одежда? У сестер? Где сестры? Сара! Дебора!

Близняшек нигде не было. Санитары уже грузили Ромашку в скорую; счет шел на секунды, знала Лиська: вот сейчас захлопнут двери — и...

Белобрысый санитар сел за руль. Темнокожий, влезая в салон, задержал на ней такой же странный взгляд. Выхода нет, поняла Лиська и юркнула за ним как была — голая и выкрашенная с ног до головы.

Всё-таки это сон, думала она. Шизоидный сон про Алису в стране чудес. Все страньше и страньше...

Скорая гнала, как ей и положено,  — Лиська то и дело хваталась за поручни,  — но тут, внутри, все казалось застывшим. Санитар то и дело кидал в неё молчаливые взгляды, которых Лиська не понимала.

И вообще она не понимала ничего.

— Это ты вызвала скорую?  — прервал он молчание.

— Нет.

— А кто?

— Не знаю.

Санитар умолк. Потом перехватил взгляд Лиськи, направленный на мистера Ромашку.

— Что?

Мистер Ромашка не нравился Лиське. Чем дальше — тем сильнее.

— Инфаркт?  — спросила она.

— Наверняка,  — кивнул санитар.  — Все необходимое вколол ему, теперь только скорость. Тебя как зовут?

— Эээ... Элис.

— А меня Эл. Прикольно.

Лиська помолчала. Потом всё-таки спросила:

— Если инфаркт, то почему тогда...

•  •  •

— Ты была права!  — крикнул Эл, выбегая 

из палаты.  — Батрохотоксин! В краске! И ты касалась его, ты делала массаж сердца, я-то в перчатках все время, а ты? Бегом мыть руки! И, наверно, новокаин внутривенно...

— Я же сама в краске,  — лепетала Лиська, подняв сине-зеленые руки.  — Думаешь, проникло?

И бежала за ним в чем мать родила по всему больничному коридору.

Только что она, голое выкрашенные чудо-юдо, ждала Эла одна на глазах у кучи случайных людей, втихаря снимавших её на свои телефоны, и каждый взгляд холодил ей сердце. Но теперь уже было совсем не до того. Влетев в туалет, Лиська кинулась к умывальнику, не обращая внимания на визги напуганных дам, и принялась яростно мылить руки. Те почему-то не отмывались.

И это в любой другой ситуации вогнало бы её в смятение, но сейчас только обрадовало:

— Кажется, пронесло,  — выдохнула она.  — Моя краска не хуже перчаток. Можно без новокаина.

И вдруг повисла у Эла на шее, попискивая ему в халат. Тот неуклюже гладил её по шершавой спине и бормотал:

— Ты уверена? Точно не нужна инъекция?..

Застежка на халате царапнула сосок. Лиська вспомнила, что она голая, и отскочила от Эла. Тот растерянно таращился на нее. Смешной он со своими дредами, на южных птиц похож.

— Да,  — кивнула она.  — Точно. Вызови полицию, расскажи им все. И позвони своему напарнику, чтобы вернулся к нам.

— А зачем?

— Как зачем? Мы же все свидетели. Свидетели попытки убийства,  — объясняла Лиська Элу, стоявшему с ней посреди женского туалета.  — Нас всех будут допрашивать.

На них косились снующие между дверью и кабинками дамы. В зеркале темнело нечто неописуемое — голая не пойми кто, пестрящая всеми цветами радуги, даже взглянуть стремно. В голове мигом нарисовалась вся картинка: парень заявился в дамскую уборную, рядом с ним голая раскрашенная статуя — стоит, светит сиськами-письками и заявляет, что мы, мол, свидетели убийства. Аааа! Это уже не Алиса, это Кафка какой-то.

Они вернулись в коридор. Через минуту пришел и белобрысый напарник.

— Ну и трэш, конечно, с батрохотоксином,  — закатывал он глаза.  — А если там их всех перекрасят отравленной краской на Юнион Парк? Надо бы смотаться туда и предупредить. Давайте я по-быстрому, пока копы едут.

— Эл уже сказал им,  — мотнула Лиська своей многоцветной головой.  — Они разберутся, а нам лучше подождать их здесь. Просто каждая деталь может быть важна,  — втолковывала она, будто оправдываясь.  — То, что мы видели, но, может, не придали значения...

— То, что мы видели и до сих пор видим,  — подмигнул белобрысый, кивнув на Лиську. Та встала и отвернулась.  — И очень даже придаем значение. Что, Элище, уже не пялишься?

— Заткнись, Боб,  — буркнул тот.

— Правда глаза колет,  — улыбался Боб, усаживаясь напротив.  — Сосочками колет вставшими, а, Эл? Между прочим, наш Элчик лучше всех делает куни.

— Ну хватит уже,  — разозлился Эл.  — Куда тебя несет?

— Так а что тут такого? Все девчонки это говорят. Ты ведь всех у нас перепробовал? Или осталась ещё одна? А?  — хохотнул Боб.  — Нетрадиционной, ткскзть, расцветки?

— Чем это так 

воняет?  — громко спросила Лиська.

Боб замолчал. Эл громко хрюкнул:

— Известно чем. Ослоумием этого кретина.

— Нет, я серьезно,  — Лиська повернулась к ним.  — Тут вонь какая-то, разве вы не слышите, парни?  — и принюхалась.

Те какое-то время сосредоточенно сопели. Потом уставились на Лиську:

— Нет, не слышу... Это ты меня типа уела, да?  — раздалось одновременно.

— Может, кто-то из нас вступил кое-куда?  — спросила Лиська, приподняв одна за другой босые ноги, выкрашенные черным и синим. На ступнях не было ничего, кроме краски.  — А у вас?

Эл с Бобом выгнулись, глядя на подошвы: у Эла чисто, у Боба тоже, не считая полустертых цветных пятен.

— Странно,  — пожала Лиська фиолетовыми плечами.  — Уже и я не чувствую. Наверно, с улицы принесло.

— Просто ты перевозбудилась,  — снова оскалил зубы Боб.  — Уж я-то знаю, как это бывает с вами, девчонками. Погуляете вот так голышом — и...

— Хошь в рыло?  — подался вперед Эл.  — Да что с тобой сегодня такое?

Но тут из-за угла явились, как стражники Черной королевы, два копа в полном обмундировании.

— Мистер Дэммот?  — спросил один из них на ходу.

— Да,  — встал им навстречу Эл.  — Это я.

— Инспектор Уэллис. Спасибо, что дождались нас,  — немолодой темнокожий инспектор подошел, не сводя взгляда с Лиськи. На его лице читалось такое удивление, что Лиська неожиданно для самой себя прыснула истерическим смешком.

— Простите...  — буркнула она, прикрыв лицо.

— Эта девушка тоже с той фигни на Юнион Парк Стрит, где все друг друга красят,  — пояснил Эл.  — Она не успела одеться, и... хорошо, что она там оказалась, потому что она тоже медик и очень помогла нам. Без нее я не догадался бы, что этого беднягу отравили. Все симптомы указывали на инфаркт миокарда.

— Спасибо вам, мисс...

— Голубкина,  — подсказала Лиська.

— Мисс Гольюбкинэ за вашу помощь. Вы знаете, кого вы спасли?

— Эээ... нет,  — мотнула она головой.  — Спасли?..

— Да, мистер Бенсон пришел в себя. Доктор говорит — откачали буквально в последнюю секунду. Что-то там с аммиаком, я не понял, я не спец... Спасенный вами Джеффри Бенсон — шериф округа Бруклин-боро.

Эл присвистнул.

— Серьезная шишка,  — подал голос Боб.

— Вас очень красиво покрасили, мисс Гольюбкинэ,  — галантно улыбнулся инспектор Уэллис.  — Но, я подозреваю, вам всё-таки пригодится одежда. Здесь есть что-то вроде халата?

— Конечно,  — подхватился Боб.  — Сейчас принесу.

— Стоп,  — крикнула вдруг Лиська. Тот застыл:

— Что такое?

— Инспектор,  — зачастила Лиська, от волнения сбиваясь на акцент.  — Инспектор, у меня кое-что есть для вас. Кажется, я знаю, кто это мог сделать.

— Кто?  — спросили все хором. Боб продолжал пятиться, и второй коп ненавязчиво подвинулся, преграждая ему путь.

— Он,  — кивнула Лиська на Боба.  — Я не знаю, как и зачем, но это может быть он. Думаю, он мог его отравить.

— Ты рехнулась, детка?  — возмущенно взвизгнул Боб.  — Или тебе глаза тоже закрасили? Ты, что, не видела, что я приехал с Элом, когда этот крашеный коп уже валялся в отключке?

— Ты был там до этого,  — дрожащим голосом сказала Лиська, отступая за спину Эла.  — Покажи подошвы.

— 

Чегоо?!

— У него на подошвах краска,  — повернулась Лиська к инспектору.  — В этой... как сказать... красильне, ну, где нас всех красили — там на асфальте остались лужи краски после дождя. Но дождь был утром, и когда приехала скорая, лужи уже высохли. К тому же они были не там, где лежал этот... эээ...

— Мистер Бенсон,  — подсказал инспектор.

— Да. Не рядом с ним, а подальше. Не знаю, как он,  — Лиська кивнула на опешившего Боба,  — как он мог там быть, но он явно был там, ходил по всей этой площадке, и именно тогда, когда мистер Бенсон ещё был в норме. Думаю, вполне может быть, что именно он его и красил, потому что тот художник куда-то исчез.

— Стоп,  — повернулся Эл к Бобу.  — Так что, выходит, пока я торчал два часа под дверью у миссис Франклин, ты за это время...

Боб вдруг сорвался с места и кинулся наутек. Копы тут же ринулись за ним, отстав буквально на пару метров.

Секунда топота — и Эл с Лиськой снова остались одни.

•  •  •

— С утра Боб сказал, что поступил вызов от миссис Франклин с Юнион Парк,  — рассказывал Эл.  — Это такая сумасшедшая старуха, о которой знают все наши. Она обожает вызывать нас по любому выдуманному поводу и потом часами держать у себя дома, потому что она одинокая, несчастная и ей хочется поговорить. Мы, конечно, бесимся, но в целом стараемся относиться к ней по-людски, потому что миссис Франклин одна и никого, кроме скорой помощи, у нее нет.

Они с Лиськой сидели в пустой палате: Эл догадался взять ключи. Лиська слушала его, расплывшись в кресле разноцветным желе: ей вдруг отказали все мышцы.

— И вот мы приехали туда. Боб сам вызвался пойти к ней. Это было благородно с его стороны... ну, так я думал. Она всегда отнимает часа два, а то и три, и я сидел себе, ждал его, расслабился немного. А потом прибегает Боб и говорит, что в двух шагах вызов, подозрение на инфаркт, и пусть миссис Франклин идет в жопу. И мы погнали. Как ты догадалась?  — почти благоговейно спрашивал Эл.  — Ты что, Шерлок Холмс?

— Не знаю,  — говорила Лиська каким-то чужим голосом.  — Во-первых, я как раз утром читала книгу про яды, и там было про бтрохотоксин. Во-вторых, этот Боб сразу показался мне знакомым. Я мельком видела его на Юнион Парк, но не запомнила наверняка, потому что там все так мелькало!.. Да и вел он себя подозрительно: грузил какую-то фигню, хотел уйти. Вот я и решила проверить его подошвы. Ну, и в-третьих, паралич. Когда Бенсон ещё был в сознании, он пытался двигаться и не мог. Недаром я спросила тебя там, в машине: при инфаркте ведь парализует только одну сторону, а тут мне показалось, что...

Лиська умолкла. Смешно, но ей не хотелось показать, что на самом деле она такой же медик, как Эл — президент Соединенных Штатов.

И ещё ей очень хотелось кое-чего 

другого.

— Ну,  — восхищенно раскинул руки Эл,  — просто нет слов! Ты и правда Шерлок Холмс. Я такое только в фильмах видел: чтобы вот так — хопа,  — и сходу раскрыть убийство. Ты точно не волшебница?

— Разве что чуть-чуть,  — хмыкнула Лиська. Кажется, она впервые за все это время попыталась улыбнуться: краска непривычно натянула щеки.  — Все, конечно, было продумано до мелочей. Боб соврал — а может, и не соврал — насчет вашей одинокой миссис, чтобы у него была возможность покрасить Бенсона ядовитой краской, а потом самому же изобразить вызов скорой и быстренько вернуться уже в роли санитара. Халат — почти идеальная маскировка. Никто не догадался бы, что это не инфаркт, но Боб решил подстраховаться, чтобы не впутывать других санитаров. Это и было его ошибкой. Если бы он не мелькал перед глазами...

— Его ошибкой было недооценить тебя,  — сказал Эл.  — Что такое? С тобой что-то не так?

С Лиськой было все не так. И главное «не так» было в том, что она не знала, как об этом сказать. Хотела было выйти — «я в туалет»,  — но представила, как снова идет голышом по коридору, ловит направленные на нее взгляды (а то и камеры, а то и слова, на которые надо что-то отвечать) — и потом прячется в кабинке, стараясь сдерживать стоны...

— Что? Куда ты?

— Никуда,  — обмякла Лиська в кресле.  — Ничего. Просто...

Просто все это время у нее не было никакого, вот ни малейшего права думать о чем-либо, кроме жизни и смерти. Отравленный мистер Ромашка Бенсон, яд на твоих собственных руках, сидящий в двух шагах от тебя убийца... Тот немыслимый факт, что ты разгуливаешь голышом посреди города на глазах у десятков людей, как-то оказался совсем не так важен, как все остальное,  — но ведь он-то никуда не делся. Твой голая писька, которой ты светила все это время и светишь прямо сейчас этому хорошему парню Элу — она ведь никуда не делась, как и вставшие стоймя соски. Ты голая, голая, голая, голая,  — кричало Лиське её бунтующее тело,  — голая, абсолютно голая и вся в краске, ты голое раскрашенное чудо-юдо, и что хочешь с этим, то и делай...

— Да что с тобой?  — привстал Эл, глядя на Лиську, ерзающую в кресле. Тело гнулось само собой, отказываясь ей подчиняться.  — Тебе плохо?

Да, ей было плохо. Потому что убийца, сам того не зная, уязвил её так сильно, как только мог...

— А ты,  — начала было Лиська,  — ты правда...

Нет, это невозможно. Невозможно вот так взять и сказать Элу то, что случайно угадал этот мудила Боб.

Дело в том, что у Лиськи, как и у многих девчонок, имелась своя стыдная фантазия. И это было не что-нибудь, а именно куни. Ей снилось, как она доверчиво раздвигает ноги перед любимым, чтобы его нежный язычок обжег её там; снилась влажная щекотка, втекающая туда и наполняющая все тело, будто вымоченное в сладкой глазури; снилось, как оно гнется и искрит под жалящим языком, искрит,  

тает и растворяется в этой мучительной нежности, от которой только один выход — умереть и проснуться. Именно это Лиська всегда и воображала, лаская себя; именно такое порно она смотрела, представляя, что под языком студийного ебыря извивается не шлюха средней потасканности, а девчонка вроде нее самой.

И сейчас ты сидишь голышом,  — холодела Лиська,  — наедине с парнем, который тебе явно нравится. Которому явно нравишься ты. И который лучше всех умеет делать куни.

Что это? Ирония Вселенной?

Или, может, судьба?

— ... что «правда»?  — допытывался Эл.

Я голая посреди Нью-Йорка, обмирала Лиська. Без одежды, без телефона, без всего. Просто голая. Я тысячу раз сгорела от стыда, и никто этого не видел. Краска — мой панцирь, моя броня, но даже в ней я все равно голая. Я раскрыла убийство, я рисковала, я могла умереть...

После этого всего уже точно терять нечего.

— Ты... правда... лучше всех... делаешь куни?  — заставила себя выговорить Лиська. И думала: я в броне, я в домике... и ведь уже поздно.

Я ведь уже это сказала.

— Эээ... нууу...  — замычал Эл.

Вот он-то не был в броне, вот по нему-то все было видно: хоть темнокожие и не краснеют, но лицо у него все равно было такое, что Лиське вдруг стало невыносимо стыдно. Что она ляпнула?..

— Эээ... это просто Боб... ну... я не думал, что он такой мудак... эээ... а что, ты...

Поздно, холодела Лиська, медленно раздвигая ноги. Слишком поздно. Ты обречена на это, у тебя нет другого выхода.

— Ааа,  — утробно застонала она, когда Эл прильнул туда.  — Ааа... оооу!

Потому что это и правда было так, как она думала. Убийственно нежно и сладко, и обволакивающе, и невыносимо до мерцания во всем теле, до сладких радуг в глазах. Это было именно так приятно, как всегда мечтала Лиська, и ещё в тысячу, в миллион, в сто миллиардов раз приятнее, потому что были и губы, целующие и подсасывающие, и руки, мнущие Лиське бедра и попу, и с ними было хорошо, хорошо и совсем не страшно, и это неописуемое чувство наготы, накипевшее на коже, как-то перетекло в прикосновения и было теперь руками и губами, поющими ей сладкую сказку про её собственное тело...

•  •  •

Эл подвез её домой, к сестрам.

У Лиськи была надежда, что их нет дома, и тогда... Но Сара и Дебора, увы, были: единственный повод заночевать у Эла исчез.

На сегодня.

Не все сразу, говорила себе Лиська, впиваясь в застенчивые губы своего парня — самого настоящего, живого, пыхтящего тебе в лицо — на глазах у изумленных близняшек. Не все сразу. А то на потом ничего не останется.

А на потом и правда оставалось много чего интересного.

Во-первых, Лиська наконец рассмотрела себя. Она уже видела, во что её превратили, в зеркалах больничного туалета, но там было не до того. А сейчас... Лиська не помнила, когда она с таким удовольствием разглядывала каждый уголок своего тела, расписанный художниками так щедро, как только хватило краски. Вся она была в разноцветных мазках и 

разводах, пестревших на общем сине-зелено-фиолетовом фоне, и напоминала картины импрессионистов, если разглядывать их вблизи. Такое же удовольствие ей доставляло вертеться голышом перед сестрами и давать им трогать себя там, где за всю Лиськину жизнь её трогал только один человек. Час назад.

Во-вторых, Лиська зашла в душ, чтобы убедиться в том, что она знала и так: краска не смывалась. Ни мылом, ни шампунем — ничем.

В глубине памяти шевелились обрывки диалога с художником: «Аква или водостойкий? Может снова дождик пойти, лучше водостойкий. Смывку я тебе дам... » Не дал, улыбалась Лиська, смеясь сама над собой. То есть не он не дал, конечно, а ты сама ускакала на ровном месте, спасая Ромашку Бенсона. Надеюсь, эту смывку где-то можно купить...

Честно говоря, Лиська была почти рада: безумный день просто обязан был перейти в такую же безумную ночь. Мысль о том, что она все ещё картина, заставляла Лиську таять под одеялом и видеть во сне неописуемые леденяще-сладкие сны, где была она и краска, много нежной приторной краски, и ещё кисть-язык, от которой никуда не деться — все равно выкрасит-вылижет тебя до самого сердца...

В-третьих, уже ясно, что с утра Лиське пришлось идти на экзамен в покрашенном виде. Одетой, разумеется, но тем не менее.

Еще вчера одна мысль об этом могла бы её убить, но теперь Лиська спокойно и не без кайфа отвечала всем, что так, мол, и так: Нью-Йоркский день бодиарта, стойкий грим, многодневные съемки, все такое. Модельная карьера, что поделать. Конечно, Лиська боялась показываться экзаменаторам в таком виде — но ничего, кроме улыбок, она не видела. Даже от строгих преподов.

В-четвертых, когда Лиська вернулась к сестрам, её ждало то, чего она точно не ожидала — огромный вазон цветов, и в нем записка:

«Дорогая мисс Голубкина! Позвольте мне от всей души поблагодарить вас за своё спасение, а также выразить восхищение вашим умом, который равен вашей красоте, что, откровенно говоря, встречалось мне в жизни крайне редко. Ваши способности так впечатлили меня, что если вы пожелаете начать карьеру частного детектива — готов вложить в это деньги и помочь с раскруткой.

С благодарностью,

Джеффри Бенсон, шериф округа Бруклин-Боро».

Частный детектив?..

Лиська встречала это словосочетание только в книгах и никогда не примеряла его на себя. Но, черт возьми, почему бы и нет?

Посоветуюсь ещё с Элом, думала она. Вечером, на свидании.

И, жмурясь, представляла себе то, что будет после.