В моей любви прошу винить Кристину М aka Рассказы о любви

Пролог

Представление начинается задолго до официальной премьеры — театральное, не цирковое. Хотя в этом я уже совсем не уверена: череда нелепых совпадений накаляет закулисье до предела, и это не отпускает меня последние дни. Словно кто‑то — к сожалению, совершенно конкретный — методично заявляет о своих планах и блокирует последние пути отступления.

Дверь в директорский кабинет распахивается с грохотом, несвойственным этому оплоту тишины и порядка, и в помещение врывается Даниил Ярцев, звезда публики и моя головная боль, обещающая весь мир и совершенно ничего. От него до сих пор пахнет сценическим гримом и дорогим парфюмом — терпким, с нотками ветивера, который вмиг заполняет душное помещение и вынуждает дышать через раз, чтобы не утонуть в нём снова. Воспоминания ещё не остыли, как и моя кожа от его прикосновений, а вот сам виновник разгорается только больше.

Даже в гневе мужчина выглядит до неприличия эффектно: тёмно‑русые волосы в идеальном беспорядке, сценический пиджак чуть сдвинут на плече, из‑под лацкана выглядывает смятая атласная подкладка. Глаза горят тем самым праведным огнём, от которого у девушек подкашиваются ноги.

У меня — нет. Потому что этот самый огонь — лишь дешёвая подделка, прячущая далеко не любовь или страсть, а уязвлённое самолюбие, раздутое до планетарных масштабов.

Ярцев широко шагает к столу директора, швыряет на тщательно отполированную столешницу белые перчатки — те самые, от костюма, который для него едва ли не перешивали, — и всем своим недовольным видом вынуждает меня улыбнуться. Эта игра для двоих на его условиях: он провоцирует, мастерски испытывает на прочность, желая разорвать дистанцию, оказаться так близко, чтобы не осталось места для слов.

И сейчас я лишь тихо захожу следом и прикрываю дверь — этот акт трагикомедии подготовлен специально для меня, чтобы показать свою власть.

— С ней невозможно работать! Мельникова постоянно ошибается и явно хочет оставить меня лысым или психически неуравновешенным, — его голос громом прокатывается по кабинету и оседает тяжестью в звенящей тишине. — Уверен, вы в состоянии оценить риски и избавиться от проблемы.

Миронов Александр Ильич, скромный директор служителей Мельпомены, машинально проводит рукой по лысине, затем нервно поправляет очки — своё смятение даже не скрывает, да и явно нелестный комментарий о будущей причёске ведущей звезды задел его за живое. Я вижу, как он мечется между желанием угодить прославленному актёру и не обидеть добросовестного сотрудника в моём лице. На немое «Ну почему опять я?» в его взгляде я смотрю так же жалостливо, едва сдерживая смех.

Почему я? Какие ошибки совершила? Ответ слишком прост и неприятен, чтобы озвучивать его при начальнике. Потому что всё началось с того вечера, когда он переступил черту, которую сам же и обозначил.

Я скашиваю взгляд на разгневанного Ярцева в ожидании его честной претензии, но под тяжёлое молчание отвечаю буднично, идеально ровным тоном, будто обсуждаю планы на выходные:

— Ничего особенного, Александр Ильич. Перед выходом Даниил решил, что его не устраивает укладка, и попросил изменить. Видимо, опять не так, после чего принял это как личное оскорбление, за которое вы должны меня уволить сегодня же.

Ярцев резко вдыхает, сжимает кулаки. Не руки — ручищи в сравнении с моими: такой точно зашибёт с одного удара, если захочет. Или хуже — прижмёт к стене, не оставив и шанса на побег, и будет целовать до потери пульса, даже если вокруг всё будет рушиться к чертям, пляшущим в каждом его взгляде. Точно так же, как уже случалось.

Но не надейся, Ярцев. Я не из тех, кто падает в обморок от твоего внимания или суммы на банковском счёте. Мне нужно намного больше, чем ты можешь подумать.

— Думаешь, твои издёвки что‑то изменят? — он делает ещё шаг, его ладонь замирает в паре сантиметров от моего плеча — достаточно близко, чтобы тело ощутило его касание даже без лишнего напоминания, но слишком далеко, чтобы заставить меня потерять терпение.

Миронов озадаченно переводит взгляд на Ярцева, я отступаю подальше от источника угрозы, но атмосфера накаляется всё уверенней. Если бы мы были с ним наедине, то наверняка всё закончилось бы иначе — это подтверждает один только яростный взгляд, на секунду скользнувший по моим губам и всё ниже — к груди, где, скрытый лёгкой тканью, ещё виднеется след от его укуса.

— Я просто выполняю свою работу, а вы, Даниил, видимо, не умеете держать себя в руках.

Улыбаюсь вежливо, профессионально, так, что он едва ли не кипит от злости. А ведь бедный начальник даже не подозревает, насколько его дорогое дарование несдержанно — он только умоляюще смотрит на меня, явно пытаясь призвать к голосу разума и не спорить с тем, кто в этих стенах явно нужен больше, чем я.

— Мельникова, а ты не охренела?!

Александр Ильич думает громко — шепчет что‑то себе под нос, я даже, кажется, слышу, как со скрипом вращаются шестерёнки в его голове под тихий шелест бумаги. Миронов уже в который раз выравнивает стопку сценариев, машинально перебирая края листов, будто этим хоть как‑то может упорядочить хаос в голове.

А мне… мне даже смешно. Почти. Потому что за этим гневом скрывается что‑то ещё. Что‑то, от чего хочется шагнуть назад, но я не позволяю себе, зная последствия. Потому что этот самый звёздный — бессовестно зазвездившийся актёр, знаменитый мажор и любимец публики — бесится из‑за меня. Из‑за того, что я не спешу бежать за ним, не становлюсь в список опьянённых любовью дур, даже если видела самые тёмные его времена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Директор прокашливается, пытаясь сгладить ситуацию, но его слова звучат жалкими поддавками и расшаркиваниями перед Ярцевым:

— Даниил, может, это просто случайность? Кристина — отличный специалист, у неё никогда не было нареканий… Сколько лет трудимся на благое дело, милая? — его взгляд, полный немой просьбы, скользит ко мне. — Четыре? Пять?

— Четыре. В этом году будет ровно.

— Случайность?! — Ярцев резко поворачивается к нему, забыв даже схватить меня. — Она делает это специально! Я знаю!

Правда проста: дело не в причёске, не в качестве моей работы и даже не в моём характере. Я прекрасно умею держать дистанцию с проблемными коллегами и мило улыбаться им в спину, а ещё — отказывать особо наглой породе мужчин, считающих себя центром вселенной. Даже если просят очень настойчиво, страстно и…

Нет, остальное точно сейчас неважно.

— Александр Ильич, — голос звучит мягко, как вообще возможно среди этого бреда, — если Даниил считает, что я не справляюсь, давайте проверим. Сегодня вечером у нас спектакль с ним в главной роли. Пусть он сам оценит мою работу ещё раз, может, даже при вас. Если найдёт хоть один недочёт — уйду по собственному.

Ярцев вот‑вот закипит: щурится в мою сторону, и в его взгляде так и плещется обещание наказания и жаркой расплаты, от которой у меня перехватывает дыхание. Длинные пальцы сжимаются на краю стола до хруста суставов, словно это может быть моя шея — и обязательно вслед за обжигающим «Ты сама этого хотела» прямо в кожу. Так и хочется позлить его ещё больше, заставить потерять контроль, увидеть, как его самообладание рассыпается в прах…

Но перед начальством надо быть скромной и тихой — той, кто за сущие копейки трудится во имя искусства и думает исключительно о добром и вечном.

— Хорошо, Мельникова, — цедит мужчина сквозь зубы, не дав Миронову вставить и слова. — Посмотрим, как ты выкрутишься.

— Не переживайте, Даниил. Я обещаю, что сделаю всё как надо. Даже для того, кто этого не ценит.

— Ну, раз так… — Александр Ильич снимает очки, потирая переносицу. — Коллеги, оставьте эмоции. Даниил Алексеевич должен вжиться в образ, а вы, Кристина, заняться эскизами. Игорь жаловался, что сроки подходят к концу.

Ярцев не отводит от меня взгляда. В глазах его вспыхивает что‑то новое — не просто злость. Нечто жгучее, готовое устроить пылающий ад прямо здесь и сейчас и напомнить обо всех моих грехах, в том числе и с ним. Он уже открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в дверь стучат, крайне суетливо и своевременно.

— Александр Ильич, через пять минут начало… — сбивчиво мямлит помощник режиссёра, высунув голову в приоткрывшуюся дверь.

Даниил наконец отворачивается, но перед этим я успеваю заметить его уверенность, что на этот раз я так просто не отделаюсь. Его губы едва заметно кривятся в ухмылке — будто он уже представляет, что сделает со мной в опустевшей после спектакля гримёрке.

Это ещё не конец.

Только начало.

Часть 1. Глава 1

Я просыпаюсь от звона будильника — ровно в 6:30. Никаких исключений, потому что любое опоздание может испортить мою слишком идеальную репутацию и лишить работы при худшем раскладе. В комнате ещё темно, за окном лишь уныло сереет. На душе — ничуть не легче, и только что‑то горячее — увы, пока не горячительное — может привести меня в чувство.

Моя «двушка» недалеко от метро — сносно, чтобы жить, но слишком скромно, чтобы звать гостей. Кухня маленькая, тесная, с потёртыми обоями, которые впитывают в себя все утренние разочарования и похождения двоюродной сестры. Пустые бутылки из‑под лимонада на полу (я мысленно перекрещиваюсь: только бы правда лимонад), сковородка с чем‑то сгоревшим в угли на плите. Запах гари смешивается с приторным ароматом дешёвых духов — будто кто‑то попытался замаскировать вину.

Я даже боюсь предположить, где эту ночь провела Алина и что за шедевр кулинарии пыталась готовить. Она опять не ночевала дома. Пришла под утро? Или всего лишь несколько минут назад?

Из гостиной доносится стон бедной и несчастной жертвы индустрии развлечений — я даже не успеваю налить чай, чтобы побыть наедине с самой собой.

— Алина, — зову негромко, заглянув в гостиную. — Ты там жива?

Сестра ворочается, натягивая на голову плед. Теперь торчат только её ноги с ярко‑синим педикюром, но я замечаю всё: блестящий топ, слишком короткие шорты, взлохмаченные в мочалку волосы. Страшно представить, как она смогла это сотворить за несколько часов — и ещё хуже пытаться представить, в какой компании. Впрочем, о некоторых деталях её похождений знать действительно не хочется.

— Кри‑и‑ис, ты чего так рано? — голос хриплый, недовольный, будто это я поила её всю ночь. — Дай поспать! Башка раскалывается…

— Мне через полчаса на работу. А у тебя через месяц подготовительные курсы. Пора бы начать готовиться, пока твои родители не заявились с проверкой.

Алина что‑то бурчит в подушку, ворочается, но на меня смотрит с затаённой надеждой. Но нет, дорогая, я ничем не смогу тебе помочь: я и так сделала большое одолжение, пойдя на поводу родни и впустив тебя к себе. И ведь не хотела до последнего — сжалилась, когда её мать, тётя Марина, пообещала давать деньги на кормление и содержание дорогой кузины. Только заранее не уточнила, что не мне — ей, и они уйдут далеко не по назначению.

— Да ладно, не занудствуй! — Алина с бодростью зомби поднимается, болтая ногами. — Я всё успею. Ещё целый месяц впереди, и сегодня вечером как раз придёт репетитор. Ты же помнишь?

Я молча кладу заранее заготовленные три тысячи на тумбу, и сестра с ястребиной скоростью мнёт их, засунув в карман.

— Супер! Сегодня как раз у Лерки…

— Это на репетитора и пособие для подготовки, — говорю спокойно, словно эта повторяющаяся сцена абсурда мне ещё не опостылела окончательно. — Не забудь позвонить в колледж. Узнай, что нужно из документов.

Она морщится, потирая виски. Ну а что хотела? Тусоваться — тоже наука. Если не знаешь, как сделать это разумно, то будь добра — терпи последствия.

— Ну ма‑а‑ам…

— Я не мама. И не папа. Я твоя сестра, которая платит за эту квартиру и твою подготовку, пока ты пытаешься нагуляться.

Алина отмахивается, шустро перемещаясь в кухню, и уже хлопает дверцей холодильника.

— Ты слишком серьёзная, — констатирует она, отпивая молоко прямо из бутылки. — Систер, тебе бы расслабиться, отдохнуть. Давай со мной сегодня? Будет просто улётная вечеринка! У Лерки там парень работает, так что мы…

Я молчу — нет смысла отвечать. Она всё равно не поймёт, потому что не хочет: в восемнадцать на максимум только подростковый максимализм, а не суровые будни в реальном мире.

В ванной я смотрю на себя в зеркало и не замечаю ни единого следа переживаний: нет синяков под глазами, светлые волосы лежат идеально прямо. Даже взгляд не выдаёт накопившейся усталости — тлеет остатками надежды, что рано или поздно всё закончится, и я снова буду спокойно жить одна. Всё ровно так, чтобы окружающие думали: «У неё всё в порядке», — когда она уже готова выть от серости будней.

Алина провожает меня, скрестив руки на груди и воинственно насупившись. Смотрит на мою блузку, которую явно хочет позаимствовать — судя по хитрому взгляду, — и что‑то планирует.

— И куда ты в этом? На свидание?

— На работу. Где ты, кстати, тоже должна быть, если не хочешь учиться.

— Да‑да, ученье — свет, — фыркает сестра. — Мученье какое‑то…

Она уходит, хлопнув дверью в гостиную. До выхода всего пять минут, и я опираюсь плечом о металлическую входную дверь, делая глубокий вдох. Стены будто давят, напоминая, что решать свои проблемы буду сама — никто не поможет, не пожалеет… И надо ли оно вообще? Ещё месяц — и не смогу платить за квартиру. Родители будут думать, что Алина учится, а она…

В метро я листаю приложение с вакансиями, но не нахожу ничего подходящего: или требуется опыта больше, чем есть, или график не совпадает, или платят копейки. Ради такого театр оставить я не готова — это всё ещё отголосок моей давней мечты. Не быть звездой — творить то, что тронет людей или хотя бы запомнится на очередном фото с подписью «Нереальная атмосфера».

Выхожу у театра через пару станций. Моросит дождь, серые тучи сковывают небо плотными рядами, но впереди — оно. Величественное здание с высокими колоннами, фигурной лепниной и пафосными афишами. Совершенно другой мир, где я — одно из звеньев системы под гордым названием «искусство», которое хотя бы на несколько часов своими пёстрыми костюмами и лицами даёт чувство покоя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В гримёрке уже суетятся: массовка, пара коллег по «оружию», помощник режиссёра, который крутит роман с той рыженькой со вторых ролей. Лида, черноволосый ураган в цветастой юбке, тут же летит ко мне на всей скорости и порывисто обнимает.

— Кристинка, ты вовремя! — девушка оживлённо листает в телефоне последние новости и тычет ногтем в одну из них. — Смотри, кто у нас будет играть! Вчера Ильич подписал приказ, и в главной роли — Даниил Ярцев.

Я замираю. Ярцев. Фамилия звучит как удар обухом по голове: где‑то я уже видела это лицо. В афише? В соцсетях? Не помню. Но фото — однозначно эффектное: тёмные волосы, взгляд исподлобья, костюм, в котором он выглядит так, будто родился на сцене. Всё буквально кричит о грядущих сложностях в работе с этим звёздным экземпляром.

— Говорят, он сложный, — продолжает тараторить Лида, подтверждая мои мысли. — Но талантливый. Ты же знаешь, такие всегда… особенные.

Я киваю, но внутри — странное чувство. Будто я стою на пороге чего‑то, что уже нельзя будет отменить. Будто этот Ярцев — не просто новый актёр, а ещё и ворох проблем, предназначенный мне. Не потому что я особенная — потому что блондинка. Такая же, как и те, кто мелькает на кадрах рядом с ним.

Часть 1. Глава 2

Сегодня премьера нового сезона, внепланово перенесённого с осени, и в воздухе витает напряжение: все знают — пришёл он. Тот самый, покоривший северную столицу и не одну сотню женских сердец. Люда, кажется, единственная, кому всё равно, потому что даже я, обычно равнодушная ко всему вокруг, чувствую себя не слишком уверенно: хватает проблем, чтобы изображать вежливость перед ещё одним ненормальным.

Нормальным выходец из звёздной семьи явно не будет, что подтвердила куча слухов и сплетен, щедро вылитая на меня девчонками ещё со вчерашнего дня.

— Всем доброе утро, коллеги! Вдвойне замечательное, потому что у меня для вас отличная новость! — бодрый голос режиссёра бьёт набатом по душной комнате. — Позвольте представить: Даниил Ярцев, наш новый ведущий актёр.

Игорь отступает, и герой дня тут же ступает на импровизированную сцену.

Он входит неспешно, будто уже хозяин этих стен и всех его обитателей. Тонкая чёрная водолазка обрисовывает рельеф плеч, брюки сидят идеально — ни намёка на складку — и подчёркивают длинные ноги. В руках всего лишь папка со сценарием, но держится Ярцев так, словно это как минимум «Золотая маска». Показательно хорош, уверен в себе и слишком необычен для простых смертных — интересно, сколько моих аренд можно закрыть на одни его часы?

Наши взгляды сталкиваются на долю секунды — и я тут же опускаю глаза к кистям. Машинально поправляю их, по мягкому ворсу скольжу кончиками пальцев, пытаясь не думать о том, что этот мужчина всё равно цепляет, как бы я ни хотела этого признавать. Вот только совсем не хочется, чтобы он меня заметил — знаю этот тип, пожалуй, слишком хорошо: уверенные, привыкшие к женскому вниманию, считающие, что мир должен вертеться вокруг их… таланта, если не прямо на нем.

— Даниил, это наши волшебницы, — Игорь обводит рукой гримёрку, добродушно улыбаясь. Вот кто действительно счастлив — переманил звезду к себе в труппу и ни о чём больше не думает. — Кристиночка отвечает за грим. Людочка наколдует с костюмом всё, что пожелаете. Всё, что касается образов — через них. А остальные… Девчонки, дорогие мои, вы опять раньше всех?

Люда тут же сдаёт своих опоздавших подельников, я — вежливо улыбаюсь, пока Ярцев не поворачивается ко мне. Глаза — пронзительно‑зелёные, с тёмной искоркой, будто он знает какую‑то тайну, но не спешит делиться. Улыбается, словно оценивает. Смотрит, словно уже построил план.

— Значит, мы будем часто видеться, — голос низкий, с наигранной ленцой под стать расслабленной позе и походке — ко мне, всё ближе, опаснее, пока я почему‑то не могу поднять взгляд. — Или уже? В том баре, пару дней назад.

Я выдерживаю паузу, чувствуя, как внутри всё напрягается от дурного предчувствия. Видеться мы могли разве что в его снах, вот только упоминание бара заставляет слегка вздрогнуть. Но не мог же он… Нет, конечно, не мог. К бару я стараюсь не подходить, чтобы лишний раз не светиться.

— Даниил, возможно, вам просто показалось, — миролюбиво смотрю на мужчину и даже почти не боюсь услышать продолжение его истории. — У меня вполне типичная внешность, так что вы точно перепутали. Но я буду рада поработать с вами. Сделаю всё, что в моих силах.

Он делает шаг ближе, подходит практически вплотную. Ещё одно сканирование, наклон головы — всё, чтобы заставить меня поддаться. Должна признать — весьма умело. Лидка бы точно не устояла, если бы оказалась на моём месте при своих обстоятельствах: один взгляд, непрошенная близость, и она растаяла бы, как мороженое под жарким июльским солнцем.

— А мне кажется, ты всё прекрасно помнишь. Могу напомнить всё, вплоть до мельчайших подробностей: коктейли, танцы, твои стоны в моей постели.

Игорек неловко переминается с ноги на ногу, вытирает потные от волнения ладони о безразмерный свитер. Наш режиссёр — тот ещё экземпляр. Не зря девчонки называют его своеобразным: он тут власть, и всё равно поддаётся на чужие провокации и не может даже возразить.

— Даниил, давайте без…

— Всё в порядке, — перебиваю я, желая поскорее избавить от настойчивого внимания. — Если у вас есть пожелания по гриму — обсудим их позже. Профессионально. Без намёков.

В зелёных омутах на секунду вспыхивает нечто похожее на одобрение, будто я только что прошла негласный тест. Даниил отступает, поднимает руки в шутливом жесте сдачи:

— Как скажешь, красавица. Только не обижайся потом, если я буду слишком требователен.

Люда уже заинтересованно смотрит на меня, Свиридов кивает звезде на дверь. Всё почти как всегда — ничего нового. И если бы здесь была не я — например, Ирка, моя коллега по цеху — он бы также решил самоутвердиться за её счёт. Не зря же большая часть новостей об этом человеке носит исключительно скандальный характер: расставания, громкие романы‑однодневки, измены.

— С характером ваши девчонки, Игорь Сергеевич, — раздаётся за стеной, и мы с костюмершей невольно смеёмся, переглянувшись.

Все у нас с характером — от актёров до тружеников театрального тыла. Другие не выживают.

Вечер наступает слишком быстро, и я почти забываю о новом знакомстве за привычной рутиной. Пара станций в метро, пересадка, попытка не затеряться в толпе людей, спешащих домой — дорога до клуба проста и понятна мне вот уже как полгода благодаря приезду Алины. Не меняются только правила: не раскрываться, держать дистанцию, не давать зацепок, где работаю. Не хватало, чтобы пошли слухи в театре, да и клуб — тот ещё гадюшник, чтобы распространяться о личном.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Здесь совершенно другая жизнь: громкая музыка, неоновая подсветка каждого угла, запах алкоголя и целый ворох блестящего подобия костюмов. В гримёрке меня встречают как свою: Таня, одна из танцовщиц, кивает на пустующее место у зеркала и нетерпеливо машет рукой:

— Крис, садись скорее! Опять ты вся уставшая. Что, опять мелкая шалит? Или парень появился, спать не даёт?

Я только фыркаю, открывая ящик стола. На автомате достаю то, что понадобится для вечернего макияжа, и едва слышно выдыхаю. Младшенькая не просто шалит — вытворяет, так что до парня дело не доходит: сбежит, едва узнает, что периодически я выручаю проблемную родственницу.

— Ага, сто раз. Едва отбилась от толпы поклонников, — киваю, на автомате улыбаюсь, но обиды на Таню не держу — устала настолько, что спасти может только очень крепкий кофе или внезапное наследство в несколько миллионов долларов. — Потому вы без меня не справитесь. Кто‑то же должен следить, чтобы ваши ресницы и перья не отвалились посреди танца.

Она смеётся, прикрывает глаза, послушно выжидая, когда я закончу. Не лезет в душу больше, чем положено, и за это Таньке я крайне благодарна: она и сама отчасти такая же, только её терроризирует родной брат, оставленный родителями на временное попечение, пока те счастливо жарятся под солнцем где‑то в Турции. Эта брюнетка вообще одна из самых дружелюбных здесь: не дерзит, не строит из себя звезду, как…

Чёрт.

Ярцев. Сразу вспоминаю его и невольно вздрагиваю, но сияющие тени ложатся ровно, стрелки — идеально симметрично. Он никогда не посмеет испортить мою работу: ни лично, ни каким‑то жалким воспоминанием.

— Зря ты прячешься здесь, Кристюш. Ты яркая, с такой фигурой вообще бы быстро перешла работать с випами. Там знаешь какие деньги?

На секунду мне кажется, что Таня завидует. Не мне, а тем, кто работает с самыми забористыми клиентами — всегда извращёнными прилипалами. Правда, с большими кошельками, которые всегда готовы опустошить ради приятного развлечения в женской компании. И это ещё одна грань мира, частью которого я могла бы стать, если бы откинула глупую гордость. Хотя, скорее, уже её жалкие остатки, всё ещё трепыхающиеся в агонии.

— У меня уже есть работа. И она не здесь.

Она хмыкает, но не настаивает. Позволяет закончить образ на сегодня, довольно рассматривает получившийся результат. Скоро Тане выходить на сцену, и она заговорщицки подмигивает мне, когда слышит тихий скрип двери и явно видит нарушителя в зеркале.

— Смотри, но не пялься! — она вдруг наклоняется к моему уху, таинственно понизив голос. — Это был тот, в сером пиджаке. Не сводил с тебя глаз. Он вроде у бара сидел, в дальнем углу, где Костик обычно стоит. Присмотрись, дорогая. Он не постоянник, но явно при деньгах.

Когда Таня уходит, я остаюсь одна и выхожу в зал, потому что интерес побеждает. Вижу того самого «при деньгах»: лет сорока, с массивным перстнем и явно дорогими часами — внутри тут же поднимается волна неприязни, заставляющая спрятаться в гримёрку обратно. Девушка отчасти права — показушно богат и успешен, вот только взгляд такой, что быть облитой грязью кажется чище и приятнее.

Нарочно достаю телефон, чтобы унять премерзкие мысли, но всё снова идёт не так: уведомления на экране — три сообщения от Алины с разницей в несколько минут:

«Крис, я дома!»

«Ну почти…»

«Приду через час, честное слово!»

Я закрываю глаза. Час. Или два. Или снова — завтра утром. Может, стоит наконец рассказать её родителям? Или хотя бы своим?

— Кристин, сегодня к полуночи — особый гость, — перекрикивает музыку администратор, подкравшийся незаметно. — Нужно Жанну превратить в королеву. Сможешь задержаться?

— Конечно, — киваю, хотя внутри всё сжимается. Ещё час в этом мире — и я окончательно потеряю грань между двумя жизнями, соглашусь на непристойное предложение того серого пиджака…

Не сегодня. Но, видимо, когда‑нибудь обязательно.

Домой я возвращаюсь во втором часу с тяжеленной ношей в виде усталости и желания мгновенно уснуть на несколько дней. Ключ в замке с трудом проворачивается, лампочка в прихожей тревожно мигает, и в темноте слышны голоса из гостиной — смех Алины и чей‑то мужской баритон.

— О, систер! — сестра появляется в проёме, раскрасневшаяся, со смазанной красной помадой на губах, и поправляет задранную футболку под мой красноречивый взгляд. — Мы тут…

За ней маячит парень в расстёгнутой рубашке. Он улыбается, но в глазах читается настороженность, будто сейчас должен быть масштабный скандал. Только я здесь не строгий родитель, чтобы метать бисер перед свиньями: все мои уговоры на родственницу перестали действовать ещё пару месяцев назад, и я честно решила сберечь остатки нервных клеток.

— Это Макс, — торопливо продолжает Алина, но во взгляде испуг плещется всё сильнее. — Он… ну, друг. Помнишь, я рассказывала? Нас Аська познакомила на прошлой неделе, и мы в кино собирались сегодня, но…

«Друг» кивает, хоть не решается подойти ближе — зато тут же прижимает сестру к себе. По‑дружески, конечно: упираясь ей в поясницу возбуждением. Та даже слегка краснеет, выжидая, когда я наконец сорвусь.

— Не шумите хотя бы сегодня, — говорю ровно, скидывая туфли, и всё же решаю взять сумку к себе в комнату, на всякий случай. — Уже поздно. И не забудьте убрать за собой, когда подружитесь.

— Да‑да, конечно. Мы почти закончили. Просто досмотрим кино…

Я закрываюсь в своей комнате, скидываю одежду на стул. В тишине слышно, как за стеной смеются, звякают бокалами и перешёптываются. Видимо, фильм настолько скучный, что содержимое трусов этого залётного гостя куда интереснее.

Долго ищу наушники, чтобы погасить эту какофонию звуков, сажусь на кровать, смотрю на мигающий свет из‑под двери, который вскоре окончательно гаснет — лампочка в коридоре перегорела.

И я сегодня почти тоже.

Часть 1. Глава 3

Назойливая вибрация телефона не даёт спокойно поспать хоть пару часов перед репетицией — в седьмой раз за утро.

Экран заливает поток сообщений от матери. «Даниил, не забудь: завтра в 18:00 ужин с партнёрами. Ты в смокинге», — первый удар, мимо. «Мы обсуждали это ещё на прошлой неделе», — вдогонку, через пару минут. «Ты же понимаешь, что это не просто роль, это репутация твоего отца», — финальный, под дых. Будто мне не хватило вчерашних нравоучений длиною почти в час.

Бросаю телефон на покрывало, поднимаюсь, оглядываясь, чтобы оценить ущерб. Одежда на полу, бутылка из‑под подаренного отцом виски — пустая. Ни следа вчерашней… Не помню даже имени, не говоря уже о лице. В обрывочных воспоминаниях только заискивающий взгляд и декольте чуть ли не до живота — классически безотказный вариант на одну ночь.

Рассвет за окном смазанный, неровный, будто рисовал его слепой и криворукий, не знающий, как должно выглядеть небо. Зато новая квартира — как разворот лучшего журнала: минимализм, серые тона, панорамные окна с видом на город, смазывающийся в серо‑зелёное пятно в преддверии очередного никчёмного лета. Всё идеально. Всё бесит.

Даже тот самый журнал, где целая статья с центральным разворотом ни о чём рассказывает обо мне так, как выгодно стервятнице‑журналистке.

В ванной разглядываю своё отражение. Да, красавчик. Да, наследник. Да, «лицо семьи Ярцевых». Только вот мне от этого ни жарко ни холодно: фамилия даёт пропуск в жизнь, недоступную другим, но не обещает ни радости, ни успеха от начинаний. Как рабское клеймо — «будь готов, всегда готов». И я, в общем‑то, ни хрена не готов.

Кофе варю сам — чёрный, горький, с лёгкой кислинкой и ненавистью ко всему вокруг. Глотаю горячую жидкость, листаю уведомления: три приглашения на вечеринки, два предложения о сотрудничестве, одно от режиссёра, знакомого отца, — «хочу обсудить твой потенциал». Смешно. Мой потенциал давно расписали за меня чуть ли не до рождения и теперь вынуждают соответствовать, несмотря на мой «крайне возмутительный», как говорит мать, образ жизни.

Театр встречает меня тишиной: я нарочно приезжаю заранее, выключив телефон, — всегда, чтобы успеть побыть наедине с этим пространством, где хотя бы на время могу притворяться кем‑то другим. Не наследником, вынужденным держать лицо, а просто человеком без лишних обязательств, который занимается тем, что делает ему имя и признание.

Вот только папаша подсуетился и сюда: выдали личную гримёрку, обещали личного мастера по костюмам и гриму — особые условия для «особого таланта», как выразился Миронов, заранее явно подкупленный сладкими речами.

Только дойти до неё не успеваю — в приоткрытой двери общей гримёрки замечаю знакомый силуэт. Замираю, пытаюсь вспомнить имя или хоть что‑то, кроме раздражающего спокойствия. Как её? Екатерина? Карина? Дерзила так невинно, будто не боялась совершенно ничего.

Даже сейчас девчонка спокойно сидит напротив зеркала, красит ресницы, иногда смотря в телефон и морщась. Движения точные, размеренные — ни суеты, ни нервозности, будто мир вокруг просто не существует. Она не поднимает глаз на шум, когда я нарочито громко хлопаю дверью, но на мгновение вздрагивает, пустым взглядом уставившись в отражение.

— Даниил! Доброе утро! Что ищете?

Из угла тут же высовывается рыжая макушка — её коллега, судя по парику в руках и бейджу «Ирина» с припиской «стажёр». Более лёгкая добыча: эта улыбается, слегка краснеет, стоит мне улыбнуться в ответ, входя в помещение. Милое, невинное создание, хлопающее ресницами так активно, что должно взлететь, подходит ближе, беспокойно оглядываясь по сторонам. Ждёт подвоха от человека с дурной репутацией? Устроим.

— Ваш директор обещал мне личную гримёрку, — для пущей убедительности позвякиваю ключами, не отрывая взгляда от рыжей.

Едкий запах лака для волос заставляет чуть ли не поморщиться, но я уже в образе — не просто новый актёр, не просто Даниил. Ярцев Даниил Алексеевич, сын Алексея Дмитриевича — известного актёра, а теперь и продюсера современного кино. Не устоит и стажёр, и та стерва с длинными ресницами.

— А номер кабинета? Двадцать седьмой, да? Тогда вам надо в конец коридора и направо… Или налево? — девчонка суетливо оглядывается по сторонам, пока блондинка не обращает внимания на происходящее — лишь приподнимает бровь, будто я просто шум. — Кристин, двадцать седьмой где у нас? Я бы Даниила проводила, но что‑то запуталась…

Подхожу к Ире ближе, понижаю голос до полушёпота, ровно так, чтобы Кристина услышала:

— Вы настолько хотите мне помочь? Прекрасная идея. А то я тут совсем потерялся… Вдвоем точно будет веселее искать.

Ира краснеет, неловко смеётся, заправляя за уши курчавые пряди. Обычный сценарий, заезженный до зубного скрипа. Только мне от него уже тошно — хочется послать к чёрту всех вокруг, но это не будет гарантировать, что отстанут.

Кристина тем временем откладывает тушь, поворачивается, не вставая с места. Её взгляд безразлично скользит по мне, как и по старым афишам на стенах, и по взлохмаченному парику в руках её коллеги. Издевается или думает, как нарочно запутать? Не удивлюсь, если она решит отыграться за мою недавнюю шутку.

Почти шутку, потому что такую для коллекции я бы не пропустил.

— Прямо до конца коридора, вторая дверь налево, — тон вежливый, улыбка буднично‑спокойная, но во взгляде — совершенно ничего, и мы с Ирой — просто фон для переживаний, известных только ей. — Ириш, проводишь тогда? Мне ещё нужно позвонить, пока все не прибежали. Сегодня много дел, прости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

До конца — разве что моего терпения. Репетиция проходит в тумане, потому что перед глазами так и стоит равнодушный взгляд и тонкие руки без единого украшения. Профессионально чистые, ловкие, отчего только больше хочется узнать ту самую грань профессионализма…

Да, именно его, и желательно с пристрастием.

— Даниил, соберитесь! — лысеющий режиссёр повышает голос, когда я нарочно не реагирую на его замечание. — Давайте ещё раз, у нас впереди ещё несколько сцен!

Я киваю, но не слышу. Сейчас совсем не до Свиридова с его глупыми придирками. В голове — её молчание, равнодушие, светлая кожа на шее без единой отметины. Почему она не реагирует? Страх? Презрение? Или счастливый брак с каким‑нибудь недалёким идиотом, не способным понять, что эта стерва очень даже привлекательна? Чего стоит один только взгляд, где тщательно скрывается что‑то томное, тёмное и совершенно обжигающее — остаётся только вытащить это и заставить её сломаться.

Последний раз, когда женщина не обратила на меня внимания, был в школе: я разбил губу мальчишке, который смеялся над её очками, а она даже спасибо не сказала и просто ушла. Сейчас — то же чувство. Будто я стучусь в закрытую дверь, и за ней — тишина. Но любая дверь имеет ключ. На худой конец — её можно просто сорвать с петель. Как и чужую маску безразличия.

Отпускает к вечеру. Пара бокалов «бармен, что‑то покрепче» делают своё дело, и я уже флиртую с двумя девушками, севшими рядом за стойку. Они смеются невпопад, пытаются коснуться: одна трогает мой рукав, другая наклоняется ближе, чтобы что‑то сказать, но я не слышу — раздражает гудящая в голове музыка, резкий запах духов и дешёвая подделка браслета на той, что справа. Металл царапает рубашку, пока длинные красные ногти ведут по плечу, и от этого только сильнее вспоминается та неприятная девчонка.

— Тебе нравится этот коктейль? — спрашивает одна из них, кривя губы в подобии соблазнительной улыбки, и трубочкой помешивает синюю жидкость в высоком бокале, где льда больше, чем напитка.

— Не знаю, — правда в обёртке от флирта. — Я его ещё не попробовал. Угостишь, малышка? С твоих губ это стоит того, чтобы рискнуть.

Смех, плохо сыгранное стеснение. Потому что я — это я. А если бы я был никем? Кто тогда остался бы? Явно не эти гиены, желающие пожить красиво за счёт того, кто такой жизни не переносит. Не денег — пафоса и предопределённости бытия.

Телефон в кармане вибрирует, но я уже знаю, что там будет, и даже не смотрю. Просьба матери не напиваться и не выключать телефон, потому что завтра — чёрт бы его побрал — ужин с партнёрами отца, от которых меня тошнит уже сейчас.

Сжимаю пустой бокал до хруста: стекло трещит в ладони, но не рассыпается. Даже треск, кажется, совсем по другой причине — сразу представляю, как в голубых глазах той блондинки что‑то ломается, бьётся, осколками собирая признания в собственной слабости.

— Не сегодня, девочки, — встаю, кинув пару купюр на стойку. — Мне пора.

Одна из них пытается взять меня за руку, пискляво возмущаясь:

— Но мы же только начали…

— Значит, закончите сами.

Часть 1. Глава 4

Свиридов зверствует последний час, а потому прогон последней на сегодня сцены начинаем ровно в тот момент, когда всем хочется его как минимум придушить. Мне — точно, потому что его замечания всё больше начинают походить на придирки. Даже не ко мне, к «Вере», которая уже раскраснелась от замечаний, но всё ещё отвлекается — лезет с вопросами о личном в коротких перерывах.

Зал тонет в приглушённом свете и навязчивом шёпоте: Люда, главный костюмер, о чём‑то шепчется с рыжей стажёркой, пока та не сводит с меня взгляда. Вообще глазеют многие — с разной степенью наглости, но некоторым хватает мозгов делать это не так открыто. Наверняка в прославленном театре, который я выбрал волей пьяного случая, были и другие мужчины, чтобы научиться это скрывать.

Кому‑то — не глазеть вовсе.

Блондинка садится к коллегам с бутылкой воды, улыбается, смотрит на сцену, как будто впереди прозрачное стекло или аквариум с мелкими рыбками. Уверен, ей не интересен ни «Гранатовый браслет», ни Василий Шеин в моём лице. Будто она, как и князь, уже давно смирилась. Он — с тем, что его жена живёт в мире чувств, ему недоступных.

А вот она? Проверим.

Не знаю, что цепляет больше — наигранная холодность или это чёртово спокойствие, но до безумия сильно хочется разрушить всё это напускное и показушное. Чтобы ресницы дрогнули, с соблазнительно‑пухлых губ сорвался тихий стон — первый, победный для меня. Даже если причиной всему послужит злость или ненависть. Что угодно, кроме этой морозной брони.

Сердце в груди согласно стучит громче, когда она снова не поднимает глаз. Это уже не просто вызов — это жажда добиться хоть какой‑то эмоции от неё. Хоть какой‑то, конечно же, для начала, потому что в планах на эту Кристину уже очень многое — и всё совершенно неприличное для такой идеальной девчонки, как она. Поэтому отступать некуда — позади нагромождение реквизита, а впереди — только победа. И это подстёгивает быть больше, чем просто «хорошим актёром».

— Знаешь, если этот телеграфист или кто‑то другой будет продолжать писать тебе такие письма, то я попрошу переменить квартиру… — произношу нарочито резко, приближаясь к актрисе. — Я не желаю, чтобы ты получала подобные послания!

Она слегка теряется, вздрагивает от тесной близости, но тут же заученно повторяет:

— Но ведь он не пишет ничего предосудительного…

— Предосудительного?! — холоднее голос, и я уже нависаю над несчастной, которая даже отчасти довольна своим положением. — Ты считаешь нормальным, когда посторонний человек вторгается в нашу семейную жизнь?!

Девчонка молчит, её щёки и шея уже в красных пятнах смущения. Сейчас она должна радоваться, что может работать со мной, но это ничего не меняет — эта добыча для более слабых. Если бы я хотел получить её, то это было бы просто: за этими плотными алыми кулисами нас никто не заметит в перерыве, но обязательно услышат.

Делаю ещё шаг к партнёрше, упираюсь рукой в стену рядом с её головой — чуть дольше, чем требует текст.

— Если ты не прекратишь это, я вынужден буду принять меры!

Режиссёр ерошит редкие волосы на макушке мышино‑серого цвета — в тон свитеру — и вовсю посмеивается:

— Даниил, вы так страстно играете ревность, что актриса вот‑вот влюбится по‑настоящему! Дашенька у нас натура увлекающаяся, а вы так прёте. Тараном, друг мой!

Зал смеётся — эффект явно превзошёл ожидания. Я точно уверен, что эта ледышка не пропустит такое. Рыжая рядом с ней так и вовсе завистливо сверкает глазами на брюнетку, прижимающуюся ко мне с надеждой и дешёвой похотью в глазах. Я тоже улыбаюсь, но взгляд — в зал. На ту, что должна как минимум увидеть и пропасть окончательно.

Краем глаза ловлю её и невольно усмехаюсь — конечно же, Кристина ничего не видела. Она сверлит взглядом экран телефона, совершенно не думая об окружающих. Это раздражает. Бесит. Невольно притягивает внимание, потому что девчонка просто не может не замечать ничего вокруг.

— Угомонитесь, гиены мои ненаглядные! У нас ещё впереди три сцены, — Игорь хлопает в ладони, привлекая внимание. — Ярцев, Аверина, ещё раз с самого начала. Раз уж вы так вдохновились, будьте добры оправдать ожидания.

Ожидания? К чёрту.

Только профессионализм, опыт и желание показать лучшее, на что способен. Слишком часто эти хвалёные «ожидания» тянут камнем на дно. Проверял не раз и теперь уже знаю наверняка, что действительно хоть как‑то помочь может лишь собственное упорство. Даже если его частью являются деньги или репутация семьи.

Обед подступает незаметно. Зал пустеет первым, мы выслушиваем последние наставления. Искренне хочу запихнуть их Свиридову в глотку подальше, но лишь усмехаюсь — таким людям только дай покомандовать, не оттянешь за… уши. Артём, коллега по сцене, тем временем уже тянет на выход из зала — нужно успеть хоть немного перекусить перед грядущим продолжением.

Чем — сносный выбор, от выпечки до относительно приличного кофе. С кем — пока не приходится жаловаться: Макс, Артём уже знакомые, третий, патлатый с громким смехом, визуально тоже. Явно кто‑то из второго плана, судя по бодрости. Остальные могут только позавидовать или пришибить по‑тихому за излишнюю жизнерадостность.

Разговор течёт легко — абсолютно мимо меня, — пока Макс, дожёвывая бутерброд, не вздыхает:

— Темыч, ну почему бабы такие? Анька вчера бросила. Заявила: «Не чувствую искры», прикинь? И всё, до свидания. Ни ответа, ни…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ага, привета. Пламенного и горлового.

— А что ты хотел? Сегодня ты звезда, завтра — просто парень с зарплатой с недостаточными нулями. Кроме Ярцева, конечно, да, Дань? Тебе явно не светит обанкротиться из‑за пары девчонок.

Поднимаю бровь, усмехаюсь, но на провокацию не поддаюсь. Упавшей звездой мне не грозит быть — семья постаралась, да и я сам последние десять лет вырывался из‑под чужого крыла. Пока отец не ушёл в кино. Обедневшей — тоже, даже если — а это именно так и есть — девчонок далеко не парочка.

— Главное — вовремя понять, чего она на самом деле хочет. Деньги? Связи? Или просто чтобы красиво ухаживали? Все эти цветы, рестораны… Какая банальщина! — патлатый вальяжно откидывается на спинку стула и показушно вздыхает.

— Тогда вам к Мельниковой, — смеётся Артём. — Ничего такая, хорошенькая. Холодная, как рыба, но точно не угрохаешь на неё последнюю заначку. Влюбится, оттает… А вы прикиньте, как такие взрываются в постели?

Влюбится? Бред. Но почему тогда я всё ещё думаю об этом? Ах да, потому что у неё нет шансов передо мной: обязательно оттает, взорвётся и согреет в постели.

— Влюбится? — усмехается Макс. — Да брось. Просто ждёт что‑то перспективное. Смотрите: если бы ей предложили перейти в Большой или замужество с топовым продюсером — она бы отказалась? Сомневаюсь. Все эти «я независимая», «мне не нужны твои подарки» — ровно до того момента, пока не появится тот, кто даст больше остальных.

— А вы, князь? — Артём шутливо склоняет голову, смотря на меня. Усмехаюсь, подхватив общий настрой. — За плечами орды поклонниц с пылающими сердцами, чреслами и щеками. Как считаете, неприступная крепость — это фасад или стиль жизни?

Я неторопливо отставляю чашку с тихим стуком, растягиваю улыбку, равнодушно пожав плечами:

— А зачем гадать? Всё просто: пока не найдётся выгодный вариант — будет неприступной. Как и любая другая. Хотите проверить?

За столом смеются. Артём хлопает меня по плечу, Макс хрюкает и закашливается, подавившись чаем.

— Вот это по‑нашему. Без иллюзий. Что, на кого ставим, парни? Или снизим ставки до Ирочки? — включается третий энтузиаст.

Часть 1. Глава 5

Внепланово освободившийся день мне приходится снова потратить на совершенно ненужную беготню: растолкать свою нахлебницу, дать заряд бодрости под угрозой разоблачения родителям и «конвоировать» её в колледж — узнать наконец информацию о поступлении. Нужную именно мне — сто раз как, конечно.

В небольшой кофейне напротив метро я кручу в пальцах чашку и кошусь на Алину, которая уже в пятый раз проверяет телефон. Вчера она ревела из‑за какого‑то… Кто он был? Скейтер или очередной показушник? Даже не пытаюсь помнить все её мимолетные увлечения, уже просто говорю наугад любое имя — всё равно попаду в точку, на «того самого козла».

— Опять Лёша? — спрашиваю без особого интереса и вилкой мстительно впиваюсь в вишнёвый штрудель. Варенье ярким месивом расползается по тарелке, а сестра возмущённо вскидывает брови.

— В смысле «опять», Крис? Он меня с самого утра игнорирует! Что ты от меня хочешь? Сидеть и спокойно ждать? Он обещал написать, как освободится, и до сих пор ни одного сообщения.

— С работы? — уточняю, хотя знаю ответ.

— Да нет, он сегодня в спортзал идёт, у него персоналка. Но потом…

Я с трудом подавляю вздох. Алина в свои восемнадцать — ураган эмоций и спонтанных решений, за которые пока что расплачиваются только другие. В том числе и я, к собственному сожалению и радости ничего не ведающей тётки. Радует одна только мысль, что после поступления она уедет обратно в Королёв, а после заселится уже в общежитие.

Раньше было намного проще — тогда, лет восемь назад, когда я мечтала быть художницей и просто рисовала целыми днями. Сейчас же всё сводится к простому желанию выспаться хотя бы раз в неделю, что удаётся далеко не всегда, и даже Танин совет побыстрее найти себе мужчину с финансами всё больше не кажется бредом. Но кидаться на первого встречного — слишком для моей же полудохлой совести.

— Систер, ты вообще слушаешь? Я вообще‑то сделала, что ты хотела! — Алина щёлкает пальцами перед моим лицом с самым недовольным видом из всего арсенала. — В колледже сказали, что приём документов до конца июня. Будет вступительный экзамен, но у меня есть время подготовиться. Так что у меня почти целых два месяца, и ты можешь взять отпуск — отдохнём, съездим…

— В отпуск? — я усмехаюсь, со стуком уронив вилку на стол. — Ты серьёзно?

— Мама переведёт денег, если ты переживаешь об этом. Надо же когда‑то отдыхать. Ты не робот!

Конечно, переведёт. Тётя Марина, сестра отца, попросит… Конечно, у своего брата, который даже собственной дочери не дал ни копейки за последние пять лет. А потом отдаст свои последние накопления на тусовки, о которых не узнает.

— Не робот, а сломанная груда железа. Без отпуска и гарантии.

Алина закатывает глаза, но тут же отвлекается на проходящего мимо парня в худи с символикой какой‑то группы. Я почти фыркаю: вот её мир — лёгкий, яркий, без оглядки на завтра, но однажды изменится и он. Лида, впрочем, ничем не лучше: такая же, но ей уже двадцать шесть, и мозги более‑менее стоят на месте, пока моя младшая лишь грозится их себе отбить басами в очередном сомнительном заведении.

— Кстати, — Алина, поулыбавшись незнакомцу, скоро вспоминает обо мне, — Лёша говорил, сегодня идёт в «Оникс». Там какое‑то классное шоу и новый диджей, давай с нами? Он достанет проходки с запасом.

Стараюсь не выдать своего беспокойства, но на миг рука под столом дрожит. «Оникс» — стрип‑клуб, где я работаю. Место дорогое, исключительно вульгарное для обычных людей и совершенно неподходящее для сестры.

— Здорово, — говорю нейтрально, изображаю подобие улыбки уголками губ и всеми силами скрываю лёгкое волнение. — Передай ему привет и хорошо повеселиться. Потому что ты туда точно не пойдёшь.

— Ой, да ладно! Ты просто… — Алина запинается, подбирая слово, — …закостеневшая! Неужели сама никогда не влюблялась?

— Закостенелая, — вздыхаю, смотря в окно на беззаботно гуляющих и нарочно игнорируя вопрос, ответ на который знаю слишком хорошо. — Тебе тоже пора стать серьёзнее, если не хочешь вернуться домой.

Выходной летит стремительно: сегодня не моя смена в театре, но в клуб всё равно приходится тащиться, отправив Алину домой. Потому что там платят столько, что я не могу отказаться, а деньги — не пахнут, чтобы упустить возможность их получить. Они дают шанс пожить нормальной жизнью с полноценной крышей над головой и хоть каким‑то провиантом.

— Кристюш, сделай мне что‑нибудь с глазами, я всю ночь не спала! Смоки, стрелки, блёстки… Что захочешь, — Лера заискивающе смотрит на меня, сложив ладони на груди, и постукивает шпильками по полу. — Хочу сегодня быть особенно опасной.

— Опасной или доступной? — уточняю, завязывая волосы в низкий хвост, чтобы не мешали.

— И то, и другое. Пусть мужики гадают!

Улыбаюсь, пытаясь понять разницу между опасностью и доступностью, но делаю всё ровно так, как всегда. Какое мне дело до местных мужиков? Главное — чтобы эта красотка понравилась. Двухцветные тени переливаются в холодном свете ламп, блеск подчёркивает пухлые Леркины губы. Даже стрелки выглядят вполне воинственно, и тогда я понимаю, что хищница готова к охоте.

— Кста‑а‑ати, Крис, — довольная девушка строит соблазнительное выражение лица самой себе в отражение — репетирует, кокетливо поводя плечом, — сегодня тут какая‑то крутая компания, видела? Кажется, Танька заметила, что Семеныч лично кого‑то провожал в випку.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Значит, они оценят мои труды, — с щелчком закрываю пудру и просто пожимаю плечами. — Давай, покори их всех и вытряси все деньги. Потом угостишь коктейлем, идёт?

Лера кивает, счастливо щебечет о чём‑то своём, простом и обыденном, и поправляет грудь, едва ли не вываливающуюся из чёрного лифа с блёстками. Сегодня её вечер: вип‑зал, чаевые, мужчины и оглушительный успех.

Из гримёрной я выскальзываю спустя полчаса — Таня забалтывает меня сюжетом нового сериала, Нина недовольно корчится, когда я третий раз перекрашиваю ей губы. Конкуренция здесь такая острая, что, кажется, скоро ранит и меня саму, хотя я самый последний претендент на танцы у шеста и колени очередного клиента.

Костя по одному жалобному взгляду всё понимает и протягивает мне бутылку воды. Его тут же зовут на другую сторону бара, но я успеваю приветливо улыбнуться и бросить тихое за всем шумом «спасибо». Минутная передышка даёт вздохнуть, зевнуть от души и помечтать о мягкой кровати. Уже представляю, как после горячего душа заберусь под мягкий плед, включу что‑то глупое и…

Кто‑то подходит со спины: вжимается в меня, не оставляя пространства для манёвра. Не просто стоит — дышит в затылок, тягучим пьяным шёпотом заполняя всё вокруг:

— Знаешь, что я сейчас представляю? Как эти твои ловкие пальцы расстёгивают мне брюки, тянутся ниже…

Пытаюсь обернуться, но ладонь опускается на шею, сжимая её с явным намёком — попалась. Отчаянная мысль сбежать пульсирует вместе с участившимся сердцебиением — всё же я человек из плоти и крови, более того — женщина, телу которой совсем не чуждо желание. И эти сильные руки явно могут его удовлетворить, если я ненадолго отброшу привередливость.

— Нам нельзя… — вырывается само и совершенно ни к месту. Потому что можно, нужно — вопит всё существо.

Даниил замирает на секунду, и я чувствую, как его хватка ослабевает — едва заметно, но достаточно, чтобы я это отметила.

— Будь умницей, Мельникова, не вертись. Ты же хочешь, чтобы я всё рассмотрел?

Тело деревенеет, будто вот‑вот перестанет слушаться, и я скашиваю взгляд, испуганно замерев. Разворачивается самый что ни на есть ужасный сценарий из всех — мужчина явно в настроении: пьян, раскрепощён и настроен действовать решительно. Музыка разрядами тока бьёт по нервам, неоновые огни режут глаза, но я вижу только его — хищную полуулыбку, липкий, оценивающий взгляд, будто он уже раздел меня и сейчас набросится.

— Знаешь, что я сейчас вижу?

Ярцев наваливается на меня сильнее, сжимая пальцы на горле. Хватка несильная, но воздуха катастрофически не хватает — либо я и вовсе начинаю забывать, как дышать. Свободная рука уже медленно скользит от талии выше: пересчитывает рёбра, гладит с напором, пока что‑то пакостное, тщательно забытое, заставляет прогнуться и шумно выдохнуть.

— Что? — голос ровный, но внутри всё дрожит.

От — чёрт его возьми — предвкушения.

Клуб полон посетителей, но между нами — вакуум. Нет ничего, кроме жадного взгляда и напористых касаний. Только мимолётное желание поддаться, утолить свой собственный интерес. Только его рука на моей коже, под майкой, и голос, пробирающий до костей:

— Как ты голодно отзываешься. Как пытаешься это скрыть. Как хочешь большего, здесь, на глазах толпы. — Хриплый баритон с каждой секундой всё ниже, ладонь — выше, сжимает мою грудь, сквозь грубое кружево до сладкой боли растирает просяще сжавшийся сосок. — Я бы показал тебе, как это выглядит по‑настоящему. Так, что ты забудешь все свои правила. Проверим?

Он на секунду задерживает дыхание, когда я невольно прижимаюсь к нему ближе, почти откидывая голову на плечо. Чужое сердце стучит бешено и неровно, но это, как и лёгкая дрожь длинных пальцев, — просто реакция тела. Словно он уговаривает не только меня, но и себя, что всё это — именно то, за чем он охотился.

— Уберите руку.

Сипло, хрипло… Не моим голосом. Не моя мысль. Остаток того правильного образа, что я тщательно поддерживаю, пробивается сквозь пелену тумана — и тут же гаснет.

— Не хочу. Или не могу. Можешь выбрать сама, — губы почти касаются моего уха, изгибаются в победной усмешке — не вижу, чувствую вместе с прерывистым дыханием на виске. — Ты всё равно не закричишь. Точно не здесь и сейчас. Или ты хочешь именно так, Крис?

Сердце сбивается с ритма сильнее, когда большой палец скользит по моим губам, приоткрывая их и надавливая на язык. Уверенно, без шансов, пока широкая ладонь по‑хозяйски пробирается под юбку, задирая её, и прижимает оголённой кожей к чужому возбуждению — даже сквозь плотные джинсы кожей чувствую его жар и готовность воплотить эту грязную мысль. К ещё большему ужасу — понимаю, что совершенно не против, и послушно прикрываю глаза.

— Представь: музыка, свет, люди вокруг… — горячие касания всё опаснее — уже плавно тянут тесёмку белья вниз, — а ты стоишь, раздвинув ноги, пока я делаю с тобой всё, что захочу. И никто не остановит. Потому что им это понравится. А тебе, красавица… — Ярцев делает паузу, прикусив оголённое плечо. — …тебе понравится больше всех. Ты будешь молить не останавливаться, пока я не вытрахаю из тебя все мысли…

Стон срывается неотвратимо невовремя: я почти готова поддаться на эту грязную провокацию, раствориться в чужом желании и просто воспользоваться ситуацией, потому что уже так давно… Нет, это не повод бросаться на первого встречного. На Ярцева, который просто хочет пополнить список завоеванных, вписав туда и меня.

От омерзения я вздрагиваю, что он принимает за ответ и тут же сжимает ладонь на бедре, мешая свести ноги плотнее.

Хватка ослабевает на секунду, когда я пытаюсь расслабиться и подгадать момент, но этого достаточно, чтобы ударить мужчину локтем в бок и отойти подальше — в сторону комнаты для персонала, где не так много света и никто не заметит меня в полуобнажённом виде.

И всё из‑за этого…

— Вам нужно проспаться, Даниил, — голос звучит идеально холодно, хотя тело всё ещё дрожит от этой почти‑близости. — Вы пьяны и несёте чушь. Могу вызвать вам такси, чтобы вы не набросились на кого‑то ещё.

— Боишься не сдержаться, Мельникова?

Я медленно поправляю юбку, бельё, распускаю волосы, чтобы те хоть немного скрыли лихорадочный румянец на щеках. Ладонь накрывает ноющую кожу на плече — лёгкая боль отзывается резко, будто обожглась, но тут же гаснет. Это просто след, который скоро исчезнет.

Чёрт. Его след.

— А вы хотите напугать?

— Нет, — мужчина делает шаг в мою сторону, грубо хватая за подбородок и приподнимая моё лицо выше. — Это возбуждает. Тебя. Меня. Даже этот клуб сейчас дрожит от напряжения. Ты чувствуешь?

Впервые за вечер в его взгляде — не злость или желание. Сомнение. Стоит ли риск того? Стою ли того я?

Часть 1. Глава 6

Клуб бьёт басами в грудь ещё с порога — глухие удары проникают под рёбра, заставляя кровь пульсировать в такт. Местный администратор встречает на подходе с почти что благоговейным выражением лица — ровно так, чтобы все поняли: Тимур не поскупился и почтил заведение не только своим звёздным присутствием.

— Ну что, мужики, — Влад хлопает меня по плечу и просачивается вперёд, разминая плечи, — раз женишок всё оплатил, оторвёмся по полной! Никитоса бы ещё сюда, как в старые добрые, а? Без правил и…

И без полиции, куда теперь уже женатый Никитос не может попадать.

— Через полчаса ты сам заноешь про «моральные границы», — Лапин ухмыляется. — Забыл, как в прошлый раз тебя отшили, когда во время привата ты жаловался на разврат?

Усмехаюсь, уже чувствуя, как внутри разгорается знакомый азарт. Всё как всегда — никаких обязательств. Только обнажённые тела, шум и мгновенное удовольствие.

— Да‑да, а потом выебал ту кисулю, пока вы бухали, — ржёт Влад, заказывая первую порцию виски. — Так что, кто первый?

Тимур явно решил запомнить холостяцкую жизнь — на небольшой стене вокруг шеста крутится уже третья по счёту за последние полчаса, одним взглядом намекающая на продолжение. Все они одинаковые и всё больше сливаются в один сборный образ: улыбки, позы, взгляды — шаблонный набор для одного вечера.

— Берём? — Лапин в открытую ухмыляется, поймав прилетевший лифчик. Машет им, на что девчонка прогибается сильнее, призывно качнув бёдрами. — Не тупи, Дэн, как раз в твоём вкусе. Напоить её немного, делов‑то. Обслужит по высшему.

— Даст и так. Забыл, что ли?

Здесь работает один принцип: пока платишь, ты получишь всё. И девчонку, и суетливо‑обходительное обслуживание. Если ты знаменит — проще вдвойне. Тебе нужно просто быть и пользоваться всем, что предлагают, чтобы после предложили ещё больше.

Не выдерживаю первым. Последняя хороша: большая грудь, длинные волосы, но опять не то. И это знание зудит под кожей, как заноза среди пёстрого хаоса. Волосы темнее, кожа более загорелая, как у той, что не брезгует солярием или отпуском в солнечном раю с очередным папиком.

Ухожу к бару, планирую найти кого‑то на эту ночь, когда становится совсем скучно. Женский смех вокруг сливается с громким свистом у центральной сцены, но я уже не слышу, потому что внутри закипает что‑то горячее, едкое, вмиг растворяющее всё спокойствие — чёртова блондинка видением маячит у барной стойки. Она даже не смотрит в мою сторону: улыбается малохольному из бара, жадно пьёт, не обращая внимания на то, как капли воды текут по ключицам вниз, тонут в кромке ткани на груди.

Не замечает, как и в театре. Как будто я — пустое место.

Но в эту игру мы можем играть и вдвоём. Ещё посмотрим, кто первым потеряет лицо — Ярцев, за которым гонятся все современные театры, или ледяная королева, которой в набор не доложили корону.

Достаю телефон, незаметно снимаю её крупным планом: губы, влажные и распахнутые в тихом выдохе, пальцы, сжимающие бутылку воды до побелевших костяшек, взгляд, устремлённый куда‑то сквозь стены и весь сброд. Снимок идеален — чёткий, почти интимный, хотя фон заметно размыт из‑за рваного света от прожекторов. Идеальное доказательство, что даже эта девчонка продаётся — причём в таком грязном месте.

Подхожу сзади нарочно медленно, чтобы птичка не упорхнула. Чтобы она почувствовала моё присутствие до того, как я коснусь её. Запах её кожи — тонкий, тёплый, будто Мельникова только‑только вышла из душа и всё ещё пахнет той запретной чистотой. Кожа светлая, почти белая, в ярком неоне ловящая каждый блик и кажущаяся ещё более гладкой. Волосы завязаны, открывая лопатки и шею, беззащитно обнажённую.

Прекрасная. До ужаса яркая на фоне размалёванных девиц вокруг. И именно это делает её желанной.

Прижимаюсь вплотную, отрезая её от мира. Чувствую, как она замирает: не дёргается, не вскрикивает, даже не пытается соблазнить или отозваться — только напряжённо замирает, ожидая подвоха. До отвращения хорошая девочка не хочет показывать то, что прячет где‑то глубоко внутри, и тщательно прикидывается невинной до последнего. Интересно, танцевала уже? Или только готовится?

— Знаешь, что я сейчас представляю? — шепчу в затылок и слышу, как её дыхание сбивается. — Как эти твои ловкие пальцы расстёгивают мне брюки, тянутся ниже…

…беру её за волосы, накручиваю их на кулак и заставляю опуститься на колени. В голубых глазах треск всё сильнее с каждым вздохом, но остановиться никто не позволит — ни её страх, прячущий ответную страсть, ни попытки сбежать.

Она пытается обернуться, но я не даю, сжимая пальцы на тонкой шее. Рано. Слишком рано, потому что в плен попадаю и сам: возбуждение болезненно скручивает всё тело, смешиваясь с гулом крови в висках. Наконец девчонка моя: отзывчивая, вмиг разгорячившаяся всего лишь от простых касаний, словно только этого и ждала, разыгрывая отстранённость.

— Нам нельзя…

— Будь умницей, Мельникова, не вертись. Ты же хочешь, чтобы я всё рассмотрел?

Её спина прямая, напряжённая, но украдкой брошенный взгляд выдаёт всё: голод, желание, вспышку чего‑то жаркого, похожего на страсть. Чувствую, как под моей рукой бьётся жилка быстро и рвано. Именно так я бы и трахнул её прямо сейчас, но до полного её поражения пока далеко — она слишком одета и насторожена.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Знаешь, что я сейчас вижу? — слова с трудом собираются во что‑то ясное.

Свободная рука скользит по талии, вверх, под тонкую ткань. Пальцы находят рёбра, пересчитывают их, будто могут найти что‑то новое. Кристина втягивает живот, но я продолжаю изучать, медленно, настойчиво.

— Что?

Чёрт, какая же она… Идеальная. Грудь упругая, налитая — даже сквозь ткань чувствую, как соски твердеют под моими пальцами. Зажимаю один, кручу, оттягивая и представляя, как буду кусать их, пока она будет всхлипывать от удовольствия. Раскрасневшаяся, податливая и совершенно небезразличная, если захочет получить намного больше.

— Как ты голодно отзываешься. Как пытаешься это скрыть. Как хочешь большего, здесь, на глазах толпы, — без стеснения вываливаю все желания, пока мозг плавится от её близости — со мной она будет именно такой. — Я бы показал тебе, как это выглядит по‑настоящему. Так, что ты забудешь все свои правила. Проверим?

Моя ладонь накрывает её грудь целиком. Сжимаю, растираю острую вершинку круговыми движениями, чувствуя, как сосок каменеет под кружевом. В голове уже готовая картинка: я срываю эту майку, вгрызаюсь губами в кожу, оставляя следы. Потом опускаюсь ниже, языком провожу по животу — на контраст нежнее, пока она умоляет, срываясь на стоны…

Её слова не слышу — знаю, что это отказ, но влечение сильнее. Нарочно сжимаю пальцы, сдавливая мягкую округлость. Второй рукой задираю юбку, провожу пальцами по бедру — всё выше, медленнее, пока гладкая кожа не сменяется тонкой тканью белья. Напряжение в воздухе не висит — пропитывает всё вокруг, подталкивая к неизбежному и совершенно приятному для обоих.

Остатками разума всё ещё пытаюсь привести себя в чувство, но Кристина уже обхватывает мой палец губами и скользит по подушечке языком. И это полное безумие наконец подчиняет.

Горячим шёпотом обещаю ей всё, что готов сделать, и тут же подтверждаю намерения: неспешно, давая ей насладиться последними нотами сопротивления, тяну край трусиков вниз, вдавливая девчонку в себя. Ткань белья задеваю случайно, но больше не могу забыть: она уже мокрая. Чёртова…

Ведьма. Стерва. Кто угодно, но я хочу её.

Хочу почувствовать её голую кожу. Хочу, чтобы она стояла здесь, обнажённая для меня, даже если вокруг толпа. Хочу войти в неё пальцами, почувствовать, насколько она влажная, узкая, зависимая от меня — кусает губы, умоляет продолжить и сводит бёдра, хотя эти жалкие попытки уже не остановят.

— А тебе, красавица… — впиваюсь зубами в доверчиво открытое плечо. — …тебе понравится больше всех. Ты будешь молить не останавливаться, пока я не вытрахаю из тебя все мысли…

Одним толчком всадить ей по самое основание, слушать, как она кричит, когда я буду вбиваться в неё — всё быстрее, жёстче, пока она не кончит, дрожа и забывая собственное имя.

Сдавленный стон едва слышен, но именно сейчас он меня почти что оглушает. Мельникова постепенно сдаётся, ломается. Уже почти полностью моя. Но эта ненормальная точно имеет в роду диких кошек — бьёт под рёбра, вырывается в самый неподходящий момент и несёт очередной бред, ничего не значащий для меня.

Её взгляд на секунду становится ледяным, а потом она резко отворачивается, будто я уже не стою перед ней. И это действительно заводит получше любой слащавой улыбки — даже когда она сбегает за чёрную дверь для персонала, всё ещё не могу понять, что именно произошло. Она хотела сама, уже почти сдалась — та самая нужная, как назло затмившая мысли в последние дни.

Исчезнет ли из них, если всё действительно случится?

В арендованное пристанище возвращаюсь почти что с её копией: нарочно громко подзываю очередную размалёванную блондинку, хватаю за бок и веду к остальным. Мальчишник всё равно продолжится, Лапин обеспечит любую из этого клуба — но только не Кристину, которая позже прибежит сама. И это лишний повод, чтобы не пропустить веселье — оригинал не забудет эту ночь.

— Ярцев! — Влад отрывается от груди уже полностью обнажённой танцовщицы, пьяным взглядом скользя по мне. — Так ты светленькую хотел? Хочешь вторую? Киса готова, — та, что сидит на его коленях, согласно кивает.

Киса.

Усмехаюсь, часто моргаю от яркого света, попавшего в глаза, но тут же вижу другую кошку — злую, неудовлетворённую и до отвращения гордую. Значит, нужно хорошенько напиться и утолить желания, чтобы выбить все лишние мысли — замена даже согласно извивается, подставляя круглую задницу под ладонь. Это работает. Всегда работает.

Только утром, проснувшись в компании вчерашней девицы, чувствую ещё большее отвращение. Она похожа на ту стерву: тонкие запястья, светлые волосы, длинные ноги. Но почему‑то эта кажется дешёвой подделкой, пустой и чуждой — даже дышит неправильно.

Я закрываю глаза и снова вижу Кристину: мягкие губы, юркое скольжение языка, светлая кожа, краснеющая от возбуждения. Вспоминаю её сбившееся дыхание, дрожь под моими пальцами, тихий стон…

Её фото на телефоне в избранном. Несмазанное, ровное, слишком нереальное, будто её поймали там, где её не должно быть, а потом оказалось, что это был её план.

В висках стучит отзвук вчерашней близости, кровь приливает к паху, делая эти воспоминания ещё более осязаемыми. Я почти чувствую её кожу под ладонями, слышу её прерывистый шёпот. Пальцами сжимаю телефон, будто пытаюсь ухватиться за реальность, которая ускользает в водоворот образов.

Я закрываю глаза, и вот она снова передо мной — тёплая, податливая, моя…

Мышцы напрягаются, дыхание учащается, нарушая идеальную тишину вокруг. В темноте комнаты её образ становится ярче, чем когда‑либо. На подушке — след от помады чужой женщины. Но в голове — Мельникова, с горящим желанием взглядом и искусанными губами.

Часть 1. Глава 7

Включаю лампу, проверяю свет, с лёгким разочарованием рассматривая бледную тень в зеркале, которая должна быть мной. Вчерашняя смена в клубе выжала все соки, оставив неприятные воспоминания — даже сейчас чувствую запах спиртного и Ярцева, будто он въелся в кожу с его касаниями. Такой же резкий и свежий в контраст приторным ароматам кальянов «Оникса». И неправильный настолько, что никак не выходит из головы.

Дверь хлопает привычно громко — здесь никто не церемонится, и я с этим сумела смириться за последние пару лет. Даже не оборачиваюсь, протирая и без того идеально чистое зеркало, потому что уже знаю, кто здесь — по лёгкой, нарочито развязной походке узнаю его сразу. Мужчина явно видит моё нежелание общаться, но всё равно подходит ближе.

— Знаешь, вчера видел кое‑что интересное… — вальяжно тянет слово за словом, словно пробует их на вкус и думает, как горше подать свои пьяные похождения. — Та темненькая, в ковбойской жилетке, в «Ониксе» так завораживающе двигалась у шеста. Познакомишь нас?

Значит, Таня. Вчера дольше всех провозилась с ней, но уж точно не ради этого высокомерного идиота. Наверняка он уверен, что любая готова раздвинуть ноги за деньги, а я — одна из них, раз была вчера в клубе и почти… Нет, не почти. Никак. Между нами ничего нет и не быть не может. Я вовремя одумалась, он вовремя разочаровался — так и должно быть.

— Вряд ли. Я не слежу за репертуаром стрип‑клубов. Лучше обратитесь к сотрудникам.

— А зря. Могла бы выучить пару движений, я бы точно оценил. Или уже, Крис? Скрываешь свой талант?

И столько искреннего любопытства в непривычно заинтересованном тоне, что это удивляет. Без сарказма, насмешек и каких‑то извращённых намёков, хотя любое его слово кажется таким. Этот человек ещё ни разу не был так честен со мной.

— Если вам так нравятся танцы у шеста, может, сами попробуете? — медленно оборачиваюсь, спокойно улыбаюсь и не показываю ни капли накатывающей злости — не дождётся. — Я могу договориться с владельцем клуба, он не сможет отказать такому известному человеку.

— Предпочитаю смотреть, как другие стараются. Особенно если это ты.

Ярцев смеётся, с азартом наблюдая, как дёргается уголок губ от его слов, и садится на стул, впиваясь пальцами в широкие подлокотники. Тут же вспоминаю, как вчера эти самые пальцы… Ни за что в жизни больше не подумаю о нём. И даже вселенная благоволит этому решению — телефон на столе вибрирует, грозя упасть, но Даниил тут же подхватывает его, читая вслух:

— Кристина, всё в силе? Завтра в 19:00 у «Риволи»? Очень жду, — нарочно томный голос сменяется наглой ухмылкой. — И что, продашься за ужин?

Я замираю. Артур… Добрый, надёжный, влюблённый в меня с институтских времён. Он пишет раз в пару месяцев, а я каждый раз нарочно медлю с ответом, потому что не хочу давать ложную надежду. Но он вполне приличный вариант, чтобы отвлечься от одного невыносимого человека — второго по вредности в моей жизни, после сестры.

— Мой друг, который, в отличие от вас, умеет уважать границы.

— Друг, который пишет «очень жду»? — взгляд вмиг становится жалостливым, едва не заставляя дёрнуться. — Ты слишком наивна. Мужчины так пишут, только если очень хотят затащить тебя в постель, красавица. Спорим, я знаю, чем закончится ваше свидание?

— Не все ограничиваются быстрым сексом и дурацкими намёками, — вырываю телефон, кидая на стол, и сразу же оглядываю масштаб работы — сегодня Игорек просил сделать хотя бы пробную причёску новой звезде. — Начнём? Или есть ещё пара советов, как общаться с мужчинами?

Уворачиваюсь от ладони, которая вот‑вот должна сжать талию, и облегчённо вздыхаю под тяжёлым взглядом Ярцева. Колдовская зелень кажется сейчас отравой: неотрывно маячит перед глазами, будто следить за мной — самое важное занятие.

Его волосы — густые, тёмные, с лёгким завитком на концах. Мягкие на ощупь, и эта неожиданная деталь буквально сбивает с толку. Осторожно скольжу кончиками пальцев по прядям, разбирая их, представляя, как сделать лучше… Ловлю себя на мысли, что, если позволить себе чуть больше? Вот только Даниил подозрительно расслабляется, прикрывая глаза, и даже едва заметно улыбается.

Мимолётное наваждение тут же спадает, словно его и не было.

— Так сосредоточенно… В клубе ты была менее сдержанной. Наверняка сама набросилась бы, если бы не…

— У вас слишком живое воображение, — провожу расчёской по затылку, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы шеи. — Или думаете, что все женщины обязаны соответствовать этим фантазиям?

Он смеётся, но смех звучит натянуто. Я же почти успокаиваюсь: аккуратно укладываю заметно отросшие прядки, почти забываю обо всём, потому что свою работу люблю и отчаянно борюсь с желанием что‑то намеренно испортить. Только в очередной раз напоминаю себе, что я — не он. И не опущусь до его уровня.

— А если да? Что, если в том отвратительном красном свете я хочу увидеть тебя? Без одежды и дурацкого спокойствия.

Замираю на секунду, поднимаю взгляд на наше отражение. Его глаза в зеркале — тёмные, жадные. Мои — холодные, но где‑то глубоко внутри — пылающие, как вчера. Отворачиваюсь до того, как Ярцев это видит, но в груди что‑то колко сжимается.

Да, он интересен мне как мужчина. Да, он в моём вкусе, и, судя по тому, что было, продолжение меня не разочарует. Но этот человек совершенно из другого мира, где использованные вещи выкидывают. А я не хочу стать героиней пошловатой истории о его сексуальных похождениях.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тогда желаю вам удачи, Даниил Алексеевич, — говорю, закрепляя последний локон и довольно оглядываю результат. — У вас есть минут двадцать на помечтать до репетиции. Советую не опаздывать, чтобы не выслушивать нудную лекцию Свиридова. Он как раз сегодня не в духе.

Тёплая ладонь ловит мою, подрагивающую, в последний момент, мешая отойти. Ярцев смотрит слишком пристально, вмиг растеряв весь азарт и оставив в себе только что‑то тёмное. Что‑то, от чего становится вмиг жарко, а пальцы сами тянутся к его щеке.

— Однажды ты сама захочешь оказаться в этом красном свете. И я буду там, чтобы это увидеть.

Не отвечаю. Просто не могу ничего сделать: как загипнотизированная смотрю мужчине в глаза, глупо моргаю, пока он картинным жестом подносит запястье к губам. Нет, не целует. Горячо выдыхает, в считанных миллиметрах от кожи… Всё тяжелее чужой взгляд — раздевает медленно, нарочно неспешно, представляя всё до мельчайших деталей. Всё сильнее собственное сердце беснуется в груди.

Воспоминания, с ночи не дающие покоя, вновь просыпаются: слегка ноет плечо, от нетерпения сбивается дыхание. Ярцев хорош, опасен, и эти обстоятельства сейчас распаляют только сильнее: с ним должно быть так же остро и горячо, как я себе представляла. И ведь он мне даже почти не противен…

— Крис! Ты не поверишь!

Лида ураганом врывается в гримёрную, совершенно не замечая напряжения, повисшего на грани. Она плюхается на стул рядом, лихорадочно сверкая глазами, и улыбается Ярцеву.

— Дань, вы же закончили? У меня очень срочные новости! — весело бросает, почти умоляюще смотря на мужчину.

— Я как раз уходил. Секретничайте.

После горячих касаний их отсутствие январским морозом прокатывается по коже. Лида уже весело щебечет о чём‑то, пока я, как полная дура, провожаю мужчину взглядом — он оборачивается только на выходе, смотря на меня с непрошибаемой уверенностью. Что‑то заметил? Почувствовал слабину?

— Ты не представляешь! — подруга кокетливо поправляет чёлку, пока я облегчённо вздыхаю, оставшись с ней наедине. — Артём сегодня утром предложил мне выпить кофе!

— Утром в постели?

— Не смейся, — Лида вздыхает, мечтательно закатывая глаза. — Обедали в кондитерской напротив сегодня. Ну, той, где готовят те офигенные чизкейки! Теперь надо как‑то подстроить, чтобы мы встретились ещё раз. Он поймёт, что это судьба сталкивает нас вместе, ну а дальше… Ты знаешь: притяжение, любовь и море страсти…

Улыбаюсь, сажусь напротив, но уже знаю, что подруга придумала новое приключение. Собираю я таких, активных и любознательных, вокруг себя. Лида, к примеру, всегда видит мир в светлых тонах: ей легко влюбляться, расставаться и искать себя, пока я старательно избегаю этого светлого чувства, заменяя его на попытки выжить. И лишь иногда мы меняемся ролями.

— И что ты хочешь от меня?

— Помоги мне устроить встречу! — она хватает меня за руку. — Запри нас тут случайно, позови его с нами пообедать или попроси Даню… Мельникова, будто сама не понимаешь! Это должно быть сов‑па‑де‑ни‑е. Не той же курице размалёванной его оставлять.

Если только не Ярцева. Я фыркаю, поведя плечами, и невольное наваждение спадает окончательно.

— Лид, он меня ненавидит. Какие просьбы?

— Ну пожалуйста! Ты что, не видишь, как он смотрит на тебя? А Артём вроде с ним хорошо общается. Вы помиритесь, а мы…

Вздыхаю, смеюсь вслед за девушкой, но чувствую себя не в своей тарелке. Как он смотрит? Понимаю ли? Хочу ли понять? Вообще бы не виделась с ним, если бы могла. Но пока что выбора нет: хорошим людям надо помогать, и Лида как раз одна из таких. Заодно отвлекусь от мыслей о лишнем.

— План с тебя.

Часть 1. Глава 8

На следующий день Лида решает сыграть ва‑банк и действительно придумывает нечто до банальности странное: долго крутится перед зеркалом, прихорашиваясь, и в первый же перерыв находит своего ненаглядного, не забыв загадочно посмотреть на меня. Артём, посмеиваясь, общается с режиссёром, и она тянет меня вслед за ними в столовую.

Правда, останавливаемся мы за широкой колонной, так и не дойдя до цели — Семёнова мандражирует до последнего, хотя я сделала всё, чтобы выглядела она действительно эффектно.

— Ну что, готова? — спрашиваю, поправляя ей выбившуюся прядь и мстительно дёргаю за хвост. — Свиридов никогда не ест здесь, так что у тебя есть все шансы пообщаться наедине.

— А если он подумает, что я навязчивая?

— Он подумает, что ты красивая. Иди уже, пока он не ушёл.

Лида фыркает, улыбается, но не спорит — идёт навстречу судьбе, пока я остаюсь молчаливым зрителем позади. Нужно подождать немного, чтобы подыграть ей, поэтому по‑честному выжидаю пару минут, чтобы судьбоносная встреча состоялась, и наигранно случайно толкаю подругу в плечо, когда прохожу мимо. Всё предельно просто и избито: она падает ему в объятия, он влюбляется с первого взгляда…

Логично, что придумывала всё это самая настоящая актриса, мечтающая о красивой любви не только на сцене.

— Осторожнее! — обиженно дуется она, следуя плану, и налетает на Ершова, который ещё не предвещает масштабы женской хитрости.

— Крис, ты что, сегодня не в духе? — следом возмущается Артём, но смотрит явно не на меня. Лидка уже томно косится на него из‑под опущенных ресниц и что‑то шепчет.

Искра, буря, первые быстрые взгляды друг на друга… Идеальная картина для начала любви. Даже я невольно улыбаюсь и, примирительно подняв руки, спешу подальше от влюблённых.

Морс кажется особенно кислым на фоне парочки, мирно флиртующей у окна через пару минут. Точнее, флиртует только Лида, пока Артём деловито поправляет очки и всячески старается поддерживать образ холодного красавчика. Семёнова не дура — понимает, к чему этот персональный спектакль: покрасоваться, зацепить симпатичную девчонку. Не только Ершов этим пользуется, но хотя бы он моей черноволосой занозе улыбается искренне.

Последняя сцена этого небольшого представления вполне прекрасна: Лида наклоняется через стол, что‑то горячо говорит — и Артём, не выдержав, смеётся громко и открыто. Так, как я никогда не слышала.

Сердце в груди ненадолго замирает, но я быстро прихожу в себя — впереди ещё много работы, где любые чувства только будут мешать. Нужно всего лишь продержаться до вечера, чтобы к ночи, укрывшись одеялом по самую макушку, дать им волю. Или хотя бы не сорваться на сестрице, явно планирующей очередной загул.

В полумраке зала Люда зевает третий раз за полчаса, вызывая цепную реакцию. Дождливый день, видимо, влияет на всех одинаково, даже Ира не сидит в телефоне, как обычно, — уныло смотрит на сцену, где Ярцев с Дашей уже второй раз повторяют один и тот же момент.

Его герой — человек, привыкший брать своё, и мужчина играет это с пугающей достоверностью. Никаких высоких чувств, только уверенность, расчёт и желание получить всё, что только можно и нельзя.

— Аверина, ты хочешь сожрать его глазами? Забыла, что тебе положено быть нежнее? — Свиридов возмущённо подскакивает и влетает на сцену, помахивая распечатанным сценарием. — Дашенька, вам нужно прочувствовать героиню, проникнуться её переживаниями, а что делаете вы?

Ира фыркает, и я сама невольно улыбаюсь: сегодня режиссёр явно в ударе. Магнитные бури? Или прилив смелости от покупки нового кардигана прянично‑коричневого цвета?

— Вы пялитесь, дорогая моя, а нужно смотреть, — театрально вздыхает мужчина, отодвигая актёров друг от друга. — Ещё раз, всё заново!

— Василию нужны более мягкие линии. Ярцев и так яркий, поэтому есть риск перегрузить… — говорит Нина, листая эскизы, и сует один мне, на что я только одобрительно киваю. — А Вере — резкость, но без агрессии.

— Да. И побольше румян, — задумчиво отвечаю, ногтем скользя по пластиковому чехлу телефона. — Дашка что‑то совсем осунулась со своей новой диетой, даже краснеет блёкло.

Знаю, что осунулась не только Дашка — после репетиции за кулисами нет ни одного весёлого лица. Игорек хоть и не вампир, но уже который раз в ноль выкачивает всю имеющуюся энергию из всех подряд. Увы, кроме Даниила. Потому что тот в открытую флиртует с «Верочкой» и нагло косится на меня.

— Мельникова, задержись.

Голос низкий, тон приказной, но я не подаю вида, что меня это тревожит. Меня вообще не тревожит этот… Никто, в общем‑то. Просто очередной проблемный мужчина, которого нужно просто игнорировать.

— Как думаешь, Миронову будет интересно узнать, где ты работаешь по ночам? — его шаг ближе, мой — назад, к стене. Аромат одеколона уже пропитывает всё вокруг, но бежать, кажется, некуда. — Не думаю, что он будет рад услышать, что такая правильная девочка предпочитает грязные деньги.

Сжимаю в руках папку с эскизами, которые забрала у Нины, помощницы костюмера, будто та может защитить. Так себе щит, но хоть что‑то — стопка большая, тяжёлая.

— Это не ваше дело, Даниил.

Мужчина усмехается и склоняется ниже, опаляя дыханием мой висок. Опасная близость сейчас кажется менее давящей — либо я начинаю привыкать, либо Ярцев теряет интерес. Очень надеюсь, что всё сразу, потому что такое его состояние меня более чем устраивает.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ещё как моё, Крис, — стук собственного сердца частично заглушает даже его голос. — Ты боишься, что кто‑то увидит тебя настоящую, и прячешься за этим бесполезным безразличием. Хочешь, помогу? Ильич узнает твою маленькую тайну, и ты наконец будешь свободна.

Он листает фото в галерее, пока не находит нужное — моё. Со стороны, но предательски умело: без труда можно узнать меня на снимке, даже не особо приглядываясь. И, к огромному сожалению, я не могу не признать, что вышло вполне… красиво, наверное. Будто действительно удалось поймать момент, когда я не притворяюсь кем‑то.

— Тебе что, никто не даёт? Зачем ты всё время цепляешься ко мне? — бросаю резко, но голос дрожит — приходится ненадолго замолкнуть, шумно сглотнув.

Нет. Остатки злости смешиваются со странной смелостью: больше нет ни формальностей, ни наваждений от близости Ярцева — есть только желание больше никогда его не видеть и не слышать тем более.

— Как же меня задолбали твои шутки, — половина правды, но честная настолько, что даже звучит противно — слабо, опустошённо, чего я никогда не показываю. — Знаешь, что самое смешное? Именно ты прячешься за этими дешёвыми играми.

Из театра вылетаю сама не своя: ещё помню нотку удивления в зелёных глазах, но уже не переживаю об этом. Подумаешь, сорвалась — за такое меня просто могут уволить, если Даниил воспользуется своими привилегиями. Но всё лучше, чем работать с ним и терпеть эти сальные шутки и домогательства почти при каждой встрече.

Также уныло и монотонно барабанит дождь по зонту, всё более грозно темнеет небо. Видимо, оно немного солидарно со мной хоть в одном — день не из лучших, и я поступила правильно, не поддавшись на глупую провокацию. Наверное.

Сомнения накатывают позже, в мёртвой тишине квартиры.

Алина, к счастью, ещё не вернулась — сегодня её вечер с подружками, и у меня наконец есть несколько часов покоя от любого присутствия. Удивительно легко моё беспокойство за неё превратилось в последние недели в лёгкий интерес: что она выкинет дальше, пойдёт ли всё же учиться, позвоню ли я её родителям сегодня или сделаю это завтра.

Пар от горячей воды плотным облаком поднимается над водой — любой адский котёл позавидовал бы этому безобразию с кучей пушистой пены и запахом лаванды, и я охотно тону в этом мимолетном ощущении тепла и покоя. Наконец‑то можно просто поставить всё на паузу и забыть о насущных проблемах.

Кроме одной — Артура, приславшего очередное сообщение. Он напоминает о себе уже второй раз подряд за короткое время, приглашая вместе поужинать.

«Да, давай встретимся», — вымученный ответ спустя несколько минут размышлений.

«Один вечер. Ты и я. Без условий», — следом, с незнакомого номера. И той самой фотографией.

Чтобы не поддаться сожалению, с головой опускаюсь в воду — здесь нет ничего, кроме тепла и лёгкой тяжести в груди от долгой для неподготовленной меня задержки дыхания. Ни голосов, ни взглядов, ни вопросов — почти идеально, чтобы расслабиться.

Шум прокрадывается неожиданно резко и тут же рушит хрупкую идиллию. Алина резко хлопает дверью, раздражённо ругается на кого‑то по телефону, не боясь перебудить давно спящих соседей.

— Сколько можно мне названивать?! Я же сказала — не сейчас!

Не успеваю окончательно прийти в себя, как падает последняя преграда — дверь в ванную — открывается без стука и тем же размашистым движением.

— Крис? Ты здесь? — злость сменяется удивлением, голос сестры буквально звенит от бури эмоций, постигших её в очередной раз. — Представляешь, этот… этот…

Она замолкает, пока я медленно стираю с лица пену и убираю прилипшие к щекам волосы. Слушаю, но не слышу; смотрю, но не вижу — мир всё ещё чужой, неприветливый и серый от шальных мыслей, не способных прийти к единственно верному решению.

И Алина это замечает.

— Ой… — понятливо осекается, покусывая губы с остатками блеска. — Прости. Ты только с работы? Хочешь отдохнуть?

Я просто молча киваю, не сумев найти нужных слов, и погружаюсь обратно в тишину. Хочется то ли рассмеяться, то ли заплакать от абсурдности. Даже не знаю, что страшнее.

Часть 1. Глава 9

Видимо, Артур действительно хочет произвести впечатление, потому что не скупится: ресторан из класса «выше среднего» с соответствующими ценами поначалу смущает меня, но тёплая улыбка мужчины тут же скрашивает это впечатление. В его глазах — та самая безмятежность, которую я давно не встречала: ни в театре, ни в клубе, ни даже в зеркале по утрам. Он даже улыбается с той самой мягкой уверенностью, которую я успела позабыть за последние пару месяцев беготни.

Также было и год, и два назад. Наши редкие встречи проходят в параллельных мирах: его — полном путешествий, новых впечатлений и открытий, моём — где каждый день похож на предыдущий.

— В Праге едва нашли отель, как Денис предложил попробовать что‑то из местной кухни, — он прерывается, коротко кивая официанту, разливающему вино по бокалам. — Не думал, что рискну, но он уговорил заглянуть. Полчаса петляли по площади, пока не нашли нужную забегаловку. Думал, или там и останусь, или окончательно заблужусь по пути назад.

— И растолстел бы за неделю, оставшись. Я бы не узнала.

— Прости, опять про еду, — Артур замирает, задумчиво смотря на несчастный салат, который я ковыряю вилкой уже несколько минут. — Кристин, ты не стесняйся, бери, что хочешь. И так сильно похудела с последней встречи.

Смеюсь так же машинально, как и улыбаюсь сегодня весь вечер. Нет, Баринцев — прекрасный собеседник и вполне состоятельный мужчина: он может смело оплатить всё меню разом, даже не в однократном объёме. Просто кусок в горло не лезет последние дни, а тратить большую сумму на то, что не хочу, считаю неправильным.

— А я думала, тебе нравится, — приподнимаю бокал, пряча за ним почти искреннюю улыбку, и убираю волосы за спину. — Лучше расскажи, куда ты хотел меня завтра пригласить. Я свободна весь день и буду рада выбраться. Мы не виделись… Месяц? Или больше?

Движение получается нарочито грациозным: я знаю, как выгодно подчеркнуть вырез платья, как бросить взгляд из‑под ресниц — невольно научишься, когда более двадцати дней в месяц наблюдаешь за кокетливыми танцовщицами клуба. Одна Лерка чего стоит — соблазнит практически любого в считанные минуты.

Тёплая ладонь неуверенно зависает над моей, и я вижу, как подрагивают мужские пальцы. Не дёргаюсь, не напрягаюсь — без лишних слов позволяю коснуться себя, потому что не чувствую отторжения. Артур открыто улыбается, как при нашей первой встрече, и для полного погружения не хватает только неловкого поцелуя в темноте и его путанных объяснений.

— Полтора. Поэтому на завтра взял билеты в «Современника», даже если ты раскритикуешь всю их постановку, а потом, — намеренно медлит, взвешивая каждое слово, словно боится отказа, — предлагаю поужинать ещё раз. Любое место, которое тебе понравится.

— Не переживай, я умею молчать и восхищаться. Хотя после таких слов, знаешь ли…

Я фыркаю, мужчина смеётся, и на секунду всё кажется таким нормальным и тёплым, что я забываю о всех сложностях. Возможно, было бы так легко и спокойно остаться в этом светлом мире, где тебя любят просто за существование и не хотят ничего взамен. Где не нужно прятать взгляд, скрывая усталость, или считать каждую копейку, чтобы оплатить очередной каприз Алины.

— Ладно, признаю, шутка про театр была слабой, — он поднимает руки в знак капитуляции, перед этим уверенно погладив мои пальцы. — Но мы должны наверстать упущенное и куда‑нибудь съездить в твой отпуск. Я серьёзно. Италия, Греция, Швеция — куда захочешь. Заранее забронирую билеты, как определишься с датами, помогу с визой.

Телефон вибрирует в кармане, но я тщательно делаю вид, что это не мой. Хочется ещё недолго побыть в счастливом неведении, кому и что я должна в один из редких выходных. Ещё всего лишь жалкие пять минут. Ещё один глоток вина, ещё одно «дружеское» касание, ещё одна шутка ни о чём.

— Твой? — замечает даже Артур, на что я только виновато улыбаюсь.

— Сестра, — голос при взгляде на ворох сообщений вмиг становится чужим — осипшим от злости и тревоги одновременно. — Прости, мне, кажется, уже пора. Она опять во что‑то влипла.

— Поехали вместе, — мужчина тут же тянется за пиджаком, но замирает, когда я коротко обнимаю его, поднявшись быстрее. — Я могу помочь. Кристин, мы ведь не чужие.

На секунду я почти соглашаюсь — сердце буквально замирает от непрошенной теплоты карих глаз, от этой готовности броситься на помощь, от собственного желания принять заботу. В нём нет ни тени осуждения, ни намёка на раздражение из‑за прерванного вечера — только искреннее желание помочь, пугающее больше всего.

Но реальность окатывает ушатом ледяной воды раньше согласия: нельзя, чтобы слишком хороший для этого дерьма человек попал в порочный круг. Лучше пусть Алина втягивает в свои неприятности меня, чем тех, кто этого не заслуживает. Потом мне же придётся объясняться и краснеть, чего я категорически не хочу.

— Спасибо за предложение. Но это просто моя сестра, с которой я легко справлюсь, — улыбаюсь тепло, как могу, оставляю след от помады на его щеке и тут же отстраняюсь, позволив его ладони напоследок скользнуть по моему плечу. — Обещаю, завтра не исчезну.

Потому что исчезнуть хочется уже сегодня.

«Кристин, приезжай в „Эклипс“», «Они ушли, бросив меня, уроды!», «У меня нет столько денег!»… У меня тоже. Как и выбора.

На входе в клуб меня спокойно пропускают — видимо, из‑за внезапного свидания вид стал соответствовать местному контингенту больше. Сестра обнаруживается почти сразу же — у барной стойки; её розовые пряди выделяются ещё подростковым бунтарством среди толпы и видны издалека.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Давай подробнее, — раздражение в голосе не скрываю, но Алине на это глубоко плевать — она выглядит такой потерянной, что я невольно смягчаюсь. — Ты говорила, что Лёша позвал тебя познакомиться с его компанией. Где они?

— Урод он, — она трёт глаза, и тушь размазывается всё больше. — Сказали, что оплатят, пока я отойду в туалет, а потом… — дрожь в голосе всё сильнее нарастает, и в нём слышится не только обида, но и стыд. — …потом просто ушли, хотя он обещал провести этот вечер со мной. Прихожу — никого уже нет, а мне суют счёт на тридцатку и грозят охраной…

Я смотрю на смятый чек, который она протягивает, и внутри всё сжимается. Сумма действительно приличная: не заоблачная, конечно, с учётом небольших запасов, но и те не рассчитаны на такую внезапную трату.

— У меня только половина, — мысленно прикидываю все возможные варианты и очень некстати вспоминаю об Артуре — вот кто мог бы помочь. — Остальное… не знаю. Будешь мыть посуду, а я раздеваться перед толпой. Или наоборот?

Алина фыркает, лезет обниматься, в чём я ей не могу отказать — знает ведь, что я отходчивая, и нагло этим пользуется. Она всё ещё встревожена: подрагивающие пальцы цепляются за тонкие лямки моего платья, дыхание рваное, с глубоких вдохов переходящее на отрывистые выдохи. Всё действительно не так уж и плачевно: сестра жива, здорова и не влипла в историю похуже.

Я уже всерьёз задумываюсь, как решить проблему с минимальными потерями, но довольный голос объявляет финал, прокатываясь по телу электрическим разрядом:

— Всё оплачено, расслабься.

Алина отстраняется, садясь прямо, будто проглотила кол, и удивлённо смотрит на меня, уже через мгновение радостно уставившись мне за спину. Кого ещё о помощи она могла попросить, если не меня? Неужели её недалёкому ухажёру хватило мозгов вернуться?

Часть 1. Глава 10

Тяжёлый взгляд медленно скользит по мне, змеёй опутывая и внушая один лишь страх. Потому что конкретно этот «помощник» ничего не делает просто так: за эту помощь придётся заплатить, даже если её не просили. Тяжёлая ладонь под шокированный взгляд Алины ложится мне на талию, и это нежеланное касание обжигает даже сквозь ткань.

— Что ты делаешь? — шепчу, не глядя на мужчину, но сердце уже сбивается с ритма от дурного предчувствия. — Завтра всё верну, только исчезни сейчас, пожалуйста. Не видишь, я не одна, чтобы терпеть твои издёвки?

Сестра кривит губы в попытке не ляпнуть лишнего, и Ярцев нагло пользуется этим затишьем: пальцы скользят по животу, и я буквально ощущаю, как кожа горит там, где он только что провёл ладонью. И пока что это выглядит вполне невинно. Слишком просто для него. Или этот ненормальный действительно решил поиграть в рыцаря?

— Я просто решил помочь, — мужчина обаятельно улыбается, заставляя Алину покраснеть. — За свою женщину я в состоянии заплатить. И помочь её семье тоже совсем не против.

— Я не твоя женщина, — цежу сквозь зубы, нарочно сильно впиваясь ногтями в загорелую кожу мужского предплечья.

— Пока нет, — голос опускается до шёпота, чтобы слышала только я. — Но это легко исправить, Мельникова. Тем более что ты теперь должна мне вдвойне.

Он не отталкивает меня, даже когда я пытаюсь отцепить его ладонь от себя, и тут же наклоняется ближе — так, что губы почти касаются моего уха, мягко скользя по самому краю.

— Это судьба, красавица. Ты пришла сама, будто знала, что я буду здесь. Признавайся, так хочешь меня, что не смогла сдержаться?

— Кристин, вы знакомы?.. — сестра обнимает сумку, неловко отводя взгляд, но ответить не успеваю — мужчина кидает на барную стойку пару тысячных, улыбаясь Алине:

— Коллеги. Жди у бара, только не вздумай напиваться. Тебе рановато.

Та лишь успевает моргнуть, и мы уже ныряем в полумрак, где потная толпа спешит сблизиться ещё больше в обрывках неонового света. Даниил резко дёргает меня за руку и волоком тащит к… Даже не комната: небольшое пространство с широким диваном, на который меня толкают, тут же нависая сверху. Глаза лихорадочно сверкают, цепкие пальцы сжимают талию так, что ткань платья трещит по швам, угрожая не выдержать напора, как и его хозяйка.

— Это аванс, Крис, — его губы почти касаются моих, издевательски медленно растягивая каждое слово и останавливаясь в считанных миллиметрах от моих. — Всего один поцелуй, и я прощу половину сегодняшнего долга. А если ты перестанешь сопротивляться, то и остальное — тоже.

На мгновение замираю, ловя отражение нас двоих в зеркальной панели напротив: мои растрёпанные волосы, его пылающий взгляд — будто всё, что должно было случиться, уже произошло, а это всего лишь продолжение начатого. Причём не такое уж и отвратительное, как может казаться на первый взгляд.

Остатки разума кричат как раз‑таки остановиться, врезать ему коленом между ног и сбежать как можно дальше, но я не слушаю — сама тянусь к Ярцеву, нетерпеливо царапая его плечи сквозь тонкую ткань футболки, и жадно впиваюсь в губы. Совершенно не думаю о последствиях этого опрометчивого выбора, потому что терять нечего: его предложение слишком заманчивое, чтобы отказаться.

Не полностью, конечно. Лишь отчасти — ведь от поцелуя ничего не будет. В первый и последний раз.

— Какая послушная… — рваный вздох, и вот его язык проникает глубже, длинные пальцы зарываются в волосы на макушке, оттягивая голову назад и открывая шею, а я выгибаюсь навстречу, чувствуя, как соски трутся о грубую ткань платья, вызывая ещё одну волну острого желания.

Это безумие. Мы посреди клуба, где меня ждёт Алина, где в любой момент любой может увидеть, но тело предательски откликается — жар с бешеной скоростью разливается по венам, сменяясь ледяной дрожью, и заставляет быть действительно послушной. Для него, здесь, сейчас — даже если я ненавижу этого невозможного мужчину, а он видит во мне лишь развлечение на одну ночь.

На секунду я перестаю быть «хорошей сестрой», «ответственной дочерью», «профессиональным сотрудником» — в этом до ужаса постыдном удовольствии так и тянет раствориться, забыв даже о том, с кем недавно была на свидании и чего не получила.

— М‑м‑м, — стон расходится по коже лёгкой вибрацией, и чужое дыхание обжигает ключицу, оставляя след где‑то под кожей. Широкая ладонь скользит ниже, к подолу платья, и я уже чувствую, как всё мокрее становится между ног. — Всё‑таки решила встретиться со своим неудачником? Надеялась его соблазнить своим телом и не надела белья?

Желание? Отвращение? Да. Но они смешиваются настолько сильно, что я сама тяну футболку Ярцева вверх, и он поддаётся, позволяя лишь коротко провести пальцами по обнажённой груди. Следом уже моё платье скользит ниже, к талии, грубым швом царапнув кожу на груди и заставив совершить отчаянную попытку прикрыться. Глупую, безуспешную, потому что мои запястья тут же перехватывают, грубо вжимая в диван над головой.

— Нет… — пытаюсь свести ноги, но он уже сдвигает ластовицу трусиков в сторону, коленом упираясь мне в бедро.

Ярцев тоже тонет в этом резком порыве вслед за мной и намеренно тянет вслед за собой. До боли сжимает запястья, мешая двинуться, пальцами скользит всё ближе ко входу, буквально истекающему от желания — так, что мышцы рефлекторно сжимаются вокруг пустоты, умоляя заполнить меня. Резко, на всю длину, чтобы не было и шанса на сопротивление. Особенно когда перед глазами до сих пор его рельефный пресс и брюки, натянутые в паху от предельного возбуждения.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Да, — перебивает, растирая влагу по ставшим слишком чувствительными складкам, и я зажмуриваюсь до звёзд перед глазами, срываясь на тихие стоны.

Это слишком остро — с ним, здесь, сейчас. Несмотря на абсурд этого влечения, хочется именно его, и я ёрзаю под ним, пытаясь поймать нужный ритм. Чуть быстрее, напористей, жёстче… Мужчина лишь усмехается и нарочно замедляется ещё сильнее, с мрачным удовлетворением наслаждаясь моей беспомощностью.

— Да‑а‑ань… пожалуйста…

— Что «пожалуйста»? — ухмылка резкая, почти жестокая, как и пальцы, сжимающие бедро. — Хочешь, чтобы я вошёл? Чтобы разорвал тебя изнутри? Решайся, красавица, второго шанса не будет.

Вместо ответа я позорно всхлипываю, прикрывая глаза, и едва заметно киваю, но достаточно и этого — мужчина глухо смеётся и вводит сразу два пальца внутрь, издевательски медленно скользя по подрагивающим от нетерпения стенкам, будто проверяет, насколько я готова сдаться.

— Да… — выдыхаю, сама не узнавая свой голос, тихий и одновременно слишком звонкий. Я слишком готова поддаться, чтобы спорить. Чтобы думать. Даже чтобы себя контролировать, находясь под ним.

Его взгляд словно расфокусирован — зелень в нём пьяная, как абсент, и хмелем заражает и меня. Он больше не играет — потерялся в этом нездоровом азарте и сам уже начинает бояться того, во что превращается его собственная жизнь из‑за этой неправильной тяги ко мне. Дрожат ресницы, оглушительно громко стучит сердце в широкой груди, прижавшейся вплотную — таким самоуверенного идиота я не видела никогда, и потому эта бездна затягивает сильнее вместе с грубым скольжением внутри.

— Не останавливайся…

Но следом обиженно всхлипываю, когда долгожданная заполненность сменяется пустотой. Было близко. Совсем близко. Ещё пара движений, чуть выше, чуть резче, глубже, по пылающей от неудовлетворённого желания плоти…

— Не смогу. Даже если попросишь.

Теряюсь в запретной близости так сильно, что громко вскрикиваю, когда влажная от моей же смазки головка скользит возле входа, нарочно дразня, но не давая того, в чём я отчаянно нуждаюсь. Руки уже свободны, и я сразу же тянусь к налившемуся члену, уверенно направляя в себя. В мыслях он уже внутри: действительно разрывает, вбивается всё сильнее, быстрее, несмотря на мои стоны и попытки отстраниться… И это именно то, что мне так хочется.

— Видишь, как ты на меня действуешь? Я сейчас взорвусь, красавица. А ты? Готова кончить на мой член?

Он откидывает голову, жмурится, будто пытается собраться, и сбивчиво шепчет что‑то сам себе — хрипло, сдавленно, неразличимо зло. Я вижу, как под кожей на шее пульсирует вена, как пальцы впиваются в мои бёдра — Ярцев держит себя в руках из последних сил, осознавая, что переступает черту, которую сам же и установил.

Мы оба уже на грани. Мои руки уже у него на плечах, сжимают до боли, до дрожи, до…

Звонок. Его телефон в заднем кармане джинсов. Резкий, пронзительный, словно лезвие, рассекающее наваждение. Музыка клуба на миг глохнет в перерыве между треками, и в этой тишине наваждение рушится, оставляя нас потерянными и отчасти разбитыми в одном шаге от непоправимого.

Даниил замирает, тяжело дышит, но медленно отпускает меня, давая возможность сесть. Пьянящий желанием взгляд скользит по голой коже — и в нём больше не читается ни насмешки, ни вызова, только растерянность, будто Ярцев сам не верит, что зашёл так далеко. Я тут же поправляю платье, возвращая на место лямки и перекидывая волосы на грудь, чтобы хоть как‑то скрыть следы чужих касаний.

— Чёрт… — он отступает на шаг, проводя ладонью по лицу с небывалой для обычного себя неловкостью. — Это… это не должно было…

Пытается собрать себя по кусочкам, возвращаясь к привычной маске. Будто не понимает, как оказался здесь, в этой полутьме, с женщиной, которая его бесит и нужна разве что для одной ночи самых низменных желаний.

— Не должно. Сделай вид, что напился и перепутал меня с очередной поклонницей, — голос не срывается, не предаёт — звучит холодно настолько, чтобы не выдать лёгкую обиду, разве что пальцы подрагивают, расправляя подол платья. — Всё равно ты не запоминаешь, с кем спишь.

В отличие от меня Ярцев выглядит уже более собранно: надел футболку, взлохматил короткие волосы ещё больше. И вот он снова готов раздражать меня — не спорит, не ухмыляется: просто смотрит — долго, слишком долго для человека, который привык брать и уходить.

И не должно, судя по его теперь уже отстранённому взгляду.

— Надеюсь, на сегодня мы в расчёте? Получил, что хотел?

Мокрый, жадный поцелуй тут же касается истерзанной шеи. Запредельно близко, слишком быстро после всего, что не случилось, а я уже успела представить и действительно загореться.

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу. Твоё фото ещё у меня, и я совсем не уверен, стоит ли его удалять, пока ты не сдашься сама. Но я готов дать тебе сбежать в последний раз, потому что, Крис, ты этого уже не забудешь.

Даниил берёт моё лицо в ладони, проводит пальцами по губам — они опухшие, покрасневшие, и от его касания ноют ещё больше, как и всё внутри, обжигающее ненавистью с новой силой. Сбежать? После того как он сам отказался, думая, что я вернусь за продолжением?

Но самое страшное — я хочу ещё. Несмотря на злость, бредовую обиду и даже знание того, что это самая настоящая ошибка. Возможно, я не лучше этого самоуверенного идиота, раз позволяю раз за разом всё опаснее приближаться к себе, но отчаянная мысль — всего раз поддаться и отделаться от преследования — так и манит всё сильнее.

Он отпускает меня, падая в подушки. У него впереди долгая ночь, новые подружки, у меня — попытки забыть собственную слабость и надежда, что сестра не будет лезть туда, куда не стоит.

Алина обнаруживается там же, где её оставили. С бутылкой воды, заметно повеселевшим взглядом и телефоном в руках. Экран светится, на мгновение мелькнув чьей‑то фотографией в переписке — видимо, уже нашла нового парня. Сил спорить у меня нет, ровно как и желания, и я просто сжимаю её плечо, кивая в сторону выхода.

— Крис, ты в порядке? Ты вся… — она подбирает слово приличнее, хотя сейчас таких для моего состояния просто не существует, — красная. И волосы…

Её взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах — по мне и так прекрасно видно, что «порядок» — это самый чёткий антоним моего состояния. В глазах Алины мелькает удивление, но мы обе знаем, что она всё поняла и явно не забудет. Такой шанс припомнить сестре‑тирану, что она тоже живой человек.

— Всё нормально, — отмахиваюсь, стараясь придать шагу уверенность и сжимая её локоть. — Просто жарко. Надо на воздух, идём.

— Но…

— Пойдём. Здесь душно.

Ночная прохлада обрушивается на разгорячённую кожу, но не остужает — лишь подчёркивает жар внутри. Следы чужих касаний не стираются: въедаются всё сильнее с каждой минутой, хоть я и пытаюсь хоть как‑то сопротивляться.

Я ненавижу Ярцева. Действительно ненавижу, потому что его становится в моей жизни слишком много. Но больше ненавижу себя — за то, что позволила этому случиться, за то, что даже сейчас, вспоминая его руки, чувствую, как внутри всё сжимается от желания.

Алина молчит, пока мы ждём такси, но я чувствую на себе её взгляд — она что‑то подозревает, и это давит похлеще любого обвинения, потому что в собственной глупости больше некого винить, кроме самой себя. Под кожей зудит что‑то жадное, осадочное — каждый вдох отдаётся пульсацией между ног, напоминая о том, что я так и не получила разрядки. Как и он.

— Систер, вы с ним правда коллеги? — Алина выглядывает в кухню, когда мы наконец возвращаемся домой, где я уже полчаса гипнотизирую чай. — Если он поступил с тобой так ради денег, то ты либо очень жадная, либо полная дура, раз позволила так с собой обращаться.

Я замираю с чашкой в руке, едва не роняя её от внезапной откровенности. Ответ «нет» звучит в голове слишком фальшиво, а правда — слишком больно, потому что в ней я не хочу признаваться даже себе. Только перевожу взгляд на сестру, с трудом выдавливая:

— Иди спать. У тебя завтра созвон с репетитором.

А у меня — Артур. И из двух зол он сейчас кажется наименьшим. Но даже мысль о его тёплых, осторожных руках не заглушает эхо прикосновений Ярцева, от которых тело всё ещё предательски горит.

Рука сама тянется к шее, где след последнего поцелуя всё ещё пульсирует, так и оставшись лишь воспоминанием. И в этом воспоминании — целая буря сомнений: стоит ли наконец поддаться, удовлетворив его интерес и своё глупое желание? Или уже поздно возвращать контроль, который летит к чертям, рассыпаясь на осколки?

В тишине кухни мерно гудит старенький холодильник, Алина звенит кружками, делая себе кофе. Всё предельно обыденно, просто и понятно. И завтра будет точно так же — я спрячу все метки на коже и проведу прекрасный день с Баринцевым.

Часть 1. Глава 11

Всю последующую неделю мне снится и видится только она — не та, что покорно стонала в клубе, и не та, что дикой кошкой сверкала голубыми глазами. Эта Мельникова — равнодушная, колючая, чужая. Каждый вечер улыбается какому‑то придурку, ждущему её, как брошенный пёс, и прожигает меня своим холодом во снах.

Больше не дёргается при «случайных» касаниях, не спешит сбежать при первой же возможности и смотрит прямо в глаза с такой уверенностью, что становится физически больно от этой остроты. Раздражает до красной пелены перед глазами и обрывков воспоминаний, которые я бы хотел продолжить, а не забыть. Мне даже совершенно плевать, что эта стерва наверняка поддалась из‑за долга — если ей так нужны деньги, то это будет намного проще.

В том, что срываться было ошибкой, убеждаю себя уже не первый раз, но мерзкое ощущение от её разочарования во мне будоражит всё сильнее. Не отрезвляет ни горький кофе, ни ледяной душ — должно, особенно если от температуры воды может замёрзнуть сама преисподняя. Но стоит закрыть глаза — и я снова вижу, как она дрожит, умоляя о большем. Зовёт по имени, не пытается скрыть, что ей действительно хорошо.

Мой личный ад, который нужно уничтожить как можно скорее, чтобы больше не проверять её страницы в соцсетях, не рассматривать редкие фотографии. И наконец вернуться к истокам — без терзаний, сожалений и девчонки, способной пока что затмить всех до следующей строптивой.

В тот же день решение приходит быстро: если не работает напор и харизма, нужно менять тактику. Как там её хахаль любит делать? Цветы и кофе каждый вечер? Перебьём и это — подарками, деньгами, всем, что эта стерва так желает получить.

— Вам что‑то подсказать? — звонкий голос продавщицы заставляет обернуться. — Это новая коллекция, есть все размеры! Итальянский дизайн, лимитированная серия…

И ценник не хуже любого бренда. Именно его и не стоит отрезать — станет финальным штрихом к чёрному шёлку с кружевными вставками по краям. Именно так, как надо: слишком откровенно, ярко и несвойственно Кристине. Так, чтобы она не могла забыть своего щедрого спонсора.

— Неси. Размер как у тебя, но грудь больше. Какой тогда?

Мягче, аппетитней — едва смог оторваться, чтобы она не сумела скрыть то, что я нарочно не дам ей забыть.

— Значит, третий. Отличный выбор, — кокетливый взгляд из‑под опущенных ресниц, пуговицы на блузке всё больше расстёгнуты — хороша, но слишком доступна. — Для особенной женщины?

— Неприятной, — бросаю, не глядя, и сжимаю кулаки так, что костяшки белеют от представшей перед глазами картины. Чёрное кружево трескается под моими пальцами, обнажая белую кожу, которая уже через секунду краснеет от укуса, а блондинка сама просит продолжить.

Продавщица смеётся, думая, что это шутка, но пока что это больше похоже на иммерсивный спектакль, где я сам не знаю своей роли. Хотя бы сцена уже подготовлена, реквизит закуплен, и главная актриса этого абсурда обязательно не устоит.

— Мы вчера были в кино, — Семёнова громко вещает последние новости, пока Мельникова сосредоточенно завивает ей волосы. — Фильм оказался просто отстойным, но Тема‑а‑а…

— Дай угадаю: последний ряд, пустой зал на ночном сеансе — и вы нашли занятие интереснее?

До последнего не хотел подслушивать, но жизнь распорядилась иначе: Макс задержался, репетиция перенеслась, и захотелось вырваться из духоты собственного угла. К сожалению, чтобы наткнуться на вполне счастливую блондинку, игнорирующую коробку на столе с поразительным усердием и покрасневшими щеками. Наверняка эта умная девчонка всё поняла.

— Как будто вы со своим Артурчиком так не делали, — громкий смех слышно на весь этаж, даже невольно морщусь — не столько от громкости, сколько от темы. — Он ведь каждый день встречает тебя, ездит с другого конца города, Кристин! Может, пора наконец дать парню шанс? Долго будешь морозиться, ещё передумает и найдёт себе кого‑то поотзывчивей.

— Думаешь, стоит? Мы столько лет знакомы, что я уже не уверена, что стоит пытаться построить что‑то серьёзное.

Она не отвечает сразу: смотрит на своё отражение, будто ищет там ответ, и взгляд застревает на одной точке. Вдыхает глубже, словно пытается собраться с мыслями, проводит пальцами по шее, где уже не видно ни следа произошедшего. В этом движении — вся её борьба между «правильно» и «хочется», и перевес явно на тёмной стороне, раз сомнения вообще закрались.

— Нет, нет, дорогая, не поведусь! Решай сама, чтобы потом никого не винить, — Лида подскакивает, стул мерзко скрипит, даже в конце коридора я слышу её торопливые шаги, но намеренно не двигаюсь — хочу узнать чуть больше. — Артурчик парень нормальный, подождёт, конечно, но сама понимаешь — таких разбирают быстро. Не будет же он всю жизнь бегать только за тобой.

Теперь смеётся Кристина, и я действительно начинаю злиться. Правильные девочки любят плохих, поэтому у этого экземпляра нет и шанса перед этой королевой отказов. Их отношениям не суждено продлиться долго: однажды она сама прибежит ко мне, будет стонать и извиваться так, будто это самое лучшее решение в её жизни. И это обязательно так и будет.

— Если не Артур, то поищи другого. Знаешь же, сколько наших по тебе сохнет, а ты всё не замечаешь, — голоса стихают, вынуждая приоткрыть дверь чуть шире. — Вон, Данька наверняка тебя уже…

— Хватит!

Моё удивление не меньше, чем у Семёновой: Кристина срывается впервые на моей памяти, тут же испуганно замирает, оглянувшись по сторонам. Расчёска грустно падает на пол, ознаменовав кульминацию сцены.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Крис, вы?.. Серьёзно? — брюнетка тянет её за руку, подаётся ближе. — У вас правда что‑то было? Когда? Ты ведь с утра до ночи…

Несмотря на нахлынувшие ощущения от её реакции, успеваю уловить главное — не я один знаю маленькую тайну нашей неприступной барышни. И это прекрасный рычаг давления, если что‑то пойдёт не по плану.

— Ничего, — уже спокойно отвечает Мельникова, улыбаясь в ответ и пожимая плечами. Прекрасная актриса, жаль, не выходит на сцену. — Правда ничего, Лид! Он же у нас весь такой знаменитый, важный. Как посмотрит, так и найдёт себе кого‑то получше.

В её голосе — лёгкая горечь, которую она тут же прячет за усмешкой, но это цепляет сильнее, чем я готов признать. Потому что в этом и есть вся суть вызова: найти дешёвую копию никогда не было проблемой, но сломать именно её интереснее. По крайней мере, пока что всё идёт ровно так, как надо — Кристина наиграется со своим идеальным парнем, не получит от него то, что ищет, но зато получу я. Её и совершенно без принципов.

Всю репетицию она не отрывается от разговора с рыжей ассистенткой, периодически смотря в телефон. Буквально представляю слащавый бред, который может прислать ей тот недалёкий ухажёр. Позовёт на свидание в очередное пафосное место? Подарит банальные розы?

— Всё хорошо? — Аверина тянет меня за запястье, приводя в чувство — взгляд испуганный, пальцы холодные, уверенные. Не те.

Нужные дрожали, впивались в кожу сотней невидимых игл, цеплялись так отчаянно, что нельзя было не поддаться. Но в Даше я ищу чужие черты, которых в ней быть не может: более пухлые губы, взгляд, способный за секунду довести до безумия.

— Дань, всё в порядке? Ты пропустил…

— Я в курсе. Заново, пока Свиридов отошёл. У меня нет времени на лишние прогоны.

И действительно — времени нет. Оно замирает, когда все расходятся, и блондинка остаётся одна, беспечно красуясь перед зеркалом.

— Ты пахнешь иначе, — шепчу, почти касаясь губами уха. Длинная серьга дрожит, цепляя волосы, и я замечаю, как Кристина на мгновение задерживает дыхание. — Понравился мой выбор, или присмотреть что‑то другое?

Её кожа чуть розовеет, на щеках и тонкой шее проступает едва заметный румянец. И эта разгорячённая, едва сдерживающая раздражение девчонка не может скрыть самого главного — знакомый азарт так и плещется во взгляде. Она делает вид, что не слышит, но я вижу: ей нравится эта игра. Нравится даже больше, чем она готова признать.

Не жду ответа, не смотрю на её реакцию — уже слышал от девчонок, что ещё пять минут назад она не сдержалась и всё‑таки признала, что духи пришлись ей по вкусу, вместе с бельём. Очень изощрённому и тяжёлому, как и сам восточный аромат с терпкими нотами.

«Даниил, через два дня у отца юбилей — не забудь о вечере», — в третий раз за неделю напоминает уведомление от матери. «Возьми с собой девушку», — в очередной раз, как и перед каждым их мероприятием.

«Приличную. Не как в прошлый раз!»

Сжимаю телефон, спускаюсь к выходу после того, как выйдет Мельникова, но в голове только один вариант. Приличный до зубного скрежета и категорически принципиальный: ершистый, блондинистый — тот, что прямо на выходе из театра обнимает идиота в чёрной футболке и совершенно не замечает меня.

Но на этот раз она не отвертится. Я найду способ заставить её согласиться — даже если придётся сыграть на её любопытстве. Пусть думает, что может уйти. В тот вечер она будет рядом, и это только начало.

А потом…

Потом она поймёт, что уже не может без этой игры, без меня. Узнает, как сладко бывает поддаваться, и больше не сможет отвернуться. Потому что теперь это не просто желание — нечто большее не только для меня, но и для неё. Чёртово наваждение.

Часть 2. Глава 12

Отчаянно пробую нахлебаться знойного майского воздуха перед смертью, но каждый раз напоминаю себе: ещё рано делать выводы. Да, безумно сложно добиться чего‑то вразумительного от этой ледышки, нарочно смотрящей сквозь меня, — но завеса тайны начинает трещать по швам. Уже на следующий день, выйдя на обед, я ловлю её в кофейне неподалёку.

Она не должна смеяться так.

Эта мысль ржавым гвоздём впивается в череп, пока я наблюдаю, как хлыщ в отглаженной рубашке сидит рядом с Кристиной. Его ладонь лежит на спинке её стула; подрагивающие пальцы трогают обнажённое плечо и тут же отступают, уловив что‑то в её взгляде. Судя по всему, это и есть тот самый Артур — до тошноты правильный, до скуки простой.

Но к нему — чёрт возьми, к этому ничтожеству! — девчонка тянется сама: не отводит взгляд, подаётся ближе, касаясь губами его щеки. Как из идиотской рекламы майонеза про счастливую семью с пластиковыми улыбками.

«Знаешь же, сколько наших по тебе сохнет, а ты всё не замечаешь», — всплывает в памяти замечание Лиды, и теперь я вижу ответ, будто потерял контроль над игрой, которую сам начал. Она красивая, до безумия горячая и вместе с тем настолько хрупкая, что сильнее хочется разбить.

Вот только Артурчик явно любит антиквариат: эту хрустальную статуэтку он будет беречь, пока не поймёт, что за светлым обликом скрывается голод и страсть, кипящие внутри раскалённой лавой.

На мгновение Мельникова оборачивается. Наши взгляды встречаются, и я сам не замечаю, как усмехаюсь, продолжая пялиться в открытую, вместо того чтобы уйти. Она явно удивлена — медленно опускает длинные ресницы, прячет эмоции, кривя губы в мгновенной вспышке раздражения, и что‑то тихо говорит своему правильному мальчику, прижимаясь ближе.

Почему это так задевает? Потому что она пока не моя, и я позволяю ей в последний раз поулыбаться этому проходимцу. Скоро он станет частью истории моей победы, она — прошлым, и это ненормальное влечение наконец растворится, как дурной сон. Раз и навсегда.

Но этот вопрос крутится в голове, пока я иду обратно к театру, не разбирая дороги. Продолжает терзать до самой ночи, пока её льдистый взгляд не начинает преследовать меня в кошмаре. В том сне она наконец замечает меня — и я чувствую только пустоту, липкое ощущение потерянности, будто всё действительно случилось так, как хочу, но желание уже давно изменилось, не предупредив об этом.

До семейного ужина остаётся всё меньше времени, и план наконец созревает. Знаю, что добровольно она не согласится, поэтому ловлю Кристину в узком коридоре с мигающей лампочкой — вжимаю в стену, отрезая пути к отступлению, и замечаю, как на мгновение в рваном свете её глаза темнеют.

— Завтра в семь заеду за тобой. Пора познакомиться с будущими родственниками, красавица.

— Нет.

Коротко, твёрдо, без колебаний — настолько в её стиле, что новый отказ только больше распаляет.

— Ну что ты! Всё будет по‑настоящему. Отец просто мечтает познакомить с той, о ком я… — запинаюсь, теряясь в вариантах, и нарочно отвлекаю её, скользя кончиками пальцев по ключицам. — …часто думаю. А твой принц никогда не узнает, как его правильная до мозга и костей возлюбленная умоляла трахнуть её в счёт долга. Или как она зарабатывает на жизнь: в стрип‑клубе, среди полуголых девиц и старых извращенцев. Да, Крис, ты можешь быть там кем угодно, но сама знаешь, какие слухи пойдут, учитывая твою аппетитную задницу и милую внешность.

Кончик языка скользит по губам, блестящим от прозрачного блеска, щёки тут же алеют — безоговорочная победа в моих руках под её терзания и злобный взгляд. Кристина всё помнит, даже если не хочет, и эта мысль неожиданно поднимает настроение. Конечно, она ничего не забудет. И именно поэтому согласится.

— Почему всегда я? — шипит, оглядываясь по сторонам, и ладонью упирается мне в грудь. — Ярцев, между нами ничего не было и ни за что не будет. Не знаю, что ты наплел своим родителям…

— Так тебе интересно? Позвони моей матери, поболтай о современном кинематографе — она это любит. Она уже в восторге от будущей невестки и ждёт тебя на празднике.

Ноготки мнут рубашку, пальцы со всей силы впиваются в кожу, хотя всё это только больше заводит. Я нарочно склоняюсь ближе, прикусываю свободную от украшений мочку — такая испуганная, сладкая и до безумия возбуждающая девчонка не даёт и шанса устоять. И если бы мы были в более уединённом месте, то было бы точно не до разговоров.

Чёрт, она даже пахнет так, как выбрал я.

— Серьёзно? Думаешь, простая фотография что‑то разрушит? Вперед, Ярцев, наслаждайся, — Мельникова недовольно фыркает, на миг улыбнувшись. Ещё бы закатила глаза, чего мелочиться? — Если меня уволят отсюда, я всегда могу научиться паре движений, как ты говорил, и буду получать намного больше. Такие, как ты…

Её рука дрожит, когда я накрываю её своей и переношу на плечо. Хочется прижаться к нервно вздымающейся груди, сжать мягкие полушария, увидеть, как приоткрываются губы, выдыхающие стон вместо очередной попытки сопротивляться. Но я нарочно медлю, наслаждаясь смятением.

— Именно так — я. А ещё ты, шампанское и прекрасный вечер на юбилее моего отца. Давай просто хорошо проведем время и все забудем?

Кристина думает недолго. Отводит взгляд, вздрагивает, когда я легко касаюсь её плеча — так, как делал Артур. В ту же секунду всё меняется: растворяются остатки невинности, взгляд загорается гневом, манящим распалить его до пожара высшей категории. Моя девочка явно думает, как наказать в ответ, но всё равно будет вынуждена подчиниться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Один вечер. Никаких грязных намёков, попыток отыметь меня в тёмной комнате и дальнейших поползновений.

Её голос звучит слишком спокойно. Слишком ровно. И это пугает больше, чем крик или слёзы, потому что за этим штилем плещется такая буря, что, возможно, я ещё пожалею о своём решении и утону первым. Но пока что счёт в мою пользу — Кристине остаётся только сверкать глазами, не надеясь на скорое освобождение.

Или надеясь?

Мельникова явно что‑то задумала и теперь твёрдо намерена исполнить. Пусть попробует показать коготки и испортить репутацию того, кто и без этого втоптал её в грязь.

Она не дура и наверняка понимает, что в век технологий любая информация не стирается просто так. Я могу удалить её снимок с телефона, могу выкупить у клуба момент её капитуляции, снятый на камеру видеонаблюдения, но вряд ли она поверит, что репутация вновь чиста.

Зачем мне это? Не только чтобы сломить её. Мне нужно, чтобы она сама пришла. Чтобы умоляла. Чтобы поняла, что я могу быть добрым, щедрым именно к ней. Могу дать ей всё — от денег до удовольствия, способного превратить дикую кошку в послушную любовницу. Но главное — чтобы она признала: между нами есть что‑то большее, чем её глупая ненависть.

Блокирую телефон, прикрывая глаза под шум вечерней новостной передачи ни о чём. Вижу её взгляд, слышу голос — близко, запретно, опасно. Внутри что‑то рвётся, будто грудную клетку пронзили тупым ножом и хорошенько провернули.

Фото остаётся.

«Ты в порядке?» — глупая попытка достучаться, хотя время за полночь и она наверняка спит. Или снова пропадает в своём логове разврата. Не танцует, как же. С её данными это даже звучит смешно. В следующий раз обязательно дойду до управляющего, чтобы узнать её расценки.

Ответ приходит через минуту: «Не передумал?»

Сообщение давно прочитано, но я всё ещё смотрю на экран, пытаясь понять её план. Что‑то явно не так. И, кажется, я подписываю себе ещё больший приговор, чем ожидал.

Часть 2. Глава 13

— Кристин, ты уже десять минут сверлишь во мне дыру. Не бойся, я не подсыпал яд тебе в чай, иначе ты больше никогда не согласилась бы прийти ко мне.

Артур смотрит через плечо, привычно мягко улыбаясь, но я лишь пожимаю плечами и отвожу взгляд. К окну, где зеленые макушки высоких берез стучат по стеклу от сильного ветра и лето вот-вот готово будет вступить в свои права.

— Может, расскажешь наконец, что случилось? — в голосе проскальзывает легкое раздражение, спрятанное за шутливым тоном. — Мельникова, мы знакомы семь лет, и пять из них я не могу не думать о тебе. Неужели так сложно хоть раз довериться?

Случилось. Меня зовут на ужин к родителям человека, который раздражает меня одним своим существованием. Вот только как об этом сказать тому, кто меня от этой напасти хочет спасти? “Прости, но он знает, что я работаю в грязном стрипушнике, а ты нет” или “Я не могу отказать ему, потому что хочу закончить начатое дважды”? Бредово звучит любой вариант и ощущается ровно также.

— Помнишь того придурка напротив кафе? — теплые ладони опускаются мне на плечи, вынуждая понизить голос, будто я сознаюсь в самом постыдном своем секрете. — Он у нас новая знаменитость: главная роль, звездная семья и бешеная популярность. Решил, что выжить меня с работы это его новое хобби, и теперь каждый… — нарочно осекаюсь, чтобы не выругаться, — день он делает все, чтобы я ненавидела и его, и театр.

И себя, но Артуру это знать не обязательно. Он и так смотрит на меня с легким удивлением: еще бы, впервые за долгие годы нашего знакомства я рассказала что-то о себе, помимо формальных отмашек. Только помочь он мне ничем не может: его родители дипломаты, а не всесильные критики, способные испортить династии Ярцевых репутацию. Хотя вряд ли справятся и они.

— Ты можешь оттуда уволиться. Это не единственный театр в городе, да и ты далеко не новичок, чтобы бояться отказа.

— Тогда это будет значить, что он победил, — смех сдерживаю с огромным трудом и нарочно близко прижимаюсь к мужчине. — А я просто обязана не оставить ему и шанса так думать, понимаешь?

Думать о том, что Баринцев все же прав, почти больно, и я позволяю себе отвлечься — скользнуть кончиками пальцев по его щеке, пробраться свободной ладонью под футболку, чтобы царапнуть подтянутый живот. Артур сильно изменился: за последние два года заметно привел себя в порядок, сменил прическу, стиль…

Его ладони больше моих, взгляд — теплее, нежнее и правильнее, чем стоило бы, и я сама не знаю, зачем, но уже через секунду целую его, почти отчаянно пытаясь доказать себе, что так и должно быть.

Ответ — почти мгновенный. Пальцы мнут тонкую ткань рубашки, но не касаются кожи. Чужое тепло не обжигает, не заставляет сердце сбиться с ритма и вся эта жалкая пародия, на то, что действительно постыдно хочется, тянется бесконечно долго — его ладонь на моей спине, пальцы, нежно перебирающие распущенные волосы…

— Ты не обязана, — шепчет мужчина мне в губы, едва заметно улыбаясь — нервно, словно уговаривает сам себя. — Кристин, я готов подождать столько, сколько нужно. Я умею ждать, ты же знаешь.

Но не умею я. Терпеть, сгорать от злости, желать больше прямо здесь и сейчас — да, но совершенно точно не терпеть. Поэтому медленно расстегиваю пуговицы сама, плавно тяну бегунок на молнии юбки вниз, чтобы все это упало на пол под восхищенный мужской взгляд.

— Ты уверена?

— Передумаю, если ты продолжить задавать глупые вопросы.

Легкое касание скользит по бедру, поправляя загнутое кружево на трусиках, и на миг, всего на миг, о котором никто и никогда не узнает, я представляю другого: бесцеремонного, наглого до невозможности с этим диким огнем во взгляде. Артур мягко целует в висок, подхватывает на руки, но где‑то глубоко, под рёбрами, колет горькое разочарование, потому что я хотела не этого. Не так и не его.

Тот, другой, чье имя я даже брезгую называть вслух, не стал бы церемониться: сорвал бы белье, порвав тонкую ткань, и прямо там, на кухонном столе исполнил бы свое обещание. До сладкой боли, сорванного голоса и полного осознания того, что Баринцев, как бы сильно он не старался, не может мне дать.

Но именно сейчас все так, как и должно быть: нежность, граничащая со страстью, сильные руки на бедрах… Так, как нужно. И даже почти хорошо.

На следующий вечер я стою перед зеркалом в платье, которое Даниил прислал утром, не испытывая угрызений совести. Та сдалась еще днем, когда с истерическим смехом увидела выбор Ярцева: черный шелк, полупрозрачные вставки на талии, глубокий разрез на бедре. Никакой жалости к моей хрупкой психике и сожалений о вчерашнем. Потому что сегодня мой шанс прекратить все лишние поползновения.

— И это я должна быть скромнее, Крис? — Алина заглядывает в комнату, едва я успеваю спрятать бирки с ценниками — все дорого настолько, что мне и самой неловко и неприятно видеть сумму, за которую меня… фактически купили. — Только не говори, что это подарок от того мажористого из клуба. Он, конечно, красавчик, но чуть тебя не…

— Заткнись. Забыла, по чьей вине мне пришлось ехать в тот гадюшник?

Глубокий вдох, рваный выдох, и я почти спокойно поворачиваюсь к сестре. Впереди тяжелый вечер, чтобы тратить лишние силы на нее, да и лишние нервы тратить бесполезно. Ничего не меняется — она без настроения после разговора с матерью и ее упреков, а я, видимо, прекрасный объект, чтобы сорваться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я вернусь поздно, поэтому не спали квартиру. Никаких вечеринок, никаких кулинарных экспериментов. И никаких дружков, которые…

— Ты сама потеряла тот браслет! — Алина бледнеет, воинственно насупившись, но я только усмехаюсь — отражение выглядит идеально, и даже мелочи вроде неумехи-вора, недавно бывшего “в гостях” у сестры расстраивают не так сильно.

— Конечно, сама. Ты взяла его на один вечер, а потом он же торчал из кармана твоего Макса. Или кто он там? Парнокопытный номер семь за неделю? — голос звучит холоднее, чем я ожидала, но нервозность все больше берет верх. Через минуту мне выходить, и там будет он... — Алин, я не лезу в твою жизнь, а ты не трогай мою, потому что если ты ещё раз сунешь нос не в своё дело, я отправлю тебя обратно к маме и приложу доказательства твоей усердной учебы. Ты же понимаешь, что после этого тебе не светит ни поступление, ни спокойная жизнь?

Под возмущенный крик сестры я обуваюсь и вылетаю из квартиры как можно быстрее: если задержусь хоть на минуту, то начну сомневаться в правильности своего плана. Если продолжу ругаться с ней, то и вовсе растеряю весь запал, который очень сильно пригодится уже совсем скоро. Мне ведь нужно быть милой с ним настолько, что от одной этой мысли передергивает даже сейчас.

С каждым шагом спокойствия не прибавляется, ровно как и желания идти куда-то с великовозрастным шантажистом. Под домофонный писк пытаюсь хоть немного привести в порядок мысли, поправляю волосы и отрепетированно вежливо улыбаюсь, но весь этот внешний лоск не идет ни в какое сравнение с Ярцевым, который стоит у машины, выдыхая сигаретный дым в темнеющее небо, и одним своим видом заставляет замереть.

Одет просто — темные брюки, рубашка на пару тонов светлее, волосы в художественном беспорядке, который хочется тут же поправить, но взгляд… Прищуренный, равнодушный, на миг темнеющий при виде меня в считанных шагах. Мужчина не спешит признать, что я отлично выгляжу, не комментирует, как удачно он выбрал для меня сегодняшний наряд, но сердце ненадолго замирает, когда он осознанно поднимает на меня взгляд и больше не отводит.

И я понимаю, что за все это время не смогла обмануть себя: он мне все же интересен мне — совершенно глупо, поверхностно и раздражающе навязчиво, что лечится только одним проверенным средством — разочарованием.

Даниил делает шаг навстречу, протягивает руку и тут же хватает мою, пока я колеблюсь, жадно рассматривая его. Даже хватка — та самая, жесткая, настоящая, где мне не надо выбирать, хочу ли я остаться. Он просто решает за меня, давая иллюзию выбора и приличия, чтобы посопротивляться.

— Помни, красавица, сегодня ты моя послушная невеста с идеальными манерами, — заявляет Ярцев, не скрывая усмешки, а я не могу отделаться от желания вновь коснуться его волос — удивительно мягких для такого неприятного человека. — Готова?

Я киваю, сжимая его ладонь, и в который раз напоминаю себе, что между нами ничего не может быть — это просто навязчивая идея, которая должна рано или поздно угаснуть. Пальцы дрожат, уголки губ поднимаются в легкой улыбке, потому что эта ложь — детская, совершенно бессмысленная уловка для самой себя — не меняет главного.

Я хочу именно его — бездушного, холодного, обещающего то, о чем не принято говорить вслух, но тело беспомощно дрожит от одного только воспоминания.

Хочу так, что от одной мысли о том, что будет после ужина, внутри всё сжимается от предвкушения и страха. И никакая ночь с Артуром не идет ни в какое сравнение с этой тягой. Даже если это будет просто ужин.

Часть 2. Глава 14

Чем дальше дорога, тем глубже я тону в том самом омуте, который всегда считала тихим. Ярцев не особо замечает — по крайней мере, на это я очень надеюсь, — но с каждой минутой наедине во мне что‑то ломается. Интерес, желание, страх — всё настолько смешивается, что под конец пути я перестаю понимать саму себя. В мыслях только его пальцы, нервно постукивающие по рулю, и горящий похотью взгляд, иногда скользящий по груди, тревожно вздымающейся под плотной тканью.

Нужный дом встречает нас шумной толпой и ароматом цветущих роз — целый сад, будто сошедший с открытки, где между клумбами снуют официанты с подносами шампанского, а ландшафтный дизайнер имел в запасе только один вид цветов. Даниил паркует машину у парадного входа, и я ловлю очередной его взгляд с неловким предвкушением: прищуренный, оценивающий, словно он уже просчитывает, сколько продержится моя маска идеальной невесты — и как скоро я сорвусь под его руками.

— В этот раз я обещал им приличную девушку, Мельникова. Запомни: не дерзишь, улыбаешься и не отходишь от меня ни на шаг. Если спросят о наших отношениях, можешь придумать милый бред про грядущую свадьбу, — шепчет мужчина, угрожающе близко прижимая к себе и дыханием опаляя макушку.

— Значит, я могу сказать всем, что мой дорогой жених исполняет любое мое желание? Например… Пока я выбираю ресторан и прочую свадебную чушь, он трахает всех подряд, потому что это ради меня? — голос тише, улыбка слаще, чтобы этот невыносимый человек шумно сглотнул. — Это так мило. Обязательно расскажу твоим родителям.

— Именно. Только не забудь добавить, что это началось по твоей вине.

Его взгляд темнеет, предупреждая, что я явно переборщила. Рука на талии вмиг становится тяжелее, пальцы впиваются в кожу, будто это действительно может отвлечь от странной серьезности, прозвучавшей в напряженной насмешке. Но допрос не успевает начаться — Ярцев толкает меня вперёд, в гущу людей, чья одежда наверняка стоит не меньше чем и дом, поражающий своим масштабом. Что ж, скромной городской жительнице не пристало завидовать — вместе со всей роскошью это место пропитано ядом, даже сын его обитателей тот ещё… экземпляр.

— Платье… Тебе очень идёт, — хриплый шёпот заставляет замереть, но в этот раз я не вздрагиваю, только поднимаю на Даниила удивлённый взгляд — он до сих пор серьезен. И это гораздо опаснее, чем можно представить. — Знал бы, пригласил бы в более тихое место.

— И я бы отказалась. Может, побыстрее закончим этот фарс? У меня единственный выходной за неделю, и я хочу выспаться, а не развлекать до ночи твой серпентарий.

— Придется потерпеть, Мельникова, — поцелуй запечатывается на виске самым позорным клеймом, ладонь скользит по груди, гладит открытую в вырезе кожу, и к собственному ужасу я не чувствую отторжения. Мне спокойно. — Я тоже не в восторге, что эти жирные уроды косятся на тебя, но нужно поздравить отца.

За бокалом шампанского прячу улыбку и собственное смущение, даже на след от помады любуюсь так, будто он предвещает мне как минимум успех, процветание и виллу не хуже Ярцевской. Что угодно, лишь бы мысль о его искренности побыстрее исчезла. И искренность ли это? Глупая издевка, ведь здесь слишком много народу, чтоб его попытка отвлечь меня наигранной ревностью чего-то стоила.

— Вот ты где! Почему тебя всегда нужно искать? Мы ждали полчаса, чтобы сделать фото для обложки, пока ты прохлаждаешься!

Мужчина напрягается, крепче стискивая меня, шипит очередное нравоучение, но буря уже на пороге: женщина в жемчугах порывисто обнимает меня, заставляя едва ли не выронить бокал, а копия Ярцева, почти полная, разве что уже поседевшая и более мрачная, оценивающе оглядывает с ног до головы.

— Кариночка, я так рада, что он наконец привёл вас, а не очередную проститутку! — восклицает она, целуя воздух возле моей щеки, хотя тон выдает все — меня она считает такой же, просто элитной, которая выглядит получше прошлых. — Даниил так редко приводит домой достойных девушек. Да, сын? Совсем не думаешь ни о свадьбе, ни о семье…

— Кристина, моя невеста, как и говорил тебе несколько раз, чтобы ты успела запомнить, — обрывает её сын, но в голосе ни капли раздражения — сплошной лёд, приправленный едким желанием поскорее отсюда исчезнуть. — Достойной для кого, мам? Тебя или семейной репутации?

Но зачем ему, звезде с почти что заглавной буквы я? И зачем переживать из-за того, что подумают о его случайной подружке? Придумал же весь этот бред не просто так: рассказал целую историю знакомства и предложения, хоть я особо не слушала.

— Какая разница? С прошлой ты заперся в гостевой спальне, и её крики слушали инвесторы до конца ужина. Пришлось полчаса доказывать, что ты не последний извращенец, — тем же ледяным тоном следует ответ под мой насмешливый взгляд на виновника беспорядка. — Кариночка, не волнуйтесь, с вами он настроен серьезно, раз так тщательно скрывает. И не рассказал почти ничего о вашей семье. Надеюсь, сегодня мы ещё успеем это обсудить.

Ах да, вот и причина. Вот откуда характер, манеры и эта прекрасная стратегия соблазнения «правду в лоб, напором в дамки».

— Ну что вы! Все очень серьезно. Мы даже не будем шуметь, правда, милый? — самой становится тошно и от слов, и от того, как томно они звучат, но отступать некуда: я наигранно ласково поправляю волосы Ярцева и не спешу отстраняться, хотя пыльцы слабо дрожат. — Ваш сын замечательный человек, и я полностью уверена, что он найдёт место поинтереснее, чтобы не смущать ваших гостей.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Он бросит тебя, как и прошлую, когда вечер закончится, — Алексей усмехается и тут же шипит от боли, когда его жена пихает его в бок с удвоенной силой.

— Карина, вы прекрасная пара. Не слушайте этого старого дурака. Данечка так мало рассказывает о личной жизни, что я уже начала волноваться: неужели наш мальчик превратился в затворника после очередного громкого расставания?

— Потому что за чувства напоказ отвечаете вы, — пренебрежение в голосе заставляет вздрогнуть — на мгновение мне действительно становится неприятно, и я не упускаю шанса прижаться щекой к мужскому плечу. — Что от меня нужно? Поздравления, тост? Я планировал провести вечер с Кристиной, а не выслушивать ваш бред.

Ложь прекрасна, как и её творец: он прижимается щекой к моей ладони, едва касается губами запястья, но во взгляде уже пылает кострище из сотни невысказанных обещаний. Я чувствую, как его дыхание становится тяжелее, хватка крепче и уверенней, будто “моя” значит “действительно моя, не ради шоу”, а те, кто не понимают этого и не могут признать, не заслуживают ничего, кроме ярости в ответ.

— Как ты можешь так говорить?! Неблагодарный! Сколько сил и средств мы потратили, чтобы…

— Люба, успокойся. Не видишь, он снова издевается над тобой? Снял первую попавшуюся, привёл на семейный праздник и хочет всё испортить скандалом.

Не замечаю ничего, да и стараюсь не слушать — отчасти мне даже жаль этих людей, готовых ради глянца разыгрывать идеальную семью, которая на деле не лучше клубка змей. Поэтому их слова для меня звучат совсем не обидно, в отличие от наследника семейства. Взгляд горит, пальцы сжимают мой бок все сильнее, и это я еще совершенно не думаю о себе — сорвать злость этот невозможный мужчина может как угодно.

— Она другая.

— Поговорим позже. Сейчас нам всем нужно остыть! Выпейте, потанцуйте. Покажи Кариночке сад, — внезапно легко и вежливо отмахивается хозяйка дома, заметив спешащего к нашей крайне дружной компании пузатого мужчину. — Леша, разве это не твой новый спонсор? — строгий взгляд на мужа, от которого становится только смешно. — Через полчаса начинаем поздравления — не пропустите.

Ярцева утягивает своего слишком откровенного супруга под спешные восклицания в сторону незнакомца в сером, сам господин наследник и вовсе не смотрит на них — ловит мой взгляд, не даёт отстраниться, даже когда рядом проходит официант, забравший пустой бокал. Мужчина поджимает губы, пытаясь понять мою реакцию, и выглядит так искренне, что мне почти становится его жаль.

— Им не нужна ни хорошая, ни приличная, да? Они просто ждут, когда ты станешь таким же: семейным, нудным и показательно счастливым, — нарочно делаю голос тише, тревожно оглядевшись по сторонам. Не хочется, чтобы кто‑то услышал отзывы совершенно чужого человека о хозяевах вечера. — Ясно же, что твоя прекрасная звёздная династия…

— Ты можешь просто помолчать? Или забыла, о чем я просил? — цедит мужчина сквозь зубы, утягивая меня в сторону дома и злобно смотря через плечо. — Какого чёрта ты вообще строишь из себя заботливую?

Цепкие пальцы больно впиваются в локоть, и я понимаю, что Ярцев решил не сдерживаться. Пока что ему мешает только толпа, которая может заметить нашу перепалку и раздуть до скандального масштаба, но через минуту нет и ее — только полутемный коридор с мрачными обоями.

— Потому что тебе пора перестать вестись на провокации. Будто ждешь, пока тебя не женят на дочке очередного спонсора или пока очередная идиотка на одну ночь не залетит по “счастливой” случайности.

Ярцев замирает, свирепо скашивая на меня взгляд, и что‑то подсказывает, что нужно бежать. Прямо сейчас и желательно так далеко, чтобы он не мог меня найти. Но когда никто не видит, а горячее тело вжимает в себя, я не могу найти на это сил. Его дыхание обжигает шею, пальцы сжимают талию так, что, кажется, останутся следы, и я сама невольно выгибаюсь навстречу, желая почувствовать его ещё ближе, хотя знаю, что ничем хорошим это не закончится.

— Разве я где-то ошиблась, милый?

— Предупреждаю: если не заткнёшься сейчас…

Мужчина оглядывается, и его губы тут же складываются в самодовольную улыбку: привёл жертву туда, где никто не найдёт, и может сделать всё, что захочет. Только жертва в этот раз готова играть по чужим правилам — хочется разозлить его больше, чтобы просьба о помощи обернулась для него самой настоящей катастрофой.

— Ну? Что тогда, Даниил Алексеевич? Покажешь, кто здесь главный? Или трахнешь наконец, как не смог раньше?

От одного взгляда обнажённая кожа плеч горит, и когда тихо скрипит дверь, я невольно вздрагиваю. Больше нет музыки, голосов вокруг, нет толпы людей и всего эпатажного пафоса. Есть только Ярцев, который несдержанно дёргает платье вниз, частично обнажая грудь, и обещает то самое наказание, едва втолкнув в помещение.

— Выебу, — шепчет он, собирая волосы у затылка и вынуждая заглянуть в глаза. Голос хриплый, каждый звук резкий, отрывистый, будто наконец он принимает свое поражение, а следом тянет и меня. — Ты же не думала, что я упущу твоё приглашение?

Часть 2. Глава 15

Наверняка кабинет принадлежит его отцу: все слишком чопорное, идеальное и мрачное настолько, что я не успеваю запомнить ни единой детали. Мне даже не повернуть голову — Ярцев держит крепко, вынуждая не отрывать от него взгляда и шумно сглотнуть от одной только мысли, что я попалась и не жалею об этом.

— Еще есть что сказать? Мудрые советы от той, кто не может справиться с малолеткой? — мужчина замирает лишь на секунду, пока я выполняю то, что однажды не закончила — ремень на его брюках и молния поддаются с невероятной легкостью. — Мельникова, ты хоть слушаешь?

— А надо? Мы здесь не за этим, — внезапный порыв смелости затмевает последние сомнения очень быстро. Мы оба получим то, что хотим, и это бредовое любопытство наконец закончится. Для нас обоих. — Или лучше вернуться к гостям?

Тихий рык мне в губы больше похож на стон, и теперь не слушаем уже мы оба. Я пробираюсь ладонью под ткань белья, сжимая твердый от возбуждения член у основания, но мужчина тут же перехватывает инициативу, сжимая моё запястье. Даже без слов командует, приказывает, в надежде на сопротивление, которого не будет назло ему — я лишь послушно опускаюсь на колени, когда тяжелая ладонь давит мне на плечо.

Его пальцы скользят по губам, заставляя раскрыть их, и не дают времени одуматься: всего через мгновение их место занимает крупная головка, которую я тут же жадно облизываю, пачкая красной помадой. Это выглядит до ужаса привлекательно — вот она, моя отметина на нем, в отместку за все те, что сошли далеко не сразу. И ненадолго можно представить, что этот невозможный человек принадлежит мне — потому что хочет этого сам и просто позволяет потеряться в глупом наваждении.

— Блядь… — выдыхает Ярцев, сильнее сдавливая пальцы в волосах, но еще держится — позволяет скользнуть языком по уздечке, ощутить его вкус, прежде чем толкнуться глубже, резко упираясь в заднюю стенку горла. — Вот так… Теперь возьми весь.

Ладонь на затылке не дает отстраниться, грубые толчки заставляют жмуриться от подступающих слез, но остановиться нельзя — цепкие пальцы то тянут за волосы, то убирают падающие на лицо пряди, и под этим напором я просто расслабляюсь. Тихий стон от представшей в мыслях картины того, как это выглядит, звучит слишком глухо, но Ярцев слышит.

Чувствует, как я плотнее сжимаю губы, нарочно активнее насаживаюсь, позволяя скользнуть на всю длину. Всего на миг он замирает, ослабляя хватку. Сомневается? Или передумал, когда так далеко зашел?

— Хватит, — глухо шепчет он, резко дергая за волосы, уже намотанные на кулак. Слюна тянется от моих губ к головке, вынуждая завороженно замереть со сбившимся дыханием и дрожью во всем теле. Большой палец грубо скользит по нижней губе, давит, насильно стирая влагу, и тут же толкается глубже, заставляя принять и обхватить губами.

Массивный, явно дорогой и дизайнерский стол всего лишь в шаге от меня, но и тот даётся с огромным трудом, не говоря уже о том, чтобы уверенно подняться на ноги: я не могу оторвать взгляд от Ярцева, который выглядит таким честным в своём желании. И это именно то, что нужно, чтобы без лишних сожалений дойти до конца.

Платье летит на пол, стоит только дёрнуть молнию вниз. Мои пальцы впиваются в мужские плечи, ища опоры, но он не позволяет удержаться — подхватывает под бёдра, усаживая на самый край столешницы и тут же тянет ближе, проникая одним резким толчком. Боль, тупая и слишком острая одновременно, пронзает, заставляя напрячься и прижаться ближе к горячему телу.

С каждым движением темп все быстрее, громче шлепки тел, хлюпающие звуки от жадных, безумно сильных толчков и распирающей наполненности. Здесь, в доме его семьи, куда я никогда не хотела попасть, но все равно… Это настолько приятно, что я готова в любой момент рассыпаться от удовольствия.

— Еще… — голос срывается на всхлипы от резкой боли в шее — укус обжигает самый изгиб.

— Вот и растаяла, ледышка. Слышишь, как хочешь меня? — поцелуй заглушает мой громкий стон, когда мужчина добирается и до груди — царапает сжавшийся от возбуждения сосок, оттягивая его до ноющей боли. — Можешь кричать, Крис, ты же хочешь.

— Нас услышат…

Он не останавливается, когда я царапаю его плечи, лишь шлепает ладонью по внутренней стороне бедра, вынуждая развести ноги шире, и грубо скользит по влажным складкам, растирая смазку. На мгновение мужчина даже даёт мне отдышаться, пока касания не поднимаются выше, уверенно сжимая и растирая пульсирующий от возбуждения клитор. Сначала медленно, обманчиво ласково, чтобы заставить ерзать от нетерпения, заставить умолять одним взглядом.

— Это мой дом, — горячий шепот искушает, заставляя прикусить губу — он даже смотрит так, будто действительно я принадлежу ему, и это лучшее приобретение за всю жизнь. — И ты тоже уже моя. Не сдерживайся.

Без церемоний и жалости крупный член скользит внутри, все больше отметин расцветает на груди с каждым прикосновением губ и языка — этот ужасный, невозможный… до дрожи во всем теле желанный мужчина делает все, чтобы я не смогла забыть. Чтобы думала о нем, хотела повторить то, что нахлынуло месте со злостью, но стало гораздо большим. Гул крови в ушах заглушает собственные крики, но в голове отчетливо пульсирует его “уже моя”.

— Ты такая тугая… — в рассеянном взгляде удивление, смешанное со злобой, будто ненадолго. — Твой неудачник еще не трахал? Или ты ждала меня, как хорошая девочка?

— Да… — выдыхаю ему в губы, пытаясь сдержаться, но выходит ужасно — я жмурюсь от подступающей и такой острой разрядки, что с трудом могу связаться пару слов. — Ещё немного, Дань. Пожалуйста…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Поцелуй тут же становится более жадным, поглощая все вокруг. Больше нет ни слов, ни просьб — только странное, почти животное желание раствориться в собственной голоде, который просто вопит о том, что я на верном пути. Ярцев усмехается, резко меняя угол — крупная головка скользит особенно напористо по влажным стенкам, которые уже запомнили его и сжимают, не желая отпускать.

— Можно, моя хорошая, — хриплый приказ заставляет приоткрыть глаза, встретив в мутной зелени ответное желание и просьбу — мы оба так близки, что становится практически невыносимо. — Кончай, пока я в тебе.

Ещё час назад я послала бы Ярцева куда подальше, если бы он предложил подобное. Ещё неделю назад я бы просто рассмеялась, узнав о его планах в отношении меня. Но именно здесь и сейчас я подчиняюсь — тело явно довольно, получив свое, и крупная дрожь заставляет лишь плотнее прижаться к чужой груди, будто это ещё хоть как-то может уберечь меня от падения в чужую тьму.

Всё внутри сжимается, нетерпеливо пульсирует от жара и запредельного удовольствия, которое разливается по венам вместе с громким криком. Мужчина не замедляется до последнего, вынуждая сгорать от оргазма как можно дольше, и я не сопротивляюсь, послушно прижимаясь ближе, когда наконец не выдерживает и он.

Голова слишком лёгкая — ни мыслей, ни тревог, и я легкомысленно расслабляюсь, когда Ярцев упирается лбом в мое плечо. Он тяжело дышит, уже готовым к продолжению члену размазывает своё семя по моей разгорячённой плоти, пока я все еще подрагиваю от нового всплеска ощущений.

Есть только неровный стук чужого сердца и тяжкое осознание, что все-таки случилось то, от чего я так долго бежала.

— Доволен? Получил, что хотел? — в наступившей тишине голос звучит слишком интимно.

Мужчина молчит так долго, что, кажется, жалеет о произошедшедшем, и эта мысль неприятно колет нелогичной обидой где-то под рёбрами. Он так сильно добивался меня, чтобы использовать и сразу же разочароваться? Или получил совсем не то, что ждал?

— Нет, — наконец негромко отзывается Ярцев, пронзительно зло и отчаянно сверкая глазами в полумраке кабинета. — Потому что теперь я хочу всю тебя. Даже с твоим противным характером.

От болезненной искренности становится и смешно, и страшно, и почти приятно. Глупое самолюбие так и кричит, что я добилась своего, а теперь могу спокойно забыть и жить дальше. Но хватает одного лишь взгляда на мужчину, чтобы понять, что все не так просто: он явно не расстроен.

Часть 2. Глава 16

Она согласилась. Эта самая ужасная женщина в моей жизни сдалась так просто. Неважно, сделала вид или наконец влюбилась…

Нет, она сама сделала все, чтобы согласиться и при этом остаться невинной жертвой чужой провокации.

Все еще чувствую цветочный запах ее духов, едва успевая открыть глаза раньше сигнала будильника или чьих-то назойливых звонков. Только рядом никого нет — смятая постель, сбитое к центру одеяло и совершенно никаких следов чужого присутствия. Это даже забавно: обычно те, кто остается здесь на ночь, не хотят уходить до последнего, а эта явно хотела замести следы.

Есть еще целая пара часов до выхода, чтобы хотя бы попытаться отдохнуть, но каждая минута кажется тем еще испытанием. Потому что она, та самая, находится на кухне. Тихо, на грани слышимости, играет навязчивая мелодия из утренней радиопередачи, пахнет чем-то съедобным и вполне вкусным, пока Мельникова пустым взглядом смотрит в окно и морщится, отпивая из кружки.

Сам не замечаю, как глупо замираю на пороге кухни, пытаясь хорошенько запомнить этот образ. Влажные волосы липнут к щекам, пальцы слегка подрагивают, крепче сжимая кружку. А я как последний идиот не могу не думать о ней, идеально подходящей этой мрачной квартире и мне на фоне безобразно яркого рассвета.

— Ужасный кофе, — она даже не поворачивается, только морщится, на секунду поджав искусанные губы. — И квартира так себе. Пусто, как в склепе. Или ты здесь только ночуешь?

— А ты красивая, — вырывается еще до того, как успеваю подумать. — Можешь вернуться в спальню, если тебе так невыносимо тут. На нее ты ещё не жаловалась.

— Потому что ты не дал осмотреться.

Из вновь дрогнувших пальцев забираю почти полную чашку, убирая подальше, пока блондинка молчаливо отводит взгляд. Все это обманчивое, тихое спокойствие кажется таким напускным, будто между нами ничего не изменилось, и она пытается убедить в этом себя. Снова колючая, отстраненная. Не моя, чего просто не может быть.

— Какой тут адрес? Вызову такси. Мне нужно заехать домой до работы, — тут же продолжает Кристина, равнодушно переводя взгляд на меня.

С каждой секундой она злит все больше, потому что не похожа на вчерашнюю себя. Словно другой человек. Но проблема определенно кроется в другом: я еще не забыл её. Не увидел, то, что так хотел — в голубых глазах ни единой эмоции, хотя по закону жанра она должна была с самого утра думать только обо мне и произошедшем.

— Оставайся, — чуть не говорю “со мной”, вовремя возвращая усмешку. — Миронову позвоню сам. Он не откажет мне, Крис. Как и ты вчера. Помнишь?

Пальцы сами впиваются в аппетитную задницу, сжимая ее предупреждающе осторожно. Для начала, чтобы эта девчонка все вспомнила — свои провокации, взгляды, неловкие попытки заигрывать в толпе людей, а я — собственную злость за пренебрежение в ее адрес. Потому что она все же не так глупа, как многие, — ей нужно больше. Возможно, денег или внимания, но явно не любви.

Эта мысль заставляет замереть. А если все именно так, и она только и ждет момента, чтобы вернуться к своему лощеному идиоту? Или найдет нового, смотрящего на нее с обожанием.

— Ярцев, ты просил изобразить твою пару на один вечер, и я все сделала, — отзывается тихо, выскальзывая до того, как я успеваю удержать всерьез, и включает телевизор в гостинной, равнодушно покосившись на экран. — Ты уже получил все, что хотел. Просто скажи мне адрес. Пожалуйста.

На экране мелькают кадры из центра города, монотонный голос ведущего кажется просто набором звуков, но в следующую минуту Мельникова наконец не остаётся равнодушной. Впрочем, как и я. Ярость вскипает с удвоенной силой, стоит мне только увидеть отвратительный сад родительского дома и нарядный сброд со вчерашнего банкета.

Какого хрена?

— На юбилее известного режиссёра Алексея Ярцева наконец состоялось знакомство с новой спутницей его сына, Даниила, — буднично вещает мужчина в синем пиджаке.

Кристина вздрагивает, когда я подхожу ближе, но не отстраняется, позволяя обнять себя за талию. Только вздыхает так, что невольно вспоминаю, как сладко эта дикая кошка жалась ближе почти до самого утра и умоляла не останавливаться. И сделает это снова. Сегодня, завтра… Пока эта игра мне не надоест.

— Личность девушки еще не установлена, — блондинка фыркает, я только усмехаюсь — не зря выбрал ее, не медийную и совершенно обычную. — Но, по словам одного из очевидцев, можно смело утверждать, что скоро состоится помолвка этой замечательной пары. Любовь и Алексей обещали дать нам подсказку в ближайшем интервью на телеканале “Кинематограф”. Не пропустите! Сегодня ровно в семь вечера.

Девчонка жмется ко мне ближе, не отрываясь от сменяющихся кадров, и вцепляется ногтями мне в руку. На одном мы выходим из машины, на втором стоим рядом с именинником, на третьем я тяну её в дом. Только сейчас замечаю, каким был её взгляд. Острым, уверенным — таким, что смело можно было шагнуть к краю пропасти и не сомневаться, что она столкнёт.

Ничем не лучше моего, потому что на каждом моменте из этой ленты событий я смотрю только на нее. Хотя это и не удивительно — она красивая. Этим и привлекла меня по началу, пока не открыла рот. Добиться отклика после ее холода стало уже второстепенной задачей.

— Ты знал? — голос звучит слишком воинственно, заставляя усмехнуться. Кристина не оборачивается, но резко отдергивает мою руку, скрываясь в спальне. Не обращает внимания, не ждёт ответа, наверняка сделав очередной вывод.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет.

Ложь или плохо придуманная правда? Может, где‑то на задворках сознания и догадывался, но сейчас я как полный придурок смотрю за тем, как Мельникова натягивает платье, повернувшись ко мне спиной, и жду чего-то. Чуда, прозрения… скорее уж ее слез или злости, а не этого совершенного дурацкого молчания.

— И куда ты? Побежишь оправдываться перед Артурчиком или хвастаться подружкам? — хочется ударить побольнее, и это срабатывает — девчонка злобно сверкает глазами в мою сторону и проходит мимо, нарочно задев плечом. — Скинь его номер, так и быть, я помогу тебе. Расскажу, как его девушка любит развлекаться.

Она оборачивается только на пороге. Усмехается, явно раздумывая, что сказать, но лишь качает головой.

— А надо?

Стерва. Такая же, как и моя мать, которая отвратительно бодро щебечет в трубку уже через пару гудков.

— Ну, ты рад? — морщусь, представляя ее довольную улыбку, и сжимаю телефон сильнее. Придушил бы… Если бы мог. — Я специально выбрала лучшие кадры, чтобы твоя Карина выглядела более прилично!

Бросаю трубку, не дослушав, потому что не могу выдавить. А надо?

Часть 2. Глава 17

Лапин, как профессиональный бездельник, живущий за счёт фирмы, подаренной отцом, никогда не отказывается от встречи. Знает, что так или иначе это приведёт к шумной гулянке, а потому его «Тащи свою задницу сюда, пока я не передумал» звучат многообещающе. Причём ожидания оправдываются: бар приличный, официантки достаточно открыто одеты, чтобы было на что отвлечься, и сам Тимур не брезгует этим заняться до моего прихода.

— Что, Дэн, из‑за бабы начал пропускать свои репетиции? — усмехается, приветливо машет, не отрывая ладони от бедра брюнетки в форменной одежде. — Узнаёшь его, милая? Звезда всех утренних репортажей.

Девчонка смущённо кивает, опуская взгляд, и пятится назад. Молодая, разве что не школьница: с яркими губами на фоне загорелой кожи и короткой стрижкой. Лапин коллекционирует таких кукол — миловидных, простых, — но царским жестом отсылает эту. Поразительное внимание к другу, как же.

— Только не говори, что реально женишься на той блондинке, — Тимур усмехается, понизив голос. — Ты, конечно, тот ещё придурок, но брак… — многозначительный взгляд в сторону ушедшей девицы, — сильно усложняет жизнь, брат. Моя Лерка постоянно капает на мозги своей ревностью, хотя прошло всего несколько дней. Думает, это что‑то изменит.

— Она просто ушла. Сделала вид, что ничего не было, и хлопнула дверью, — тру виски, безуспешно пытаясь стереть образ Мельниковой. Только это всё ещё не получается: перед глазами она. То готовящая завтрак на пустой кухне, то покрасневшая, со сбившимся дыханием. Живая. Слишком настоящая.

— Поняла, что ей ничего не светит, вот и свалила. Умная девочка. Или просто решила, что ты безнадёжен с твоей‑то репутацией.

Я фыркаю, в пару глотков опустошая бокал: внутренности обжигает спиртным, но даже это не заглушает раздражения. Потому что отчасти Лапин прав. Она умнее, чем я думаю. Не похожа на кукол, которых обычно выбираю.

— Мать постаралась, — попытка перевести тему почти успешна. Тимур поднимает бровь, жестом прося продолжать. — Решила, что будет выгодно, если у меня будет официальный роман с кем‑то. Как всегда, забыла предупредить.

— И что? Ты сам хоть смотрел, как вы выглядите? Будто вас двоих только что выдернули из постели. Значит, это неплохой вариант для… — отвратительно знакомая пауза, — регулярного досуга. И когда она тебе надоест, так и быть — я готов утешить твою новую бывшую.

Молча перевожу взгляд на барную стойку, едва щурясь от яркого света ламп. Тимур — полный придурок, когда дело касается женщин: бросается на каждую, что хотя бы немного в его вкусе. Обычно мы в этом солидарны, но в этот раз… Раздражает.

— Или ты влюбился в красивую мордашку?

— Нет.

Я вздрагиваю, когда чужая ладонь хлопает по плечу, но Лапин уже смеётся. День становится всё более мерзким: всё больше умников делают выводы, которые их не просят.

— Она тебя зацепила, Дэн. Скорее трахни её ещё пару раз, пока не завис в этом дерьме. Ты же не создан для отношений, пока вокруг столько красоток. Только сделаешь той куколке больно.

В каждой шутке есть доля шутки, и если хорошенько задуматься, то и в словах Тимура может быть логика. Упрощённая, совершенно грязная, но отчасти правильная: отношений мне хочется в последнюю очередь.

Ровно как и отвечать на звонок с незнакомого номера, пока Тимур распинается о партнёрстве с новой аудиторской конторой. В ход идёт вторая бутылка, его смех всё громче, пока я пытаюсь собраться с мыслями. Не двадцатилетний мальчишка, чтобы переживать. Не наивный идиот, как тот её… урод.

— Привет! Это Алина, — испуганный голос заставляет поморщиться: слишком громко, пискляво и пафосно начинается разговор. — Мы встречались в клубе, помнишь?

— И?

— Встретимся? Только не говори сестре, ладно? Я сейчас напишу, где и когда. Подумай хорошо! — тараторит, словно не хочет, чтобы перебили. И это смешно, потому что я сразу догадываюсь, что это за сестра.

Тимур ухмыляется, замечая мою нервозность, но не комментирует. Подливает снова, возвращается к теме выгодного сотрудничества и только через час, когда мы наконец расходимся, желает удачи. Не зная ни звонившего, ни моего состояния, ни того, что может случиться. И в этом виновата только Кристина.

Потому что я, кажется, действительно зацикливаюсь на ней больше, чем стоит.

Не только та стерва в их семье оказывается симпатичной. Эта моложе её, ниже, чуть полнее, но взгляд — тот же самый: любопытный, острый, горящий чем‑то азартным, будто я был приглашён не просто так в этот захудалый бар. Мельникова могла бы быть такой же. Она была такой и даже… лучше.

— С панели отпустили погреться? — усмехаюсь, оглядывая крайне вызывающий наряд и шпильки, на которых девчонка едва может ходить. Явно одолжила не у Кристины.

— Говоришь как мой отец. А я ведь просто хотела получше узнать тебя, потанцевать и…

Она пожимает плечами, садясь напротив, закидывает ногу на ногу и ждёт, когда я… Что? Соблазнюсь на то, что даже не кажется женщиной? Подросток, возомнивший себя королевой красоты.

— Ближе к делу, — обрываю, сжимая ключи от машины в кармане брюк. Злюсь всё сильнее, хоть и не понимаю причины. Точнее, делаю вид, что не понимаю.

Девчонка мнётся, поджимая губы, косится из‑под опущенных ресниц, будто это должно быть привлекательно. Не выдерживая, тянется к моей руке, вынуждая напрячься.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— В прошлый раз ты очень помог мне, — выпаливает она, подаваясь ближе. — Думала, сойду с ума… Парень бросил, подставил, сестра как всегда пыталась устроить истерику, но ты… Даже не представляешь, как я была рада. И я очень хочу отблагодарить… Отработав этот долг.

Отцепляю её вспотевшую ладонь от себя, на что девчонка лишь радостно сверкает глазами. Наверняка думает, что всё так просто: посвети грудью, голыми ногами — и все упадут к ним, лобызая пыльные шпильки.

— Разве ты можешь что‑то предложить?

Алина активно кивает, забыв о роли соблазнительницы.

— У меня есть деньги, — уверенно заявляет она. — Родители прислали на курсы, но я уверена, что мы можем придумать что‑то более интересное. Например, ты можешь получить меня.

На секунду задумываюсь, что окружён сумасшедшими. Притягиваю их, становлюсь таким же — любой вариант кажется жестокой правдой, а потому это детское и совершенно не заманчивое предложение кажется смешным.

— Ну, к тебе или ко мне? Лучше к тебе, потому что сам знаешь — выслушивать нравоучения от этой зануды…

Она не успевает договорить, потому что гудки уже сменяются недовольным голосом Кристины. Та что‑то ворчит, но замолкает, стоит мне намекнуть о хитром плане её родственницы:

— Мельникова, ты в курсе, что твоя мелюзга хочет «отработать» долг? Вдохновилась твоим примером.

Часть 2. Глава 18

Таксист косится на меня с самым красноречивым видом всю дорогу до дома. Не знаю, считает он меня проституткой, как мать Ярцева, или просто легкого поведения, но лично я прихожу к выводу, что я просто дура. Сама начала, сама продолжила и сама же согласилась поехать к нему. Даже сейчас, стоит только коснуться изгиба шеи, прикрытого волосами, по телу прокатывается волна тепла.

Это было хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Из зеркала в пустой прихожей на меня согласно смотрит чужая женщина. Она довольна, спокойна и явно не прочь повторить. Глаза горят, губы все еще саднят после поцелуев. И как объяснить ей, что больше такого не будет? Что Ярцеву нужен был просто секс на один раз, а не весь мой богатый внутренний мир?

Только времени на размышления нет и быть не может. Впереди работа, попытки сделать вид, что ничего не было, и Лида, которая уже успела завалить меня сообщениями о странном поведении Ершова. Поэтому переодеваюсь как можно быстрее, даже не заглядывая к сестре — все равно та спит или еще не пришла.

— Опять не отвечал весь вечер? — спрашиваю уже на автомате, пока в обеденный перерыв она пытается излить все свои переживания. — Лид, нужны тебе эти нервы? Присмотри кого-то получше.

Она вздрагивает, мстительно откусывая эклер, и тут же закатывает глаза — эта сладкоежка просто в восторге от десертов из небольшой кондитерской через пару домов. Кажется, она успела перепробовать здесь все за последний месяц.

— Не-а, — фыркает, слизывая с пальцев крем, и морщится от неприятных мыслей. — Вчера… Ничего не написал, я уже говорила. Утром пытался оправдываться, что про наш поход в ресторан забыл, а сейчас — тишина, — брюнетка обиженно хлюпает чаем, пока я пытаюсь переключиться на ее рассказ.

— Испугался твоего напора. Я же говорила, что надо осторожнее. Но кто-то решил сразу заявить о своих намерениях.

— Ну Кристин! Ты в кого такая злая? Ты сама слишком долго была без мужика, это надо исправлять, — Семенова усмехается, махнув на меня рукой, и замирает ненадолго, оглядывая самым пристальным образом. Что-то заметила? — Или наоборот? — она щурится, театрально серьезно поднимаясь и нависая надо мной. — Выглядишь слишком довольной для той, чей парень умотал в командировку на неделю.

Сердце стучит быстрее, испуганно сжимается, но я только улыбаюсь. С трудом, вымученно, и этого вполне хватает, чтобы Семенова поверила.

— Я была у него до отъезда, — говорю нарочно мягко, чтобы убедить в этой довольной интонации саму себя. — Всю ночь.

— И молчала?! Мельникова, выкладывай скорее. У нас всего десять минут.

Молчала бы и дальше, потому что от одной только мысли, что я поступила нечестно по отношению к Артуру становится неприятно. Он только уехал, как я сразу нашла себе… отвлечение. Точнее, нашло меня оно само, но этого не объяснишь человеку, который ждал тебя семь лет. Поэтому Лиде рассказываю главное — все почти серьезно, правильно и страстно, как у тех парочек, которые наконец остались наедине друг с другом без лишних помех.

И ни слова не говорю о том, что в новостях она могла видеть меня с совершенно другим. С тем, про кого до сих пор думаю, хоть и не должна. И кого уже почти забыла.

Как ни странно, Алина с самого почти не пишет и не звонит, и я решаю позвонить ей сама. Долгие гудки, механический голос автоответчика и полная тишина следует ответом. Туда же в улики записываю следы ее старательных сборов уже вечером, дома. Разбросаны вещи ее, мои… Целый хаос из ничего заставляет ненадолго отбросить переживания, раз сестра хотя бы была дома в мое отсутствие.

Ровно до того момента, как слышу из трубки возмущения дорогой сестрицы и насмешливый тон Ярцева:

— Мельникова, ты в курсе, что твоя мелюзга хочет «отработать» долг? Вдохновилась твоим примером.

Смеяться не хочется. Плакать — возможно. Дурной пример заразителен, и если бы я узнала о подобной выходке от кого-то другого, то наверняка бы оценила. Вот только отец за эту мелюзгу спросит с меня.

— Ей восемнадцать есть, можешь соглашаться, — фыркаю, с трудом сдерживая истерический смех, и уже представляю, как этот отвратительный человек будет терпеть выходки Алины. — Только не показывай это в новостях, а то ее родителя меня убьют. И мои тоже.

— Кристин, — вмиг серьезный тон. Обиженный? Нет, просто мрачный, что обломался очередной вечер с очередной пассией. Но внутри что-то обрывается, заставляя замолчать и прикрыть глаза.

Становится противно от осознания, что Ярцев тот, кто не побрезгует таким предложением. Ни одного его “моя” и “другая” не смогут этого изменить. Ничто не изменит мою ненависть к нему. К сожалению, это даже проверено.

— Что?

— Я привезу ее, — напряженно предупреждает мужчина, и Алина где-то рядом с ним затихает. — Будь дома.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Часть 2. Глава 19

Будь дома? Как будто у меня есть выбор, куда деваться: в «Ониксе» сегодня не моя смена, а Артур сейчас где‑то в Сочи любуется закатом у моря. Вчера… Да, кажется, он отправлял пару фотографий с очередным обещанием выбраться туда в следующий раз уже со мной. Идеально отвратительная игра — он каждый раз обещал, я всегда отказывалась. Видимо, в этот раз нужно согласиться?

Взять отпуск, погреться под солнцем, провести время с тем, кто может дать мне спокойную жизнь.

Тело действует на автомате, собирая разбросанные Алиной вещи, пока я в тишине пытаюсь унять совершенно глупую злость. Даже пару раз выглядываю в окно, но не вижу ничего нового, кроме парочки подростков, флиртующих у подъезда. Хотелось бы, чтобы и сестра была такой: тихой, спокойной, не ищущей приключений себе на каждый вечер, но эта оторва только‑только вырвалась из‑под строгого надзора матери и явно хочет запомнить вкус свободы.

В какой‑то момент в дверь стучат так, будто хотят выломать, и я невольно вздрагиваю. Снова встречусь с Ярцевым, снова буду выяснять отношения с Алиной. В прошлый раз… Каждый раз это ничем хорошим не заканчивается.

— Хватит меня пихать! — возмущённо ругается младшенькая, когда Даниил толкает её вперёд, стоит мне только открыть дверь. — Я ради тебя красилась час и потратила последние деньги на такси!

— Зря. Вышло ужасно.

Она затихает, испуганно ойкнув, когда видит мой взгляд. Мужчина усмехается, вваливаясь следом и прикрывая дверь. Хочу возмутиться, но даже не знаю, кто раздражает больше: Ярцев, скрывшийся на кухне, или Алина, тревожно смотрящая на меня своими заплаканными глазами.

— Крис, я просто хотела, чтобы он от тебя отстал, — сбивчиво шепчет она, снимая туфли. — Ты сама не своя была после того вечера. Думаешь, я не понимаю, что он хотел от тебя?

— Тебя просили в это лезть? — я коротко оглядываюсь в сторону кухни, понизив голос. — Алин, какой ещё долг? Ты серьёзно? Он просто хотел поиздеваться надо мной, а ты, как дура, решила, что было мало.

В гостиную моя размалёванная фурия влетает с недовольным лицом, задев меня плечом. Демонстративно фыркает, стягивает… не платье — его жалкое подобие, и уже через мгновение выдаёт то, что я точно не ожидала услышать:

— Всё равно ты сама во всём виновата… Строишь из себя самую правильную, а сама возвращаешься под утро непонятно от кого. Ты хотя бы запоминаешь имена, а? Или у тебя есть график, с кем ты спишь?

Что‑то внутри почти обрывается. Обида, злость, сочувствие к этой бедовой… идиотке, считающей себя центром мира. Будто это не по её вине мне приходится торчать на подработке, будто это не из‑за чёртового клуба начался весь этот бред.

— Я очень жалею, что согласилась пустить тебя к себе, — голос звучит холодно, насколько это возможно с целым ураганом внутри. — И будь добра, сделай так, чтобы я снова об этом не пожалела. Это твой последний шанс.

— Дура!

Алина всхлипывает, бормочет очередную жалобу, но я стараюсь не слушать, потому что на кухне меня ждёт ещё один. Он тут же оборачивается, стоит мне приблизиться, наблюдает и выжидающе молчит. Боюсь даже представить, что сестра ему наплела, а потому не спрашиваю — не хочу узнать больше, не хочу видеть его, её.

— Отец решил, что будет удобно, если его дорогая племянница поживёт со мной, — решаю первой нарушить тишину, отворачиваясь от Ярцева, и щедро сыплю дешёвого растворимого кофе в чашки. — Семь лет он ни разу не поинтересовался, как живёт его дочь, но решил отправить ей эту малолетку на попечение. Здорово, правда? Ни звонка, ни копейки в помощь, но взамен целый «подарок».

Брызги кипятка падают на руку, и я ненадолго замолкаю, прикрыв глаза. Я готова также закипеть, опаляя этой дурацкой злостью всё внутри, но не могу — мужчина подходит ближе, вынуждая собраться. Ему явно не нужна эта откровенность. Он просто решил поиздеваться снова.

— Ты красиво злишься, — удивлённый шёпот на грани слышимости, и его ладонь тут же накрывает мою, медленно поглаживая. — И никогда не рассказывала про семью.

— Потому что ты мне никто.

— А ты уже моя, Мельникова.

Он снова слишком близко. Играет, конечно, в надежде, что я упаду в объятия и буду плакаться на несчастную судьбу, но не дожидается — забирает полную чашку, не спеша отстраняться, прижимает к себе как можно крепче. Наверняка мне просто кажется, но действительно становится немного спокойнее, а вместе с тем и противнее, что его попытка помочь действительно работает.

— Зачем тебе это? — наконец нахожу в себе силы отстраниться, упираясь ладонями мужчине в грудь. — Привёз её, не воспользовался… Ярцев, я не поверю, что ты просто решил поиграть в героя.

— Потому что она — не ты.

Дрогнувшими пальцами скидываю чужую руку с себя, и дышать становится легче. Всего лишь на пару секунд, потому что мужчина не даёт уйти или послать его сразу — цепко хватает за подбородок, вынуждая посмотреть на него, и целует. Без спроса сминает мои губы, прижимает к себе так крепко, что дыхание перехватывает от этого напора.

— Ты худшая женщина в моей жизни, но ты принадлежишь мне, — хриплый голос звучит настолько интимно, будто Даниил забыл, что мы не одни. Сердце сбивается с ритма, стоит мне только представить, как мы выглядим со стороны — он с затуманенным желанием взглядом и я, цепляющаяся за широкие плечи. — Даже если из‑за этого я должен терпеть твою малолетку и твои попытки оставаться неприступной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Нет…

— Не ври хотя бы себе. Ты думаешь об этом с того момента, как согласилась пойти со мной к отцу.

Я хочу возразить, но тихо скрипит дверь в гостиную, на грани слышимости раздаётся скрип половиц всё ближе, и мужчина только усмехается, наконец выпуская меня.

— Может, поужинаем? — Алина неуверенно топчется на пороге, стараясь не смотреть мне в глаза. — Систер, приготовишь?

Часть 2. Глава 20

— Ему надо проспаться, — доверительно шепчет мне Алина, улучив момент. — Видно же, что мужик напился из-за тебя. Он гнал так, что я думала, мы влетим в кого-то!

И конечно же я поддаюсь. Не из-за любви или жалости — даже не из благодарности, с которой сестра косится на мужчину, хоть и опасается. В общем-то, сама не знаю, почему, но пускаю Ярцева переночевать у себя. Меньше всего мне хочется быть свидетелем после аварии, если кто-то увидит, что он звонил мне накануне.

Ночь тянется до бесконечности долго и мучительно. Я ворочаюсь, прислушиваюсь к его ровному дыханию и в какой-то момент пытаюсь понять, почему все так… просто. Ярцев просто спит — хмурится, сжимает легкое одеяло до дрожи в пальцах, но не пытался и не пытается приставать. После всего его… спокойствие кажется непривычным.

Уснуть удается только к утру. Сложный день изматывает сильнее навязчивых мыслей, и хотя бы на короткое время мне удается все это отпустить. Нет ни снов, ни чувства легкости, стоит мне распахнуть глаза от первого сигнала будильника. В голове снова калейдоскоп чужих обид и собственных сомнений: выходка Алины, новости, которые никак не удается забыть.

Второй раз прихожу в себя медленно, будто тону и не могу всплыть. Одеяло свешивается на пол, но мне не холодно — меня прижимают к горячей как печка груди, и это поразительно приятно. Ярцев все еще спит, и это его новое состояние притягивает. Это совсем не тот насмешливый и бесцеремонный человек, которого ударить хочется чаще, чем видеть, — сейчас он просто обычный мужчина, прижимающий меня к себе все сильнее.

Я знаю, что должна прямо сейчас встать и уйти — неважно, собираться или просто прятаться от него в ванной, но вместо этого кончиками пальцев невесомо скольжу по его груди, ощущая, как напрягаются мышцы даже от таких легких прикосновений. Пальцы сами скользят ниже, очерчивают линию рёбер, задерживаются на низе живота, нерешительно замирая.

Он не просыпается. Все еще хмурится во сне, заставляя руку опасливо дрогнуть, и тут же теплая ладонь накрывает мое запястье. Не сжимает, не останавливает и даже не тянет ниже — словно безмолвно одобряет все мои действия, разрешая продолжить изучение.

— Ты слишком громко думаешь, — хрипло шепчет Ярцев, не открывая глаз. — И нагло лапаешь. Признавайся, влюбилась?

— В тебя? Никогда, — отвечаю также тихо, в тон ему, стараясь не шуметь, но тут же шумно выдыхаю, едва сдержав стон.

Его пальцы сжимают талию, пробираются под тонкую майку, задирая ее все выше, и мужчина не выдерживает — тянет на себя, вынуждая оказаться сверху. Широкие ладони скользят по бедрам, постепенно поднимаясь, и тепло от каждого касания все сильнее разгоняется по телу вместе с учащенным сердцебиением.

Он не видит этого, но сейчас я жадно рассматриваю его с новой стороны. Уверенного, спокойного… моего. Прекрасно вижу и чувствую его возбуждение, нарочно чуть сдвигаюсь, чтобы прижаться плотнее, и уже почти готова сдаться сама. Между ног пульсирует от желания вновь повторить недавнее, а мужчина довольно улыбается, будто знает об этом.

— Нравится, что видишь?

Не отвечаю, потому что голос сразу же выдаст всю правду. Нравится. Очень нравится. Я даже не сопротивляюсь, когда его ладонь настойчиво давит на поясницу, вынуждая прогнуться и нависнуть сверху. Кровь шумит в висках все сильнее от первого же горячего выдоха — он обжигает ключицы, заставляет вздрогнуть и прикрыть глаза самой.

— Мне тоже, — понятливо усмехается Ярцев, сминая грудь, призывно качнувшуюся рядом с его лицом. — Особенно когда ты наконец не пытаешься сбежать. Такая сонная, теплая…

— Хватит! Алина ещё спит, — голос срывается на сбивчивый шёпот, но это совершенно ничего не меняет: мужчина коротко кивает, истолковав это по‑своему, и слегка прикусывает сжавшийся от острого желания сосок. — Ярцев, прекрати. Нам нельзя.

— Ей точно будет не до нас. А ты же знаешь, что я не железный.

Хочу возразить, но понимаю, что вестись на эту провокацию как минимум глупо. Вся эта игра в хорошего парня минутная блажь, и за маской сонливости и странной искренности скрывается лишь уже хорошо знакомое мне желание отыметь и унизить.

— Хоть пластиковый. Я не хочу, и нет никаких “нас”.

За стеной раздаются тихие ругательства Алины под звонкий звук чего-то разбившегося, и я просто закрываю глаза, молясь, чтобы она не вздумала ко мне зайти и увидеть то, как отчаянно Ярцев целует меня. Потому что, хоть я и не спешу признавать, это именно то, что мне хочется.

Мы перебрасываемся лишь парой незначительных фраз до самого приезда в театр. Дома я на автопилоте собираюсь, оставляю сестре деньги на “репетитора” под непонимающий взгляд Ярцева, а в его машине не понимаем ничего уже мы оба. Я просто смотрю в окно, пытаясь собрать мысли во что-то логичное, и надеюсь, что ему хватит ума не лезть мне в душу.

— Спасибо, что не выгнала, — вдруг бросает он, не поворачиваясь, но я замечаю, как его голос в какой-то момент дрожит. — Хотя, наверное, стоило.

— Да.

— Если бы выгнала, я бы вернулся, — в этот раз мужчина усмехается, по-хозяйски уложив ладонь мне на колено. Приходит в себя. — Не зря же тащился по пробкам. Квартирка убогая, но ради тебя я бы потерпел.

Я морщусь, скидывая его руку почти сразу же, и под громкий смех выхожу из машины первой. На парковке еще почти никого нет — пара машин, да охранник, курящий где-то вдали. Он даже не обращает внимание на то, как нагло Ярцев прижимает меня к себе, догнав в пару шагов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Говорил же, ужасная женщина! Сбегаешь при первой же возможности, даже не поблагодарив, — усмехается он, склоняясь так близко, что я уверена — поцелует. И ожидания тут же оправдываются: на этот раз мы не спешим, Ярцев не давит, и все ощущается почти… нежным. — Хочешь еще правды? Скорее заканчивай со своим придурком, пока не стало слишком поздно.

— Почему? — недоуменно смотрю мужчине в глаза, опасливо оглядевшись. Чувствую себя зверем, идущим в капкан и не сумевшим этого понять до того, как лопасти захлопнуться.

— Ты любишь не его. Зачем портить вам обоим жизнь?

Ярцев уходит первым. Серьезно, почти мрачно сканирует мое лицо, но явно находит нужный ответ в замешательстве и лишь коротко целует в висок. Чертов манипулятор или обычный идиот — понять не успеваю, потому что издалека замечаю Лиду, активно жестикулирующую Артему, который плетется рядом. Разозлиться — тоже, потому что уже привычно заставляю себя улыбнуться и спокойно пойти вперед.

До самого вечера я старательно отгоняю мысли о странном совете, который не просила. Да, Баринцева я не люблю, но он симпатичен мне как человек, и этого вполне достаточно, потому что я не люблю никого сейчас. Тогда зачем этому ненормальному было говорить… обратное?

От заплутавших не туда мыслей отвлекает, как ни странно, Миронов. Его секретарша собирает нашу разношерстную компанию в большом зале, а сам директор, потирая ладони, гордо объявляет о новых испытаниях:

— Дорогие мои! — Александр Ильич поправляет очки, выдерживая торжественную паузу. — В эти выходные наш новый спонсор решил вас подбодрить на новые свершения! Эко-отель “Медвежий бор” обещает потрясающие виды, а мы от лица администрации — мероприятия по сплочению коллектива.

— Почему именно сейчас? — Ира вздыхает, сдувая упавшую на лицо прядку в который раз. — Я только собиралась домой съездить!..

— Да ладно тебе, — добродушно усмехается Люба, пихнув ее в бок. — Будем считать это корпоративом. Природа, шашлыки… — она закатывает глаза, изображая неземное удовольствие. — И главное — все бесплатно!

Лида хватает меня за запястье и едва заметно кивает в сторону двери, где стоит Ярцев с компанией, только что вернувшейся с перекура. Он долго смотрит на меня, после чего победно улыбается, с потрясающей практически до животного ужаса уверенностью поддерживая общий ажиотаж.

— Кристинка, ты что, не рада? — Семенова улыбается, помахав Артему в ответ и снова переводит взгляд на меня. — Мы же сто лет никуда не выбирались!

— Забыла почему? — вздыхаю, вспоминая о сменах в клубе, которые выторговала у сменщицы с огромным трудом, и снова кошусь в сторону мужской компании.

Ярцев не смотрит, но эта идея явно принадлежит кому-то из его семьи. Или ему самому.

Часть 2. Глава 21

В пятницу ближе к вечеру не происходит ничего хорошего: уже второй час — пробки, унылые лица и Артём, бесстыдно флиртующий со своей брюнеткой. Та иногда краснеет, косясь на меня, но молчит до последнего, хотя явно хочет сказать что‑то. О Кристине? Или об Авериной, которая в последнее время прибилась к их компании ради общения со мной?

Впрочем, это не имеет для меня никакого значения — все мысли занимает «щедрый» отцовский жест, означающий «чтобы ты развлёкся со своей очередной подальше от людских глаз». Только та самая, очередная, даже не просит подвести в отличие от более наглого Ершова. Но даже эта компания намного лучше одиночества, наполненного мыслями о том, что сейчас Мельникова может быть наедине со своим идеальным принцем с глянцевой обложки.

— Мы первые! — бодро вещает Лида, не заметив больше машин на парковке, и радостно смотрит в окно на сменившийся пейзаж. — Надо успеть забрать хороший номер. Как думаешь, Тём, успеем?

— Всё уже забронировано, — отвечаю почти мгновенно, даже не скрывая раздражения, потому что всё уже решили за всех: арендовали несколько небольших домиков, стоящих вдали от центрального здания.

— Данька, ты будто не рад! — она фыркает; Артём усмехается — типичная пара из дешёвой комедии, нашедшая друг друга и не спешащая в этом признаться. — Или отдых в области не соответствует твоему звездному статусу? Нужны Мальдивы и загорелые блондинки?

— Блондинки будут, — Ершов указывает куда‑то в сторону, выскакивая из машины первым. — Вон, подружка твоя. Не знал, что у неё кто‑то есть.

Я замечаю их последним. Нарочно откладываю этот момент, забирая сумку из багажника, но никуда не могу деться от реальности. Артур осматривается по сторонам, нарочно лениво вышагивая вдоль машины; Мельникова что‑то рассказывает ему, слегка улыбаясь и завязывая волосы в хвост. Она только вышла из машины, но сразу же притягивает внимание — такая спокойная, довольная, невинно целующая его в щёку.

— Хорошо смотрятся, да? Наконец‑то кто‑то предложил нашей королеве столько, чтобы хватило, — Артём хлопает по плечу, вынуждая прийти в себя. — Идём или нет? Хочу напиться и забыть обо всём!

— Я мог бы больше.

Он не успевает ничего возразить, уходя первым вслед за Лидой, нетерпеливо косящейся на нас. На автомате проверяю в кармане ключи от машины, снова возвращаю взгляд на парочку, мирно флиртующую рядом. Только в этот раз её неудачник замечает меня — загораживает Мельникову собой, обнимает, словно хочет спрятать. Интересно, она ему успела все рассказать? И видел ли он тот ужасный репортаж?

Видимо, да, потому что мужчина явно напрягается, старательно не отпуская её.

Через час, когда большинство всё же прибывает и успевает разобрать ключи, Свиридов настырно зазывает всех на веранду, услужливо накрытую кем‑то из работников как минимум на небольшой банкет. Аверина, заметно подвыпившая, при первой же возможности виснет на мне, пытаясь прижаться ближе.

— Скучаешь тут один, да? — Даша обиженно дует губы, стоит мне скинуть её руки с себя. — Пошли к нам! Потанцуем, выпьем… А потом покажешь мне свой номер. Я ведь всё‑всё поняла!

Усмехаюсь, подняв бровь, но молчу. Сизый дым тянется вверх, пропитывая всё запахом табака; голоса на фоне хоть немного заглушают писклявый голос актрисы. Она какое‑то время думает, подбирая слова, и нарочно игриво продолжает:

— На репетициях это было не просто так… Ну, Ярцев, признайся наконец, что просто не успел меня никуда пригласить. Эти придурки, — она морщится, кивая в сторону Макса и компании, — вечно лезут со своими тупыми шутками и вечно отвлекают от главного.

— От тебя, значит? — усмехаюсь, нарочно придвигаясь к Авериной, и та активно кивает.

— А что, будешь отрицать? Ты свободен, я недавно рассталась с Серёжей — нам ничего не мешает попробовать! Начнём с выходных, природы…

— Не советую, — тихий голос совсем рядом заставляет обернуться. Холодный, уверенный и почти… разочарованный? — Дашка, ты почитай, чем заканчиваются все его «попробовать».

Кристина стоит в паре шагов, прикрывая красное пятно на груди, и едва заметно улыбается. Удивительно спокойно, открыто смотрит на меня и будто чего‑то ждёт. Сегодня она действительно выглядит иначе — более расслабленная и какая‑то почти домашняя. Даже во взгляде нет привычного льда.

— Ты как так? — Аверина отмахивается, просто пожав плечами, и уже подлетает к ней. — Кристюш, надо застирать! Шикарное платье, жалко будет испортить.

— Я и хотела. А как вернусь, ты расскажешь мне, где твой Серёжа опять накосячил, идёт?

Аверина согласна всем своим видом и даже не обижается, когда я цепляю девчонку за локоть и веду в сторону своего временного пристанища. На удивление, Мельникова тоже — шепчет тихое «спасибо» и даже едва заметно краснеет. На светлой, почти белой коже это выглядит до безумия ярко, и мне с трудом хватает сил не пялиться на неё дольше положенного.

Из ванной блондинка возвращается спустя несколько долгих минут. Бесконечно долгих, мучительных и болезненных для моей фантазии, потому что перед глазами — она. В этом дурацком голубом платье, блёклом на фоне её глаз, промокшем полностью и больше не скрывающем совершенно ничего. А дальше — без него и уже полностью моя, срывающая голос до хрипа.

Кристина тихо проходит мимо, задёргивая шторы, и возвращается ко мне. Она вытягивается на диване, задумчиво смотря куда‑то вдаль, но кончики пальцев, ледяные от холодной воды, скользят по моим плечам. Она не пытается сбежать, закрыться, и я тоже не нахожу сил уйти — так и сижу на ковре, иногда смотря на неё и вновь возвращая взгляд к тлеющей в полумраке сигарете. Чёртова стерва — заставляет одним своим присутствием думать о себе и замирать, боясь спугнуть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Придётся занимать в этом месяце на аренду. Из‑за этой поездки мне пришлось отменить смены в клубе, а я едва выпросила их у Машки, — негромко начинает она, заставляя усмехнуться: на это у отца и был расчёт. Только ей об этом знать не стоит. Пока что. — Хотя кому я это говорю? У тебя всё прекрасно — машины, тёлки, квартира в центре и никаких проблем. Я почти завидую.

Её волосы свешиваются почти до пола, и я нарочно подцепляю пару прядей, пропуская через пальцы. Осторожные касания замирают на моём затылке, девчонка усмехается, но я почему‑то улыбаюсь и этой маленькой победе — она всё же не боится. Неважно, выпила ли, внезапно осмелев, или что‑то решила для себя. Тонкая грань её «нельзя» сегодня трескается вновь, и это слишком соблазнительно, чтобы отказаться.

— Могу компенсировать. Ты же явно ждёшь этого.

— От тебя? — Кристина тихо смеётся, и я невольно оборачиваюсь, кинув окурок в пустой бокал на низком столе. — Нет уж, спасибо. Твоя помощь стоит слишком дорого. Я просто хотела… — замолкает, кончиком языка скользит по пухлым губам, и довольно улыбается, зная, что я не могу не смотреть. — Поделиться, наверное. Ведь ты, Ярцев, знаешь мою маленькую тайну, и поэтому так бесишь меня.

Ненавижу её особенно сильно, потому что сейчас не могу оторваться, и это полностью честно и взаимно — она тянет меня за волосы, не давая отвернуться, и придвигается ближе. Грудь тяжело вздымается, маняще проглядывая в вырезе, взгляд горит…

Совершенно потрясающий вид.

Ужасная, просто до невозможного потрясающая женщина, которую я хочу. Которую… Нет, не может быть, но, кажется, люблю.

— Тогда зачем ты здесь? — голос звучит низко, надломленно, и ощущается её близость точно так же — будто то, что я знал о ней, разлетелось осколками, которые собрали в нечто совершенно новое. — Могла бы просто уйти или послать меня, как обычно.

— Потому что вчера Артур сделал мне предложение, — она улыбается: тон всё теплее, мягче, тогда как я вздрагиваю от одной мысли, что моя женщина может выбрать другого. Искусанные губы касаются виска, и внутри что‑то опасливо замирает.

Новое озарение еще более мерзкое.

Почему не я?

Часть 3. Глава 22

Ее невозможно понять — улыбка почти нежная, взгляд спокойный, но ресницы дрожат так, что становится ясно одно — это игра. В этот раз по ее правилам и желаниям, которые я так и не могу понять. Словно Кристина ждет, что я буду убиваться из-за этой новости. И я как последний идиот действительно готов.

Только не убиваться — не дать ей совершить ошибку, связав жизнь не с тем. Или же с тем самым — он ведь не я, как девчонка наверняка думает.

— Я пришлю тебе приглашение, — говорит тихо, постепенно понижая голос практически до шепота, и садится, прижав колени к груди. Удивительное существо — способно намеренно раздражать и так искренне... Черт. Боятся? — Что скажешь?

“Откажи ему” — прозвучит слишком предсказуемо, поэтому я только усмехаюсь, не отводя взгляда, и скольжу ладонью по ее бедру. Кожа гладкая, прохладная несмотря на жару, и оторваться от нее кажется все сложнее.

— Поздравляю, Крис. Ты получишь то, что хотела.

Она коротко кивает, пытаясь казаться спокойной, и тут же рушит свои попытки, шумно сглотнув в повисшей тишине. Никогда не думал, что все случится именно так, но сейчас я наконец вижу то, что хотел, — в голубых глазах то ли злость, то ли удивление, внезапно сломавшее привычный лед. Идеально.

— Спасибо, — едва слышно, на выдохе, с тщетной попыткой убрать мою руку от себя, когда я тяну ее за лодыжку, несмотря на слабый протест.

Кристина вздрагивает, пытается свести ноги, но я удерживаю их, нарочно медленно скользя выше, к краю трусиков, уже полупрозрачных от влаги. Это просто попытка отвлечься. Мне просто нужно насладиться наконец ее поражением, воспользоваться ситуацией и отпустить. Просто…

Нихрена не просто. Сквозь тонкую ткань вижу, как её губки слегка набухли, и нарочно тяну белье вниз. Мельникова даже здесь краснеет чертовски сексуально, заставляя шумно выдохнуть и поморщиться — у самого стоит так, что становится физически больно и хочется поскорее войти в нее и вытрахать всю дурь о другом. Потому что она моя, даже если только здесь и сейчас.

— Ты так и не сказала, что ответила ему, — невольно усмехаюсь, прижимаясь щекой к внутренней стороне бедра, и даже не думаю спешить — пускай помучается, пытаясь заглушить тихие стоны. — Не бойся, еще одну твою тайну я сохраню.

Вот только эта маленькая и до безумия желанная стерва явно думает о другом. Нетерпеливо ерзает, прерывисто дышит, подрагивая от предвкушения, — делает все, чтобы я не выдержал, и при этом выглядит так, будто это случайность.

— Я… — глубокий вдох переходит в тихий всхлип, а тонкие пальцы зарываются мне в волосы, пытаясь притянуть ближе. — Я… решила подумать.

Почти не слушаю — языком скольжу по влажным складкам все выше, к клитору, набухшему от возбуждения и такому чувствительному, что от одного легкого касания Кристина вскрикивает, становясь всё мокрее. Панически быстро бьется собственное сердце от одного ее голоса. Конечно, моя женщина не свяжет свою жизнь с кем-то другим. Она слишком привлекательная и до безумия сладкая с первого же прикосновения, чтобы достаться другому.

— О чем? — сжимаю пальцы на ее бедре все сильнее, пока внутри ярость смешивается с облегчением. Она не согласилась.

— О тебе.

Признание — предельно честное… ласковое — оглушает окончательно. Плевать, что это может оказаться очередным ее капризом. Плевать, если кто-то узнает о том, что между нами. Сейчас это невыносимо горячая девчонка цепляется именно за меня, даже не стараясь прикрыться и лишь послушно подставляясь.

Сразу два пальца она принимает с громким стоном — внутри настолько влажно, что я могу без труда развести пальцы шире, нарочно растягивая ее и готовя к тому, что явно больше не отпущу. Налившиеся от возбуждения губки, мокрые от ее смазки и моей слюны, раздвигаю так же нетерпеливо, тут же губами обхватывая раскрасневшийся бугорок и осторожно посасывая. Прекрасный вид абсолютно везде — широко разведенные ноги подрагивают, глаза прикрыты, маняще пухлые губы раскрыты с очередным громким стоном. Внутри… Она буквально течет от каждого толчка внутри все сильнее.

— Хватит… пожалуйста… — задыхается очередным стоном, всхлипывает, и сжимается так, будто вот-вот кончит. — Я больше не могу…

Не останавливаюсь сразу — чувствую, знаю, что все ее слова это сплошная ложь. Тело честнее, послушнее — сгорает, разгоняя по венам кровь вместе с диким желанием поглотить ее всю. Не могу оторваться, не могу поднять взгляд, зная, что увижу в ответ.

Кристина что-то тихо, едва различимо, пытается сказать, но слова теряются в стонах, а ее тело напрягается все больше. Хватка в волосах становится болезненной, мышцы сжимают мои пальцы, жадно пульсируя, и эта невозможная женщина сдается.

— И что решила? — ребром ладони стираю влагу с губ, пока она постепенно приходит в себя. Слова теряются от одного ее разгоряченного вида, но услышать подтверждение слишком важно. — Приглашение или наконец перестанешь притворяться, что ничего не замечаешь?

Молчит. Смотрит полупьяно, затуманенно, но так… тепло? Как еще никогда не смотрела на меня с момента знакомства, и это окончательно вынуждает признать, что это не просто похоть и желание. Именно эту дикую кошку я хочу заставить забыть обо всех остальных и больше не отпускать.

— Мельникова, говорю первый и последний раз, — вздыхаю, коротко усмехнувшись, и нависаю над ней уже через секунду. Голубые глаза широко распахнуты, и на секунду в них проскальзывает страх, но пути назад действительно нет. Лучше момента может не быть, если она передумает. — Я люблю тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Часть 3. Глава 23

Первое, что я ощущаю утром, — это далеко не головная боль после выпитого вчера или привычное раздражение к раннему подъёму до первой чашки кофе. Это жар, томящийся не только в низе живота, но и разъедающий всё тело каким‑то первобытным инстинктом подчиниться. Это стальная хватка на бедре, не дающая и шанса уйти, если я вдруг захочу. Это тот самый кошмар, из которого я должна сбежать и одновременно хочу остаться.

Остатки сонливости растворяются вместе с грубым толчком, проникающим так глубоко, что внутри что‑то судорожно сжимается, вынуждая застонать против воли. Широкая ладонь тут же скользит выше, переворачивая на живот, и тянет за бедро — и вот я уже полностью в его руках: кусаю ребро ладони, чтобы не сорваться на крик от особенно яркой вспышки удовольствия, и призывно подаюсь навстречу, прогнувшись в пояснице.

— Проснулась, моя маленькая? — хриплый голос звучит непривычно ласково, словно это не он, невыносимый до боли, сейчас вбивается в меня всё сильнее, вынуждая жмуриться от подступающего оргазма. — Ты так сладко прижималась ко мне своей аппетитной задницей… — горячий шёпот прокатывается по коже, оседая внутри и заставляя закусить губу. — Не удержался.

Разум бунтует до последнего, подкидывая воспоминания, от которых я краснею всё больше — мне не стыдно, совсем нет, мне было так хорошо… С ним… И мужчина явно знает это, нагло пользуясь положением. Чувствует, что нужно ещё немного, всего чуть‑чуть…

— Ненавижу… — выдох больше похож на жалкий всхлип, но на большее я не способна — он почти полностью вышел, оставив внутри только головку, и явно издевается, зная, что я хочу продолжить. — Ненавижу тебя! Мерзкий… подлый…

С грязным, до ужаса развратным чавкающим звуком он проталкивает член обратно, и остатки недовольства тонут в собственной дрожи. Если бы Ярцев увидел сейчас моё лицо, то наверняка бы удивился — ресницы влажные от подступающих слёз, губы распухли и болят так сильно, что даже сжать их кажется пыткой.

Чёртов извращенец. Он бы насладился и этим.

— Ненавидь сколько угодно, — мужчина усмехается, шлёпнув ладонью по ягодице, и этот звонкий хлопок на фоне нервного дыхания что‑то ломает. — Ври себе, пока течёшь подо мной. Но ты сама хочешь этого не меньше.

Он отвратительно прав. Внутри всё горит, плавится от его напора, вынуждая цепляться за простынь и рассыпаться вновь. Ритм неровный, раздражающе идеальный, и с каждым толчком мы оба ближе к финалу. Этого утра, нас, прошлых и чужих…

Я почти не сдерживаюсь, понимая, что, кроме нас, в доме никого нет, и срываюсь на хрип, когда грубая ткань простыни задевает горящие от желания соски. Если бы он прикоснулся… Хоть раз, хоть нежно, хоть жадно, почти до боли, то стало бы невыносимо окончательно.

— Всю ночь снилось, как ты сжимаешь меня внутри… — укус обжигает шею, но эта боль совершенно ничто в сравнении с жаром, накаливающим тело до предела всего одним касанием — мужские пальцы грубо растирают клитор, скользя по влажной плоти и вынуждая мышцы обхватить крупный ствол плотнее. — Моя вредная, сладкая девочка… Хочешь кончить ещё раз?

— В‑всё равно, — шиплю, срываюсь и, несмотря на остатки сопротивления, нарочно подаюсь бёдрами назад, навстречу неумолимым толчкам и новой вспышке, разгорающейся всё сильнее.

— Сейчас, — обманчиво нежно, ласково, но поверить в это я просто не успеваю — Ярцев до боли, до яркой отметины прикусывает плечо и только ускоряется.

С отвратительно громким звуком ногти скользят по постели, и я всё ещё держусь только благодаря сильным рукам на бёдрах. Всё внутри… переворачивается, сжимается и рассыпается миллионом осколков, утягивая следом и мужчину, который в какой‑то момент замирает, так и оставаясь внутри.

— Доброе утро, — я всё ещё не могу поднять глаз и прячу лицо на тяжело вздымающейся груди Ярцева, хотя и прошло уже несколько безмолвных минут. — Дань…

Его сердце бьётся так быстро, что, кажется, скоро пробьёт рёбра. Этот гулкий стук и успокаивает, и напоминает, что мы перешли черту окончательно. Я боюсь, но с каким‑то затаённым торжеством вспоминаю то, что было вчера. А он? Помнит? Или был пьян, как и я?

— Если ты по поводу вчерашнего… — Ладонь замирает на пояснице, вжимая ближе в горячее тело, и даже длинные пальцы слегка дрожат. Всего на мгновение, но я это замечаю и уже не могу забыть. — То ничего не изменилось, Мельникова. Не начинай и не выдумывай лишнего.

— Я знаю, это просто очередная шутка, чтобы затащить меня в постель, — на автомате улыбаюсь, хоть он и не видит, и становится немного легче — это всё та же игра. — Очень смешно. Теперь остаётся придумать, как объяснить это другим. Мои вещи остались в нашей с Лидкой комнате, и ей точно будет интересно, почему я не пришла ночевать.

Выскальзываю из постели до того, как меня поймают вновь, и едва сдерживаю желание прикрыться. Кожа всё ещё горит от одного лишь воспоминания, а по внутренней стороне бедра… Чёрт. Лёгкость в теле вмиг сменяется каким‑то особенно извращённым удовольствием от осознания, что вместе с собственной смазкой по коже стекает его сперма.

— Душ здесь? — прокашливаюсь, будто ничего не произошло, но так и не успеваю узнать ответ, всё ещё глупо переводя взгляд с мужчины на дверь из тёмного дерева в паре метров от кровати. — Умираю, как хочу есть. Как думаешь, завтрак до скольки? Или мы всё проспали? Надо поскорее прийти в себя и хотя бы выпить кофе. Где‑то у центрального корпуса как раз был ресторан.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он вальяжно, наигранно лениво поднимается на локтях, совершенно не стесняясь наготы, и также неспешно поднимается. Между нами жалкие шаги, всего несколько секунд, и он подхватывает меня на руки, до побелевших костяшек сжав пальцы на боку и бедре.

— Тише, красавица. Успокойся. Шутки закончились, когда ты не оттолкнула меня вчера, — Даниил не усмехается, не пытается унизить… говорит так спокойно, будто рассказывает о покупке какой‑то незначительной мелочи. — Крис, ты вроде не дура, чтобы повторять тебе одно и то же. Или вместе с твоим холодом расплавились и мозги?

— Значит, издеваешься, — смех вырывается внезапно и совершенно не к месту, но обрывается, стоит взглянуть в зелёные омуты напротив. — Да, ты победил, уломал меня на секс…

— Стерва. Мелкая и просто ужасно вредная.

За той самой дверью действительно оказывается ванная. Ярцев вздыхает, опуская меня на ноги в просторной душевой кабине, и тут же прижимает к груди так крепко, что становится трудно дышать. Холодный кафель немного остужает мысли, и внезапная догадка пронзает особенно сильно.

— Не знаю, что ты придумала в своей прекрасной… — ладонями упираюсь мужчине в грудь и вздрагиваю от прохладной воды, хлынувшей сверху — он не успевает договорить, и я отступаю назад.

— Ничего. Совершенно ничего.

Голос не просто дрожит — звучит битым хрусталем, осыпающимся мелкими осколками. В горле сухо, мысли путаются, и всё становится только хуже, потому что Ярцев просто толкает меня к стене и жадно целует.

— Сегодня же позвоню твоему Артуру и лично пошлю его, — на секунду оторвавшись, шепчет он мне в губы. — Он не смеет трогать то, что принадлежит мне.

— Даже не думай!

Сердце замирает, стоит только представить эту картину. Так глупо, самонадеянно… Но ради чего? Ради его очередной игры?

— А если ты хочешь свадьбу, то получишь и её. Всё, что захочешь. Всё, что тебе нужно, — откровенность пугает. Я качаю головой, пытаясь избавиться от навязчивой мысли, что с ним я согласна на всё это, но добивает последнее признание — самое тихое и отчаянное:

— Девочка моя. Невозможная… Прости, но я больше не отпущу тебя.

Часть 3. Глава 24

Времени еще совсем немного, и большая часть наших коллег еще наверняка отсыпается после вчерашнего вечера, не говоря уже о завтраке, а потому несколько минут наедине с Ярцевым растягиваются в полудрему под его тихий голос. Не помню ни единого слова и даже не хочу вспоминать, как бы сильно не старалась, потому что в рваном обрывке сна новый виток воспоминаний настигает вновь.

Я ошиблась во многом.

Это крайне неприятное осознание мучает меня с того самого дня, как Артур вернулся из солнечных краев и первым делом заехал ко мне со своим скоропостижным предложением. Не было ни долгих объяснений, ни нарочно подстроенных картинных сцен — только долгий разговор о том, что произошло, и его твердая уверенность в моем согласии.

— Мы же не клялись друг другу в верности, — просто заявил он, когда я зачем-то вывалила ему все, что произошло. — Но это можно исправить. Я не хочу, чтобы этот придурок подходил к тебе, и готов сделать все, чтобы ты была счастлива.

Я не нашла в себе сил согласиться так сразу, потому что все его напускное спокойствие трещало по швам. Дрожали пальцы, достающие из кармана брюк кольцо, взгляд горел нездоровым интересом, явно неудовлетворенным моим кратким рассказом о новостном репортаже и дальнейших… ошибках. Или это была ревность?

Мы сошлись на том, что обоим нужно время, и это было самым ужасным решением — я должна была просто не сопротивляться, и ничего дальше не произошло бы. Отработала бы в клубе свои смены, услышала бы свежие сплетни от Лерки и Тани. Возможно, в новостях появились бы новые эпатажные подробности о разрыве Ярцева с “несчастной” бывшей в моем лице.

Приглушенные голоса раздаются откуда-то снизу, и я быстро прихожу в себя, отбросив лишние мысли. На автомате надеваю чужую футболку, прикрывающую бедра до середины, и иду на звук, только чтобы узнать, что происходит. Лида наверняка потеряла меня вчера. Хотя… она так сильно была увлечена Ершовым, что явно могла пропустить тревожные мысли и порадоваться, что у них распоряжении был весь этаж и огромная комната.

— Ну что, уломал‑таки? Поздравляю, Дэн, увел принцессу, — голос Артёма, звонкий и насмешливый, звучит беззлобно, но выдает любопытство к деталям. — И что, ты всерьёз думаешь, что она не поймёт?

Я замираю у лестницы, спрятавшись за стену, и с трудом сдерживаю смех, так как все прекрасно понимаю — Даниил наверняка успел похвастаться нашим “досугом”. Бедный Артем еще не слышал, как его дорогой друг признавался мне в любви и предлагал… Ничего самом деле, потому что любое обещание Ярцева стоило делить на три и умножать на ноль.

Или он как раз в курсе, раз так смело спрашивает?..

— Кристина не дура, и прекрасно все поймет сама, — непривычно спокойно отвечает мужчина и, кажется, улыбается — голос звучит так, будто он говорит о том, что его дорого. — Главное, что сейчас она здесь.

— Это твое «здесь» — мягко сказано. Лида чуть с ума не сошла, когда обнаружила, что твоей соседки нет в комнате. Пришлось врать, что я договорился с ней, чтобы мы могли провести вечер вместе.

— Поверила?

— Сто раз, — фыркает Ершов, рассмеявшись. — Просила передать, что если кто-то обидит ее подружку, то она лично придет убивать.

На секунду повисает тишина, нарушаемая лишь мои дыханием, и в какой-то момент мне хочется уйти. Зачем слушать то, что заранее знаю? Я сама согласилась вчера пойти с ним, сама не остановила утром, — разумеется, теперь наш звездный мальчик наиграется и забудет все свои сладкие речи.

— Это не то, что ты думаешь, — наконец произносит Даниил, и в его голосе звучит что‑то странное, заставляющее вздрогнуть. Будто он принял какое-то решение и твердо намерен исполнить его.

— А что я думаю? — Артём делает шаг ближе, и я вижу, как он прищуривается, пытаясь разгадать выражение лица друга. — Что ты, наконец, нашёл ту, которая не вешается тебе на шею и этим раздражает? Это просто интерес, и когда Мельникова побежит к тебе первой, ты просто охладеешь к ней.

Поправив волосы и выдохнув последний раз, я сдаюсь — бесшумно спускаюсь по лестнице, и мужчины пока не видят меня или просто делают вид, давая немного времени узнать больше подробностей.

— Ненавижу ее, — тихо, почти шепотом признается Ярцев, но за этой тихостью прячется что-то большее. — Бесит, стоит только посмотреть, но как только представлю ее с другим…

Артём замолкает, поправляя очки, и удивленно смотрит на друга, а после, заметив уже меня, коротко кивает. Как-то слишком понимающе он переводит взгляд обратно на озадаченного Даниила, и явно ждет продолжения истории.

— Хочу забрать ее подальше от всех. Думал, трахну и забуду, а эта стерва никак не забывается. Ужасно, да? Не женщина…

— И вам доброе утро, мальчики, — выдавливаю, улыбаясь нарочно бодро, и мимо застывшей экспозиции “Два товарища попались на сплетнях” прохожу на кухню. — Тём, как там моя заноза? Воскреснет к завтраку?

— Живее всех живых, — усмехается Артем, поднимая руки в жесте капитуляции. — И мертвых тоже. Я принёс вещи, Кристин. Лидка просила передать, что тебя ждет допрос, когда ты сможешь оторваться, — он бросает взгляд на Даниила, — от своего важного дела.

Ярцев смотрит на него, поджав губы, но ничего не говорит, пока я жадно пью прохладную воду, найденную в холодильнике. В просторной гостиной снова повисает тишина после беглого прощания гостя, но сейчас это именно то, что нужно. Мне не хочется ни обсуждений, ни выяснения отношений с этим человеком, ведь эта игра зашла слишком далеко.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ты, конечно же, все слышала и уже сделала выводы, — совершенно спокойно констатирует Ярцев, когда я опускаюсь рядом с ним на диван, протягивая бутылку.

— Предположим. И что? Я должна поверить в твою искренность?

Внутри самый настоящий хаос: часть меня хочет верить в это неловкое признание, как и в те, что звучали до этого, но разум все еще твердит, что это простое здесь и сейчас не приведет ни к чему хорошему. Как только мы вернемся, все встанет на свои места.

— Пошли собираться? — не выдерживаю первой, поднимаясь и лениво потягиваясь всем телом, чтобы хоть как-то занять мысли. Ведь еще нужно придумать, как скрыть следы на коже от этой странной ночи и сделать вид, что все хорошо. — Если твой друг нас не выдаст, то это не значит, что кто-то другой может не заметить. Не хочу выслушивать глупые сплетни.

Его рука тянется к моей, но замирает в считанных миллиметрах, сжимаясь в кулак. Ярцев пристально смотрит мне в глаза, и впервые… Да, впервые за все время в его взгляде мелькают ясность и спокойствие, совершенно противоположные его внезапной хватке на моем запястье.

— Хватит убегать, — голос низкий, почти шёпот, но в нём столько ледяной уверенности, что по спине пробегает ледяной озноб. — Я не играю. Не шучу. Не пытаюсь тебя… — он резко обрывает фразу, будто слова обжигают язык, и я невольно улыбаюсь. Удивительно, как просто человек не может произнести то, что говорил обо мне своим дружкам явно не один раз.

Я пытаюсь выдернуть руку, но пальцы сжимаются только сильнее, вынуждая морщиться от боли. Мужчина видит это. Смотрит так пристально, что это может значить только одно — он ждет, когда я наконец прекращу свои бесполезные попытки.

— И если ты думаешь, что это пройдёт, — он поднимается, не давая и шанса уйти, и притягивает ближе к груди, — то ты ещё хуже меня. Потому что…

— Дань, не надо, — я качаю головой, пытаясь скрыть улыбку, и Ярцев настороженно замирает. — Ты просто боишься, что твою любимую игрушку отнимут. А я не хочу быть этой ею, понимаешь? Даже если очень хочу довериться тебе.

Часть 3. Глава 25

Ресторан действительно обнаруживается недалеко от центрального корпуса — шумный, наполненный смехом и громкими разговорами. Он позволяет спокойно выдохнуть хотя бы на несколько минут. Ярцев, до этого не убирающий ладони с моей спины, заметно напрягается, стоит мне отойти от него, но мне уже наплевать — голод и желание немного побыть вдали от него сильнее.

Солнце слепит, пока мы с Дашкой лениво смотрим в сторону Семёновой, сверкающей не меньше — она явно хорошо провела ночь, а её кавалер, кажется, сдержался и не рассказал об увиденном в соседнем доме. Это выглядит почти привычно и мирно, и даже завтрак в этот раз не встаёт комом в горле.

— Показушники, — Аверина вздыхает, помешивая сахар в кофе нарочно громко, и вымученно улыбается. — Кристин, ну что такого хорошего в этих актёрах? Внешность? Что Вадик, что Стас — одни козлы! Наши такие же, я уверена.

— Это ты скажи, — я почти смеюсь, вспоминая её попытки склеить нашу звезду. — Ты же сама согласилась поехать только ради того, чтобы забыть своего Серёжу из массовки. Козла козлом выбивать — так себе идея.

Она фыркает, обиженно поджав губы, но быстро оттаивает:

— Вообще‑то у него роль второго плана. Сама попробуй пробейся хоть куда‑то, а потом говори. Хотя… Я и сама пока тухну там же…

Лида плюхается рядом со мной, не обращая внимания ни на что вокруг, и подмигивает мне. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не покоситься на компанию рядом, где Макс громко смеётся, басовито кого‑то пародируя, но делаю вид, что всё хорошо. Потому что… Что ж, всё и правда неплохо, если тебя не домогаются каждую минуту.

— Умираю от голода, — жалобно тянет моя заноза, утаскивая из тарелки в центре стола кусочек сыра. — Вы тоже?

— Будто это не ты вчера съела две тарелки мяса. Смотри не лопни.

Дашка усмехается, тут же морщась от головной боли, Лида равнодушно пожимает плечами — всё ровно так, как и всегда, но что‑то вокруг ощущается иначе. Будто все знают о произошедшем и молчат или… Ярцев мог уже растрепать всем остальным, что между нами было. Не зря же его компания сегодня такая шумная.

— Кристюш, а ты чего ночевать не пришла? — Семёнова понижает голос, под шумный гогот позади стараясь скрыть эту маленькую тайну. — Я, конечно, очень рада, что Тёма вовремя с тобой договорился, но…

— Всё хорошо, я сама попросила, — я машинально отмахиваюсь, стараясь придать голосу уверенности. — У него вообще‑то отдельная комната, представляешь? Так что заодно отдохнула от твоей влюблённой болтовни и Алинкиных ночных метаний.

— Мы и не говорили. Не для этого, знаешь ли, тебя выгнали.

— И зря, — Аверина, обернувшаяся к нам, выглядит слегка обиженной. — Ничего особого я вчера не услышала.

— Не надо завидовать, — подруга уже хлюпает остывшим чаем, не обращая внимания на колкость. — То, что тебя отшил Данька, ещё ничего не значит. Найдешь себе кого‑то попроще, а его… — Лида заговорщически усмехается, покосившись на меня, — оставишь кому‑нибудь другому. Он как раз перестал клеиться ко всем подряд, значит, влюбился.

— Зато кофе тут ужасный, — пальцы на секунду дрожат, и я крепче сжимаю чашку, чтобы это скрыть, но даже смена темы, кажется, не способна отвлечь от тревожных мыслей. — Вон, Дашку перекосило от этой кислятины.

Наигранно возмущённая Семёнова толкает меня в бок, но по взгляду сразу понимаю, что она не особо хотела устраивать споры. Всё‑таки и место, и время — просто идеальные, чтобы отдохнуть и немного забыть о работе. Солнце, жара и даже Дашкины вздохи не могут испортить этого странного спокойствия и желания просто пожить в удовольствие хоть пару дней.

Тяжёлая ладонь опускается на плечо крайне невовремя. Аверина отворачивается, делая вид, что следит за перепалкой Любы с Игорьком, Лида приветливо улыбается нарушителю спокойствия, а я глубоко вдыхаю и не спеша поднимаю взгляд на Ярцева, с удивительным теплом смотрящего прямо на меня.

— Ты вчера забыла, — совершенно спокойно произносит он, не обращая внимания на реакцию окружающих, и кладёт на край стола мой телефон. — Либо выключай звук, либо не разбрасывай свои вещи, Мельникова.

Сердце пропускает удар, потому что его пальцы слишком ласково скользят по шее, закрытой волосами, и замирают, ощутив мою дрожь. Лида уже весело щебечет с ним о чём‑то своём, а я нарочно скидываю чужую ладонь и расправляю плечи — никто этого не видит, но кожа горит там, где он коснулся, и недавнее признание всё ещё пульсирует в висках.

Относительно быстро я прихожу в себя за суетой вокруг: не проходит и дня, как Люба с Ингой, помощницей Миронова, бодро решают сослать всех на разговор «об улучшении условий труда», хотя все понимают, что это будет очередной повод отдохнуть на воздухе. Инга никогда не блистала инициативой, а Люба слишком любила проводить время за сплетнями — идейный вдохновитель этой затеи сразу понятен всем.

Небольшое озеро в нескольких минутах от корпусов действительно оказывается неплохим местом. Возможно, захвати я с собой купальник, то не отказалась бы даже поплавать, и об этом думаю явно не я одна. Свиридов потирает ладони, жадно смотря на водную гладь, а Ирка первой идёт к берегу, скинув босоножки.

— Ты злишься, — тихо, на грани слышимости шепчет Ярцев, и в его голосе столько тепла, что на секунду я не могу двинуться от волны дрожи. — Не стоило тебя отпускать с утра. Всего пара часов, и моя женщина снова неприступная и колючая. Что придумала в этот раз?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я вытягиваю ноги, лениво оглядывая нашу разношёрстную компанию, расположившуюся рядом в тени дерева, и невольно улыбаюсь. Пусть всё это и подстроено этим невозможным человеком, никто не жалуется — даже я. Дашка уже вовсю спорит с Ирой о будущем гриме, кто‑то из актёров, чьи имена я вечно путаю, смеются в компании режиссёра.

И совершенно никому нет дела до того, что происходит в жалких метрах от них.

Часть 3. Глава 26

— Я же говорила. Ничего, — равнодушно, почти нехотя отзываюсь, когда мужчина садится рядом, и опускаю голову ему на плечо. — Так что либо помолчи, либо иди к остальным со своей глупой болтовнёй.

Он усмехается, и я жду чего угодно — колкости, глупой шутки, но никак не поцелуя. Ярцев прижимается губами к моим волосам, шумно выдыхая, и широкая ладонь тут же плавно скользит по бедру всё выше. Сначала это кажется таким приятным, что ненадолго я позволяю себе расслабиться и прикрыть глаза.

Его прикосновения почти невесомые — горячими касаниями он выводит по внутренней стороне бедра странные узоры, замирает, когда я задерживаю дыхание, но каждый раз что‑то внутри тревожно сжимается, стоит мужчине вновь продолжить своё изучение. Он слишком близко. Слишком нагло пользуется очередным поводом поиздеваться. Слишком честно, почти интимно шепчет что‑то мне на ухо, но я не могу различить ни слова.

— Перестань. Ты можешь просто посидеть и дать отдохнуть? Или хочешь, чтобы все увидели?

— А кто смотрит? Все заняты. Видишь, твои подружки забыли про тебя? — Даниил склоняется, и его губы почти касаются моего уха. — А я… Я не могу не касаться тебя, красавица. Иначе ты снова закроешься, и придётся повторять всё заново. Столько, сколько нужно, чтобы моя дикая кошка наконец перестала спорить.

Специально его друг выбирал для меня вещи или нет, но его выбор подставляет меня уже сейчас. Юбка на запах с разрезом на бедре — не самая стойкая броня, и Ярцев этим нагло пользуется: он скользит по резинке белья, пока я пытаюсь спрятать лицо у него на плече.

— Не буду. Только… только прекрати всё это, — предупреждающе шепчу, но голос срывается, когда он сдвигает тонкую ткань в сторону и обманчиво ласково скользит вниз, где всё буквально тает от одной его близости. — Не здесь, хорошо?

— Здесь. Просто тише, — обычно раздражающая самоуверенность в его голосе в этот раз манит подчиниться, и я едва заметно киваю, не сумев противостоять, потому что знаю, что будет хорошо. — Не смотри на других, расслабься. Ты же понимаешь, что я не позволю им увидеть, какая ты мокрая от одного моего прикосновения?

Чёрт. Не нахожу в себе сил ни оттолкнуть его, ни подняться. Спорить и вовсе кажется глупой затеей, потому что Ярцев прав. Тело послушно отзывается на его тепло, резковатые, но такие… правильные, до боли желанные прикосновения к влажным складкам и клитору, что я могу только тихо стонать ему в плечо. Пальцы нарочно медленно, с напором дразнят, проникая внутрь, и я едва не вскрикиваю — сжимаюсь вокруг них, желая, чтобы это был его член.

— Могу довести тебя до края даже так, хочешь? — издевается… давит на горячие стенки внутри, заставляя цепляться за его плечо, и не спешит останавливаться, хоть и сам дышит рвано, через раз. — Никто не заметит, что их идеальная и правильная Кристина может так сладко рассыпаться из‑за меня.

— Ты… ты просто… — пытаюсь выдавить хоть слово, но голос тонет в новом стоне, когда его пальцы резко погружаются глубже, а большой с лёгким давлением опускается на пульсирующий от возбуждения клитор. Давит, нарочно кружит вокруг, гладит слегка, словно случайно задевая…

Ещё пара таких касаний — и я не выдержу. Кажется, мы оба понимаем это и действительно забываем о мире вокруг. Сейчас мне не страшно, потому что Ярцев заслоняет меня собой от всех, и это простое осознание горячит всё сильнее. Что, если в чём‑то он не шутил? Смотреть так на чужого человека просто невозможно, будь ты хоть обладателем сотни «Оскаров».

Ещё секунда — и я переступлю черту, после которой не будет пути назад, но в его взгляде горит такое восхищение, что я не могу не подчиниться. Мужчина медленно вытаскивает пальцы и поднимает их к моему лицу — скользит по губам, намекая, что нужно ещё немного побыть послушной, но даже не догадывается, насколько я сейчас готова поддаться.

— Попробуй, — хрипло говорит он, склоняясь ниже и впиваясь поцелуем в изгиб шеи. — На вкус ты ещё лучше, чем представлял.

Я колеблюсь, но он настойчиво давит на нижнюю губу, вынуждая подчиниться и бросить взгляд на толпу по соседству. Никто не смотрит. Никто даже не думает смотреть. А он — не может оторваться, и мне приходится сдаться. Солоноватый вкус заполняет рот, и Ярцев пользуется этим, надавливая пальцами глубже, на корень языка, заставляя перехватить его запястье и прикусить костяшки.

— Вот так, умница, — он улыбается, наблюдая за мной, и гладит по щеке, возвращая ладонь вниз. В этот раз проникнуть ещё легче — бельё уже сдвинуто, я жмурюсь от удовольствия, совершенно не сопротивляясь. — Знаю, что ты хочешь большего, — он резко сгибает пальцы внутри, и тихий стон срывается с губ сам собой, — сам еле держусь, моя маленькая. Но вечером тебе не сбежать. Ни здесь, ни по возвращении…

Я не отвечаю, теряясь в сотне невысказанных протестов и согласий — просто подаюсь бёдрами навстречу, молча подтверждая его слова. Моё тело уже живёт отдельно от разума, подчиняясь только нетерпеливым движениям внутри и мужчине, который одновременно пугает и заставляет забыть обо всём с очередной вспышкой.

— Когда мы вернёмся… — собственный голос звучит жалко, но я заставляю себя открыть глаза и взглянуть на Даниила прямо. Его лицо слишком близко — во взгляде ни тени игры или насмешки, только чистое желание и искренность, мешающая закончить. — Всё будет как раньше. Ты будешь заигрывать со всеми подряд, а я работать с утра до ночи.

— Ты больше не сунешься в тот гадюшник, — мгновенно отрезает он. — Не собираюсь даже думать, как старые извращенцы пялятся на тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я пытаюсь собраться с мыслями, но его рука всё ещё между моих ног, и он неспешно вытирает пальцы о внутреннюю сторону моего бедра, оставляя блестящие следы, будто какую‑то метку. Кажется, я стала намного чувствительнее… особенно к его прикосновениям, раз от такого простого, почти невинного действия готова сама наброситься на него вопреки всему.

— Пялишься только ты, но я согласна поверить, — сбивчивый шёпот мужчина тут же прерывает поцелуем, едва позволяя выдавить и слово. — Прекрати… Это… не навсегда… Только здесь… На выходные…

Я слишком хорошо помню каждое его касание — от нежных, почти ласковых пальцев в волосах до грубых толчков глубоко внутри — и в этот раз готова расплакаться от беспомощности. Хорошо настолько, что любой неосторожный шаг может привести к непоправимому для нас обоих, а потому я прячусь за глупыми оправданиями.

От его рук отбиваюсь слабо, но мужчина решает не давить и отпускает первым. Я подскакиваю, поправляя юбку, и уже хочу уйти к остальным, как его тихий голос заставляет обернуться:

— Когда мы вернёмся, ты переезжаешь ко мне. Не собираюсь слушать твои оправдания и истерики. — Даниил медленно поднимается, совершенно не стесняясь внушительного бугра на брюках, и я сглатываю, тут же краснея. Из‑за меня. Это всё из‑за меня. — Кристин, просто смирись, что ты сама хочешь этого, иначе не сунулась бы ко мне вчера. Не позволила бы…

— Я ничего не хотела! Это ты ведёшь себя как влюблённый идиот, который ещё не наигрался! Тебе мало того, что я согласилась остаться с тобой до конца выходных?

Гул голосов не стихает, но я замечаю, как несколько человек оборачиваются в нашу сторону. Я улыбаюсь, приветливо махнув рукой, но понимаю, что это напускное спокойствие вот‑вот треснет. Впрочем… Пока хватает и этого, чтобы едва не начавшаяся буря улеглась. Вот только внутри уже бушует самый настоящий ураган — и даже не Катрина. Даниил.

— Неужели? Догадалась наконец‑то?

Я отступаю, когда Ярцев пытается притянуть меня к себе, и хочу отойти подальше с видного места, но он удерживает меня за локоть.

— Ты, маленькая стерва, снишься мне и мешаешь спокойно жить. Не могу смотреть на других, не могу пить, не могу трахать всех подряд, потому что ты… — он цепко хватает меня за подбородок, мешая отвести взгляд, и склоняется ближе — так, что чужое дыхание опаляет губы, — ты снова будешь смотреть своим ледяным взглядом и думать, какой я урод, раз в других ищу тебя. Попробуй соври, что это не так, и я не поверю.

Лида окликает меня, заставив всех замолчать, и на мгновение мне становится страшно. Слухи — меньшее, что меня волнует, потому что прямо сейчас сердце готово выскочить из груди. Верю. Я просто верю ему, и потому становится и легко, и обжигающе опасно нарушить этот момент.

— Сколько ещё ты будешь делать вид, что тебе плевать? — поцелуй, короткий и напористый, заставляет застонать и тут же пожалеть об этом. Нас видят в самый неподходящий для этого момент, и я…

Кажется, не выдерживаю. Не знаю, что изменилось в сравнении с прошлыми его признаниями, но именно сейчас его слова врезаются в память, грозя остаться там навсегда. Возможно, потому что это я хотела услышать? Ждала, что он тоже… запомнит меня? Хотя бы имя. Хоть одну мелочь… Хоть одну ночь…

— Это не так, Дань, — срывается само, против воли, прежде чем я успеваю хорошенько подумать о последствиях, но зелёные глаза напротив загораются как‑то по‑новому. — Правда. Я… — горло моментально сдавливает — ещё никому я не говорила о таком. Смешно, в двадцать шесть лет впервые задуматься о любви, но… — Мне не всё равно. Иначе согласилась бы я с тобой…

Ярцев и сам замирает. Уголки губ дрожат в подобии улыбки, ещё скрытой за собственными переживаниями от моего ответа, но взгляд проясняется. Шёпотки на фоне так и гонят уйти подальше, вот только мужчина не обращает на них внимания. Он ждёт.

— Ненавижу тебя. Каждую встречу мечтаю, чтобы ты исчез скорее и больше не появлялся, — я прикрываю глаза, но знаю, что он усмехается. Всегда, когда пытается скрыть свои чувства. — Но люблю. Глупо, да? Ты самый невыносимый человек, но почему‑то…

— Посмотри на меня, — глухо шепчет мне в губы, гладит по щеке, мягко целуя в висок, — пытается успокоить, но не знает, что сейчас я готова провалиться под землю и сгореть где‑нибудь в аду за своё желание остаться с ним. — Моя любимая, вредная женщина…

Видимо, нас действительно не слышно — постепенно обсуждения на фоне всё громче, и я больше не чувствую на себе прожигающих вниманием взглядов. Или это всё вина Ярцева. Почему‑то я уверена, что он может заставить всех забыть о произошедшем, будто ничего и не было.

Но мир вокруг меркнет с каждым его касанием, и от этого становится почти больно. Если это очередное издевательство…

— Никогда, — его пальцы путаются в моих волосах у затылка, вынуждая опасливо взглянуть в лицо страху. — Иначе ты убьёшь меня, а у меня слишком много планов на тебя.

Часть 3. Глава 27

Моё самое сильное наваждение испуганно сверкает глазами и пытается отстраниться уже в который раз, но я до последнего не могу дать ей это сделать. Она наконец‑то сдалась, пусть даже и на эмоциях, ровно как и я сам, но это ничего не меняет. Не хочу отпускать её. По крайней мере — не сейчас.

И зачем только отец решил расщедриться почти на целую труппу? Лично мне хватило бы выходных наедине с ней. Удивительно и почти смешно осознавать, что раньше, даже случайно подумав такое, я бы решил, что сошёл с ума. Какая одна женщина, когда вокруг так много согласных и готовых на всё ради интрижки со мной?

— Поздравляю, теперь они будут думать, что между нами что‑то было… Или есть, — почти спокойно начинает та самая, одна и до безумия вредная, но затихает, когда её снова зовут, и упирается ладонью мне в грудь.

— И будет, Крис, просто прими это, — разжимаю пальцы медленно, пока она опускает ресницы и делает вид, что ничего не слышит. Вот только её любимый фокус больше не пройдёт — приоткрытых губ касаюсь так быстро, что Мельникова не успевает отскочить. — Иди, развлекайся. Сегодня можешь делать вид, что ничего не случилось, но ты и сама понимаешь, что это не так. А вечером…

— Ладно, ладно. Только молчи, прошу тебя… Мне нужно время, Ярцев. Хотя бы пару часов без тебя.

Позволяю ей ускользнуть исключительно из‑за своего прекрасного характера и безграничного великодушия, но даже издалека слышу её напряжённый голос и тихий смех.

— Ир, ну какая любовь? — беззаботно врёт девчонка, пытаясь скрыть за наигранной веселостью волнение. — Он явно с кем‑то поспорил на это, а я просто попалась первая под раздачу. Не надо было тащиться впереди всех, тогда досталось бы тебе.

С мыслью, что мне наконец досталась именно она, глупые оправдания воспринимаю как последние крохи сопротивления. Пусть поиграет в неприступность, пока есть последний шанс, потому уже завтра… Даже послезавтра. После очередного сборища с родительскими «хорошими» друзьями я обязательно исполню своё обещание и заберу её к себе. С вещами или без — абсолютно неважно, главное — подальше от той ужасной серой квартиры со скрипящими диванами и холодной водой в душе.

До самого вечера всё остаётся так, как и всегда. Я ухожу подальше от толпы, не особо интересуясь последними сплетнями и изменениями в костюмах. На строгое материнское «Не забудь про званый ужин с Перовскими» я многообещающе обещаю привести особую гостью и буквально представляю её лицо при виде Кристины, но меня это совершенно не касается, как и глупые шутки Макса про новую подружку.

— Не, ты совсем охренел? — возмущается он, стоит мне только предложить ему лично обратиться к Мельниковой за подробностями. — Я не самоубийца соваться к таким! Это с виду она вся такая добрая, но явно отрывается на бедных мужиках за твои выходки. Я не хочу потом облысеть из‑за её мести.

На ужине она садится как можно дальше от меня и даже не оборачивается. Смеется, поправляет волосы, будто ничего не случилось, и выглядит настолько собранной, насколько это возможно. Почти идеально спокойной, если не считать неуверенные движения и натянутую улыбку.

— Через три недели премьера вообще‑то, — Артём опустошает бокал в пару глотков и громко ставит его на стол. Киваю на автомате, совершенно не думая о его словах. — Ну, князь, готовы покорять девичьи сердца? Ваша Верочка вчера с горя напилась и рассказала, что вы её динамите. Можно искать новую.

— Орлы, очнитесь, ваши шутки устарели, — Свиридов хмыкает, с видом знатока покосившись на нас, и тут же переводит взгляд на Мельникову. — Боец влюблён. Пора делать ставки, когда он официально признает это. Ну или как скоро наша Кристиночка его пошлёт. Она у нас с характером.

— Официально? — я усмехаюсь, не отрывая взгляда от её силуэта в дверном проёме — хочет выйти на воздух или сбежать? Неважно, потому что её говорливая подруга её останавливает, и я почти благодарен ей за это. — Официально она ещё не решила, бить мне морду или целовать.

Под коллективный смех не удерживаюсь и я, хотя внутри всё скручивает от злости.

— Ну, одно другому не помешает. Где ударит, там и простит, если не будешь давить, — знающе заявляет режиссёр и с осуждением смотрит, как я поднимаюсь, планируя поскорее смыться. — Наши птички очень своевольные — им нужно время и внимание. Видели, как Любочка их опекает? Явно настраивает против…

— Всех, — беззастенчиво смеётся Ершов, и я усмехаюсь, пользуясь моментом. — Игорь Сергеевич, эти ваши птички больше похожи на гарпий. Не выгораживайте их. Заклюют при первой же возможности. И даже звёзд не помилуют, Дэн! — раздаётся вслед.

Её светлая макушка всё же исчезает из вереницы отдыхающих, толпящихся у входа в ресторан, и Лида, поймав мой взгляд, настороженно кивает в сторону выхода. Видимо, она поняла всё правильно, раз решила помочь. Или ждёт, когда сможет подловить свою дорогую подругу на вранье о том, что нас ничего не связывает? Неважно, потому что это ничего не изменит.

Пропажа обнаруживается в отдалении от всех — разговаривает по телефону, медленно вышагивая вдоль газона, но замирает сразу же, как видит меня. Голубые глаза на миг загораются удивлением, но Кристина быстро приходит в себя и опасливо мотает головой, словно просит не приближаться.

Нет, нельзя набрасываться так сразу — это я понимаю и сам, боясь спугнуть. Я всё ещё хочу дать ей шанс подойти самой и закуриваю, отойдя от входа. Пусть поймёт, что я не давлю. Пусть знает, что могу думать только о ней. Пусть делает что угодно, но всё равно будет самой ужасной и сильной моей болезнью, потому что это как минимум безумие — хотеть её и сгорать от желания дать ей иллюзию выбора.

— Снова убегаешь?

Она улыбается, говоря с кем‑то так тихо, что не слышно и слова, но мгновенно мрачнеет, бросая трубку, стоит мне заговорить, и обнимает себя за плечи… Действительно маленькая, глупая девчонка, не похожая на коварную соблазнительницу. Это её должны обнимать. Её должны не отпускать. Только чуть позже, когда она смирится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Устала, — просто отзывается Кристина, но телефон сжимает сильнее. Неужели звонил её несостоявшийся жених? Или та… Алёна? Лена? Злит одна только мысль, что как бы её ни звали, это могла быть не её сестра. — Знаешь, они так смотрят…

Она фыркает, передёрнув плечами, и это выглядит удивительно честно. Соблазнительно, ярко — так, что я готов слушать её бесконечно долго. Настоящую, открытую мне. Мою.

— Как акулы на кровь?

— Почти. Как эти жирные уроды в клубе, — морщится, на секунду поджимая губы, и смотрит пронзительно ясно на меня. — Будто ждут чего‑то, а я не могу этого дать. Ненавижу сплетни, внимание…

Усмехаюсь и жду, когда она добавит в этот список и меня, но Мельникова удивляет — подходит ближе, утыкаясь носом мне в шею и продолжает едва слышно, будто сама сомневается:

— Не надо было вообще к тебе приближаться. Тогда они бы не пялились.

— Жалеешь? — голос звучит холодно, хотя внутри меня что‑то вот‑вот грозится сгореть и забрать её с собой.

Кристина молчит, то ли не желая отвечать, то ли пытаясь придумать отмазку, но не отстраняется. Позволяет даже обнять себя, на мгновение затаив дыхание, и от этого становится только хуже. Она раздражает, злит и просто выводит из себя своим упрямством и одновременно с этим — доверием, которого не было раньше.

— Нет, — наконец негромко отзывается она, поднимая голову, и улыбается. — И в твоих же интересах сделать так, чтобы этого не случилось. Второго шанса не будет, красавчик.

Часть 3. Глава 28

Она была права. Я всё чаще понимаю, что веду себя как глупый влюблённый мальчишка, но ничего не могу изменить. Невыносимо вредная женщина, не выходящая из головы, так близко, что кажется, будто пора перестать думать о ней и прийти в себя. Вот только какого‑то чёрта это не работает.

Даже извечный совет Тимура поскорее наиграться и забыть обернулся совсем не так, как планировалось — она просто спит рядом, а я уже не могу уснуть. Знаю, что нужно решить слишком многое, чтобы Мельникова наконец успокоилась. Её отвратительный — это даже звучит смешно, но именно таким и является — клуб, неугомонная сестра с бредовыми выходами и халупа, которую она гордо называет квартирой.

Тихая, спокойная сейчас блондинка уснула почти сразу же, как вернулась из душа, и долго ёрзала, пока почти полностью не забралась на меня. И сейчас я почти рад этому — даже разбирая ворох сообщений ни о чём и «эксклюзивных» предложений от отца на новые постановки, пальцы сами скользят по её спине, вдоль позвоночника, всё ниже — к рёбрам, мерно вздымающейся груди. Надо будет согласиться хоть на одно из них, ведь это из‑за его бредовой идеи я получил то, что хотел.

Моя маленькая кошка не просыпается, когда я опускаю ладонь ей на бедро. Ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, но дыхание такое спокойное и ровное, что это почти убаюкивает. Хочу оставаться так как можно дольше. Не только смотреть и ловить урывками моменты, но понимаю, что ей надо отдохнуть, как и мне.

Её телефон, оставленный где‑то на полу, мигает уже в который раз. В комнате темно — задернуты плотные шторы, выключен весь свет, а потому эти дурацкие вспышки света бьют по глазам, временно отвыкшим от такой кричащей яркости. Кристина всё ещё спит, но едва заметно вздрагивает, когда я выбираюсь, переложив её на кровать, и всё‑таки беру трубку.

— Три. Часа. Ночи, — прикрываю глаза, мгновенно срываясь почти что на шипение, и тру виски. Зачем отвечаю? Чтобы она не проснулась или избавиться от собственной ревности? — Сколько можно названивать?

— Систер? — в динамике — удивлённый и странно знакомый голос. — Ты чё, спишь уже? Я тут только готовиться села, прикинь? Ничего не понимаю…

Щурюсь, смотря на экран — Алина. Та самая, что припёрлась соблазнять меня, а после, в машине, по дороге к ней домой, пыталась вывести меня на разговор о Мельниковой. Ещё одна упрямая из их семьи.

— Она спит. Можно было догадаться с первого раза.

Секундой замешательство растворяется быстро — она фыркает, даже не сдерживая смеха:

— Да‑да, отдавать долги же так сложно, правда? Или вы это иначе называете? — хихикает Алина. — А Кристинка точно спит? Или вы там… заняты?

— Спит. Что хотела?

— Да я просто… — она вздыхает, растягивая слова. Даже если что‑то произошло — это её проблемы. Я не Кристина, помогающая, потому что так правильно, и её сестра это явно понимает. — Послезавтра экзамен. Волнуюсь, блин. Хотела с ней поговорить, а она как всегда. Вечно некогда… Ну, передавай, чтобы позвонила утром. Всё равно будет ругаться.

Усмехаюсь и отчасти понимаю. Некогда. Сплошные отговорки, глупые оправдания и страхи.

— Не обижай её, ладно? — с обиженного тон внезапно становится почти неловким. — Она красивая, найдёт другого, но будет психовать. Кристинка нежная на самом деле, хоть и делает вид, что на всё наплевать.

— Она?!

Я улыбаюсь, пока незадачливая девчонка спешно прощается, будто ляпнула лишнее, и бросает трубку, но всё ещё не могу поверить. Против воли и логики. Против всего здравого смысла. Эта вредная маленькая стерва — нежная? Она даже смотрит с вызовом, грозящим бурей. Это что‑то более страшное.

Тихий стон заставляет обернуться, блокируя мобильный. Кристина поднимается на локтях, сонно ища меня взглядом, и рассеянно замирает. Тонкое одеяло сползло, обнажая аппетитную грудь, и я сглатываю, стараясь не думать об этом — обещал себе держаться хотя бы до завтра.

— Ты не спишь? Что‑то случилось? — голос хриплый, ниже обычного, но он звучит так просяще, что уже через секунду я ложусь к ней обратно.

— Твоя малолетка звонила, — тонкие пальцы сжимают простыню, пока я старательно подбираю слова. — Хотела поговорить с тобой, но всё нормально. Разобрались и так. Она перезвонит утром.

Мои пальцы снова находят её бедро и скользят выше, под край трусиков, которые она едва успела натянуть, прежде чем я утянул её в кровать. Кожа горячая, гладкая, и я нарочно сжимаю её сильнее. Хочется кусать, мять, оставлять следы. Мои следы. Особенно там, где её грудь ещё хранит отпечатки моих ладоней.

— Спасибо, Дань, — ласковый шёпот искушает, заставляя замереть. — Не уходи больше, мне так холодно…

Собственное имя с её губ срывается вместе с остатками терпения. Я провожу большим пальцем по соску — он тут же напрягается, и я чувствую, как она вздрагивает в полудрёме и жмётся ближе. С каждым вздохом дыхание всё ровнее, спокойнее, и я наконец решаю сделать то, что давно хотел.

Её телефон — с самым простым паролем из шести нулей, как у человека, который не страдает излишней тревожностью. Я сразу же уменьшаю яркость и довольно быстро нахожу нужную переписку — Артур с фото профиля смотрит как‑то укоризненно, словно так и говорит, что не сделал бы такого на моём месте, но я прекрасно знаю, что это ложь. Он сделал бы то же самое, но прикрывался бы до последнего благими намерениями.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Их диалог до банального скучный: от его вполне невинного «Я освобожусь раньше, могу подвезти тебя домой», оставленного без ответа, до раздражающего «Соскучился. Надеюсь, ты всё решишь, когда вернёшься». Её ответы ничем не интереснее — односложные, редкие, словно все их встречи были случайностью.

Перекидываю его номер себе и тут же стираю сообщение.

Мысли… ясные. Поразительно радостные. Она почти не отвечала ему с вечера, когда мы были на юбилее отца. Вряд ли они часто виделись, а если и так — важно ли это? Он не получит её. Никогда. С этим я обязательно разберусь утром.

А сейчас… Всё‑таки больше не могу держаться. Накрываю мягкую грудь ладонью и медленно, нарочно лениво скольжу по послушно твердеющему соску. Розовому, удивительно яркому на фоне светлой кожи. Она тихо стонет, но не просыпается. Моя сладкая, сонная девочка ёрзает, потираясь упругой попкой об уже возбуждённый член, и этого достаточно, чтобы стало невыносимо.

— Просыпайся, котёнок, — шепчу, прижимаясь губами к её шее, и медленно скольжу к плечу. — Я ещё не закончил с тобой.

Она мычит что‑то невнятное, пытается отстраниться, но я держу крепко и не планирую менять план. К чёрту сон. К чёрту этого неудачника, не сумевшего отнять её у меня.

— Снова? — Кристина вздрагивает, но улыбается, судя по игривому тону. — Поэтому ты меняешь баб каждую ночь? Ни одна не выдерживает твоих марафонов?

Её взгляд затуманенный, всё ещё рассеянный, но тонкие пальцы уже тянут моё запястье ниже, к резинке её белья, явно намекая на продолжение.

— Надо же было занять себя, пока ты изображала глыбу льда.

Стоит только коснуться разгорячённой плоти, как первый сладкий стон срывается с её губ. Блондинка равно вздыхает, обнимая меня за шею, и сама подаётся бёдрами навстречу касаниям.

— Я знаю.

Часть 3. Глава 29

Что‑то настойчиво лезет в глаза и щекочет шею, заставляя меня проснуться. Обычно те, кто засыпают рядом, предпочитают изображать идеальных хозяек или первоклассных любовниц, но Кристина явно не планирует под это подстраиваться. Ёрзает на мне, склонившись так близко, что светлые, слегка влажные волосы застилают обзор, и скользит холодными пальцами по груди.

— Я умер и попал в рай? — голос звучит хрипло, а шутка — совершенно банально, и блондинка фыркает, выпрямляясь и продолжая изучение.

— Тебе не светит, — тихо отзывается, но замолкает почти сразу же — не могу сдержаться и притягиваю её ближе, несмотря на удивлённый взгляд. — И мне тоже. Наверное.

В прошлый раз было совершенно не до этого — мешала её сестра, остатки протестов и моя собственная глупость. Если бы я только знал, что эта невозможная женщина будет такой отзывчивой, то не тратил бы время зря. Её кожа горячая, идеальная, и огромных сил стоит выбросить все грязные мысли из головы.

— Яр… — голубые глаза на миг загораются — Мельникова закусывает губу, не отводя взгляда, и почему‑то её внезапная тревога заставляет напрячься и дать ей ускользнуть. — Дань… Можем уехать раньше? Или ты с кем‑то уже договорился подвезти?

— Выезд только вечером. С тобой. Вдвоём. Или тебе так не терпится сбежать от меня?

Она не спешит оборачиваться: завязывает волосы, оглядывается в поисках своих вещей, но когда смотрит на меня вновь — что‑то меняется. Плечи напряжены, ресницы опущены, словно эта… просьба — не случайная прихоть. Моя вредная женщина действительно просто просит помочь, когда уже сама всё решила.

— Это бессмысленно, — она пожимает плечами, будто приняла этот очевидный факт, и безуспешно пытается застегнуть платье — молния на спине поддаётся с трудом. — Алинка написала, что приезжает её мать. Значит, будет большой скандал и сборник лучших упрёков в том, что я не оправдала ожиданий отца.

Она улыбается, тут же отмахиваясь от своих же слов, и я сдаюсь — поднимаюсь, помогая справиться с несчастной одеждой, и вжимаю в себя. Её пальцы тут же скользят по моей щеке, зарываются в волосы, слегка оттягивая, будто пытаются уговорить отвезти её куда надо. Вот только с каждой секундой это «надо» становится другим.

— Если мелкая её займёт вечером, мы сможем увидеться, — говорит мягко, неспешно, искушая всё больше, хотя я и так согласен на все её условия. — У меня сегодня выходной в клубе. И если твои подружки не будут против…

В этот раз шутка — знаю, что это именно она, по её интонации — звучит до нелепого мило. Кристина ревнует или талантливо делает вид, что это так, но глаза горят азартом и предвкушением моей реакции. Неужели она всегда была такой? Колючей, вредной…

— Можешь спросить лично, — смеюсь, утыкаюсь лбом ей в плечо и прикрываю глаза — до последнего не хочу выныривать в реальность. — Иди посмотри в зеркало. Увидишь, как дрожит моя соблазнительная, единственная…

— Ярцев, хватит! Я же серьёзно.

— Я тоже, Кристин. Я тоже. Смирись наконец.

Тонкая кожа на шее уже стремительно краснеет — едва заметно, подбираясь нежно‑розовым оттенком к груди, мерно вздымающейся в вырезе. Я нарочно прикрываю глаза на пару секунд, чтобы не видеть этого, и отстраняюсь первым. Короткий, словно украденный поцелуй касается щеки, а ласковый голос добивает окончательно:

— Спасибо.

Она удивительно быстро собирает вещи, пока под прохладным душем я пытаюсь прийти в себя. Надо отвезти её домой, закончить всю бредовую историю с Артуром и к вечеру придумать хоть одно место, где не будет знакомых, чтобы мы могли спокойно провести время вместе. И первым в этом скромном плане становится отъезд.

Администраторша за ресепшеном смотрит с лёгким любопытством, когда я сдаю ключ — по одному виду понятно, что она узнала меня и явно не против узнать подробности моего пребывания здесь. Точнее, даже не моего впечатления от местных красот, а что‑то провокационное о «гостье», которая была со мной и уехала раньше срока. Но сейчас мне впервые полностью наплевать на это. Возможно, одна из этих девиц в форменной одежде даже доложит отцу о моём отъезде, но это кажется мелочью — меня ждёт та самая «гостья».

Кристина улыбается, не отрывая взгляд от экрана, и выглядит менее обеспокоенной, чем до этого. Она садится рядом и периодически смотрит на меня своим пронзительно‑открытым взглядом, заставляя отвлекаться от дороги на неё.

— Мы с семьёй не очень ладим, — спустя несколько минут наконец подаёт голос блондинка и морщится, заставляя усмехнуться. Нашла кому рассказать. — Отец считает, что я зарабатываю ерундой, тётка — его полная копия, только пилит чаще. Но оба согласны в том, что мне нужен муж и дети, чтобы не думала о чём‑то…

— Неподходящем? — Я опускаю ладонь на её колено, слегка сжимая, и Мельникова медленно кивает. — А мать?

— Развелась с отцом, успешно вышла замуж и уехала в Германию. Забыла как страшный сон тесную однушку, серый район и нас.

Нервозность в её голосе звучит знакомо, но в этот раз она направлена не на меня, и это отчасти успокаивает. Хотя бы становится понятно, откуда столько недоверия к людям и излишней самостоятельности.

— Ты видела моих, — прерываю молчание, стараясь говорить максимально небрежно. — Прекрасный гадюшник, да? Я был бы просто счастлив, если бы они уехали подальше и больше не появлялись. Ещё один ужин с этими унылыми инвесторами я не переживу. Без тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина длится бесконечно долго. Кристина задумчиво смотрит на меня, иногда улыбаясь собственным мыслям, и наконец сдаётся:

— Очень милые люди. Особенно твоя мать. Ты же видел её интервью после юбилея? — интерес в голосе переходит в веселость всё больше. — Она сразу же заявила, что ты влюблён в свою Карину. Мне стоит начать ревновать?

Хочу ответить. Поцеловать её прямо здесь и сейчас. Увезти подальше от родственников, проблем и запереть в спальне, чтобы выбить эту дурь из головы. Но ничего не успеваю — блондинка смеётся, сверкая глазами в мою сторону, и явно наслаждается моим замешательством.

— Предположим, я и правда соглашусь жить с тобой… — нарочно медленно тянет Мельникова, вынуждая крепче сжать пальцы на руле. Ужасная, невыносимая женщина точно отыгрывается на мне, пользуясь своим положением. — Она сразу убьёт меня или сначала закажет выпуск в криминальных новостях?

— Она будет в восторге. Особенно если ты будешь также издеваться и над ней.

Кристина улыбается, довольно кивая, и прикрывает глаза.

— Только тебе придётся меня защищать.

Или её. Потому что притихшая блондинка явно достойный соперник моей матери. До ужаса холодная, светлая и правильная внешне и ужасно невыносимая по характеру.

Часть 3. Глава 30

Всего каких‑то полтора часа, редкие пробки — и он уже останавливает машину у нужного подъезда. Неспешно, будто нарочно оттягивает момент расставания. Я тянусь к ручке, но широкая ладонь ложится на моё запястье, заставляя замереть. Верю ли я во всё, что было? Хочу ли, чтобы оно так и осталось, несмотря на то, что выходные закончились?

Видимо, Ярцев уже всё решил для себя и хочет не оставить выбора и мне.

— А ты уже сбегаешь, — голос низкий, с лёгкой хрипотцой, от которой по спине бегут мурашки. — Даже не поблагодаришь, красавица?

Я оборачиваюсь, пытаясь найти в его словах привычную насмешку, но… В полумраке салона его глаза блестят хищно, но в улыбке — та самая нежность, которую он редко кому‑то показывает. Да и показывает ли вообще?

— За что? За то, что привёз меня в этот ад? — усмехаюсь, скользя кончиками пальцев по его руке, а внутри всё дрожит от нетерпения.

— За то, что позволяю тебе собой командовать с самого утра, — Даниил наклоняется ближе, его ладонь ложится на шею, слегка сжимая её и не давая уйти. Ловушка… просто ужасна. Не отвернуться, не сбежать — и я совсем не против этого. — И за то, что… — пауза, почти издевательская, — …завтра вечером украду тебя.

Его губы находят мои — сначала осторожно, будто пробуя на вкус, но это обманчивое затишье быстро перерастает в нечто большее — так, что я едва сдерживаюсь, чтобы первой не податься ближе к нему. Забыть о приезде Алинкиной матери, смене в клубе, которая должна быть завтра вечером вопреки его планам…

— Не могу, — едва успеваю пискнуть, как его пальцы уже скользят по бедру вверх, пробираясь под платье. — Завтра… работаю…

На миг в зелёных глазах проскальзывает злость. Ярцев останавливает свои попытки заставить меня забыть о реальности и лбом упирается в плечо. Он молчит, пытаясь выровнять дыхание, но уже через мгновение усмехается:

— Я разберусь. Отдохни, вредина, поговорим об этом завтра.

Лёгкий поцелуй клеймом обжигает изгиб шеи, и я вылетаю из машины, стараясь не думать о его словах. Жаркое полуденное солнце слепит, когда я смотрю вверх и едва сдерживаю смех — в пёстром халате на балконе стоит та самая великая и ужасная тётя Марина. Попасться ей сейчас на глаза — то ещё удовольствие.

— Это твой новый цербер? — шепчет Ярцев, отдавая мою сумку, и мимолётно гладит по спине. — Сочувствую. Но помни, что это лишний повод сбежать в мой склеп. Так и быть, я готов снова сделать первый шаг.

— Ты всегда так и делаешь. А потом второй, третий, десятый.

От очередного прикосновения не отстраняюсь, даже сама… Кто бы мог подумать? Сама обнимаю его за плечи, прежде чем скрыться в серой многоэтажке. Это всё ещё слишком непривычно, чтобы быть правдой.

Ещё с лестничной клетки аромат жареного лука и картошки заставляет поморщиться — вместе с духами тётки, вылитыми на себя как минимум в масштабе целого флакона, это просто адская смесь. Я морщусь, скидывая босоножки, и уже хочу скрыться у себя, как всевидящее око показывается из кухни.

— Ничего не меняется, Кристинка. Что лет семь назад, что сейчас, — недовольно ворчит Марина, оглядывая меня так, будто я пришла как минимум из притона. — Дома грязь, сестра одна, а ты катаешься с мужиками и устраиваешь свидания под окнами. В твоём возрасте я…

— Родила второго ребёнка, вышла замуж и села на шею к брату, — перебиваю до того, как начнётся тирада, и слышу тихий смешок в гостиной — Алина тоже здесь и явно выслушала часть представления, заготовленного для меня. — Поздравляю. Очень рада, что у меня так не сложилось.

Она фыркает, но я уже иду в свою комнату и замираю у зеркала. В голове не мысли — какой‑то глупый шум, месиво из раздражения, слишком ярких воспоминаний и его слов. В чём‑то тётка всё же оказывается права — вид у меня не самый благовоспитанный. Глаза горят, губы всё ещё красные и заметно опухшие от поцелуев. На груди, едва заметно за тканью платья, алая отметина.

— Систер, спасай, — с видом заговорщика сестра проскальзывает ко мне, тут же падая на кровать. — Она меня сейчас сожрёт. Лучше бы сидела в своём Королёве…

— Тогда не надо было говорить про экзамен. Ей просто нужен был повод с кем‑то поругаться. Просто подумай, насколько бедной женщине скучно, что она решила сунуться сюда посреди выходных.

Алина вздыхает, потом вдруг улыбается — криво, но с тем самым огоньком, который я в ней люблю:

— Ну ты же не ответила мне. Была занята чем‑то поинтереснее, да? Рассказывай давай, как там выходные и… твой парень.

Говорит она нарочно негромко, и я почти рада этому — за шумом телевизора нас точно не будет слышно, даже если ничего особо личного я не расскажу. Да и что рассказывать? Я решила подыграть его интересу и сама попалась? Звучит жалко. Захотелось развлечься вдали от реальности? Ещё хуже.

— Пила, спала, наслаждалась природой, — усмехаюсь, просто пожимая плечами, и сажусь рядом с Алиной. Она тут же обиженно дуется, вынуждая рассмеяться. — Ну а что ты ждёшь? Думаешь, он так просто бросит свою привычную жизнь ради меня и изменится? Вряд ли всё так просто.

— Ну Лёша же…

— Твой Лёша сам не знает, чего хочет, а ты ему веришь.

Младшенькая — почти моя копия. Чуть темнее волосы, ниже рост, но смотрит она также недовольно, и я невольно улыбаюсь, дёрнув её за хвост. Сейчас она наиграется со своими клубными компаниями, поступит… Надеюсь, это случится совсем скоро, и я смогу больше не волноваться из‑за её похождений.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Стерва, — беззлобно огрызается Алина, и я активно киваю — она сама такой станет рано или поздно. — Как только этот мажористый тебя терпит? А я как тебя терплю? Только из‑за большо‑о‑ой любви!

— Потому что мы обе такие, не скромничай.

Она смеётся, порывисто приобняв меня за плечи, и уже заметно веселее подскакивает на ноги.

— Отдохни давай, Крис, а то выглядишь слишком довольной. Маман тебя точно загрызёт, если увидит. Мы, может, прогуляемся. Героически отвлеку её на себя.

— Только не вздумай с ней спорить, — предупреждаю. — Она сегодня в ударе.

— Да уж… Но ты же знаешь: я тоже не подарок.

Знаю. Прекрасно знаю, как эта любительница приключений может доставлять проблемы, а потому просто не спорю, прикрывая глаза. Кровать жёсткая, непривычно холодная, несмотря на жаркую погоду, и я почему‑то не могу не думать о том, что однажды это было не так.

Как раз по вине моей дорогой непутёвой сестрицы. И это было… хорошо.

Часть 3. Глава 31

Его обещание — самая страшная угроза, потому уже на следующий день администратор из клуба пишет мне короткое: «Сегодня у тебя выходной, выходит Рита». Виновник этого нарочно не попадается мне на глаза, чтобы прояснить всё с самого начала, и раздражает до самого конца смены одной мыслью о своём самоуправстве.

Уже дома, под недовольные комментарии Марины, я нарочно долго собираюсь, пытаясь хоть как‑то прийти в себя. Точно так же, погрузившись в сумбурные сомнения, проходит и дорога до нужного нам места. Мысль о потере денег за смену злит, но так или иначе — вряд ли Даниил делает это просто так. Его внимание почти приятно, как и подобие странной, совершенно неожиданной… заботы.

Я застываю у панорамного окна галереи, делая вид, что увлечена абстрактной мазнёй на стене. На самом деле — ловлю в отражении его силуэт. Даниил движется сквозь толпу, как хищник среди добычи: плавный шаг, руки в карманах, взгляд — холодный, оценивающий, направленный на присутствующих и явно знакомых ему гостей.

— Они приехали, — его голос звучит прямо за спиной, и я сильнее сжимаю бокал. — Мечтают поужинать вместе и поближе познакомиться с моей прекрасной спутницей. Побудешь ею?

Я медленно оборачиваюсь, нарочно задерживая взгляд на его руках — длинные пальцы, часы, которые стоят больше, чем мой годовой заработок в клубе. Но костяшки на правой сбиты в кровь, и это подозрительно настораживает, хоть я и стараюсь не подать вида. Новость об интересе четы Ярцевых к моей скромной персоне пугает не меньше.

— А нужно? — приподнимаю бровь, желая съязвить, но тут же оказываюсь прижата к горячей груди — беспокойство отступает, сменяясь лёгкой тревогой. Раз его родители здесь, то это может обернуться очередным глупым фарсом. — Твоя мать и так уже сверлит меня взглядом, а как минимум половина гостей в зале пытается угадать, во сколько ты оценил мою компанию.

— Ревнуешь?

Смеется. Взгляд горит, стоит мне обернуться, на губах — лёгкая полуулыбка. И почему мне только понравился этот невыносимый мужчина?

— Немного, — отвечаю тихо, в тон ему, скользнув кончиками пальцев по его щеке. — Или просто не хочу слушать от твоих любовниц советы по отношениям.

Зал гудит. Свет прожекторов бьёт в глаза, музыка — приглушённый джаз — сливается с шёпотом гостей. Я чувствую, как его ладонь скользит по моей талии, чуть сильнее прижимая к себе. Это опасно. Вокруг — целая стая гиен‑журналистов, падких на свежие сплетни; где‑то рядом — его родители, не одобрившие выбор сына ещё с юбилея.

— Кристина? Думал, ты сегодня в семейном кругу.

Артур появляется неожиданно — его голос звучит удивлённо, глухо и почти… разочарованно? Даже обычно мягкая улыбка кажется какой‑то фальшивой. Ярцев, не обращая внимания на мою дрожь, целует в волосы — не планирует отпускать, и от этого становится всё более странно.

— Не знала, что ты тоже будешь тут, — голос звучит ровно, пока в груди бушует самый настоящий ураган. — Это ведь не совсем твой профиль, да?

— Просто пишу материал об открытии. Как всегда, берусь за всё, пока есть время, — он бросает взгляд на Даниила, на миг поджав губы. — Может, поговорим?

— Хочешь? — тут же шепчет Ярцев, слегка отстраняясь, и я поспешно киваю. Возможно, это та самая возможность решить всё сразу. Не мучиться, не ждать чуда, что огрызки совести исчезнут окончательно. — Буду в следующем зале. Возвращайся ко мне скорее.

Его ладонь скользит по плечу в немом жесте поддержки. Баринцев нарочно отводит взгляд, оглядывая толпу, и старательно делает вид, что ничего не замечает, пока мы не остаёмся одни. Он подставляет локоть, позволяя ухватить за него, и медленно идёт вдоль стены, лениво скользя взглядом по пятнам на холстах, гордо именуемых здесь картинами.

— Никогда не понимал современное искусство, — осторожно начинает Артур, и я на автомате улыбаюсь. — Как в этой мазне сумасшедшего можно видеть смысл?

Его рука напряжена, хотя голос остаётся спокойным, знакомо тёплым. За прошедшие несколько недель я хорошо запомнила его привычку держать лицо и отчасти завидую этому сейчас.

— Ты ведь хотел обсудить не это, правда?

Улыбка тухнет, стоит ему взглянуть на меня. Между нами — всего несколько встреч и одна ночь, которые для него, кажется, стали чем‑то памятным. Без громких признаний, попыток стать ближе, чем можем.

— А ты изменилась, — Артур усмехается, останавливаясь напротив очередного «шедевра», и приобнимает меня за плечи. — Не надо, Кристин, я не слепой. Знаю, что ты давно уже всё решила, и не хочу слушать оправдания.

— Ну, оно того стоило. Ты отлично готовишь, неплохо поёшь в душе по утрам, — я фыркаю, не пытаясь отстраниться, и с каждым словом всё сильнее понимаю, что пропала. Только не в нём. — Мы слишком долго были друзьями, чтобы ломать друг друга.

— Я бы хотел.

Он отпускает меня так же внезапно, как и появился. Баринцев тихо смеётся, заметив моё удивление, и тут же продолжает:

— Тебя, Кристин. Не ломать, а видеть рядом с собой. Ты сама виновата, что я влюбился в тебя ещё тогда, помнишь?

Не помню. Озадаченно качаю головой, делая большой глоток шампанского, но так и не могу ничего вспомнить, кроме случайного поцелуя на спор в тёмной аудитории. Это было так давно и случайно, что, кроме неловкости и смеха девчонок, моих тогдашних подруг, ничего не лезет в голову.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я только перевёлся в вашу группу, но уже понял, что нечего ловить, — поразительно тепло начинает Баринцев, не отводя от меня взгляда. Его рука тянется к моим волосам, чтобы поправить, и я не могу отказать ему в этом простом жесте. — Ты всегда всем улыбалась. Преподавателям, однокурсникам — особенно самым противным, помнишь? Они явно ненавидели тебя. Всегда в хорошем настроении, умная, красивая…

— И ты тоже.

— Немного, — мужчина согласно кивает, и я почти улыбаюсь — честно. И почему‑то приятно. — А потом твои подружки на спор затащили меня в ту тёмную аудиторию. Думал, заперли, чтобы поиздеваться, но…

— Так и было.

Пальцы слегка дрожат, когда я начинаю понимать, к чему он ведёт.

— Я рад. Это было очень приятное издевательство. Не знаю, специально ты прикинулась, что это был твой план, или нет, но до конца года мне завидовали за тот твой поцелуй.

Люди, снующие рядом, не обращают на нас никакого внимания, но чей‑то пронзительный взгляд я до сих пор ощущаю на себе. Артур оборачивается в сторону следующего зала — в считанных шагах от нас, — после чего замолкает. Мрачнеет, тянет руку, но тут же одёргивает, будто это будет ошибкой.

— Я любил тебя, Мельникова. И сейчас…

— Не надо! Давай не будем, хорошо? Ты прекрасный друг, и я очень рада, что мы встретились, — перебиваю нарочно, не желая больше ничего слышать, но затихаю, стоит Артуру всё же взять меня за руку.

— Надеюсь, ты будешь счастлива. Потому что я всё ещё не хочу тебя отпускать.

Часть 3. Глава 32

Баринцев уходит первым, обняв меня на прощание, и выглядит почти спокойным. Вот только на мгновение я всё равно замечаю отблеск разочарования в его взгляде, но тщательно игнорирую — мы оба знали, что так или иначе эта история закончится совсем иначе, чем планировалось. Что попытка построить отношения на одностороннем чувстве, что спешное предложение — всё будто с самого начала шло не так и наконец завершилось.

Я не прячусь нарочно, но с новым, полным бокалом отхожу подальше от стаек разодетых гостей и опираюсь спиной о прохладную колонну. Телу то жарко, то холодно от мыслей, что стоило сделать это раньше или не делать вообще, но сегодняшний вечер решает добить меня окончательно — отец Ярцева возникает рядом буквально из ниоткуда, и я только усмехаюсь. Все собрались здесь для сплетен о знаменитостях, а мне удостаивается «честь» даже пообщаться с парочкой лично.

— Так и знал, что найду тебя здесь.

Его голос заставляет вздрогнуть — он почти как у Даниила, но более холодный и низкий. Я усмехаюсь, уговаривая себя не реагировать на провокацию, и это почти получается.

— Я знаю, что вы не ждали меня здесь, — пытаюсь улыбнуться, но получается не слишком естественно. — И я тоже не горю желанием быть здесь. Как думаете, сколько дурацких сплетен напечатают о вашем сыне после нашего прихода сюда?

Алексей стоит в шаге от меня, скользя взглядом от серебристых босоножек до открытых плеч. Изучает, явно сравнивает с прошлыми женщинами, которых его ветреный сын приводил с собой, и почему‑то удовлетворённо улыбается.

— Ты хотя бы не виснешь на нём каждую секунду. Уже лучше, чем ничего. — Он делает шаг ближе, и я невольно отступаю, оглядываясь… наверное, в поисках пути побега, которого нет. — Ты ведь понимаешь, что это всё ненадолго? Мой сын не привык к серьёзным отношениям. Он меняет женщин, как перчатки. И если ты рассчитываешь на что‑то большее…

Слово «ты» он произносит с особым нажимом, будто пытается узнать границу моего терпения. Этот очередной тест прохожу на отлично — я просто смотрю на Алексея, выжидая дальнейших упрёков.

— Мне не нужны его деньги. Ваши — тоже. Это просто попытка… построить что‑то. Если захочет он. И я.

Мужчина посмеивается, и почему‑то его настроение мне так и не удаётся угадать. Может, стоило добавить, что это его сын первым влез в мою жизнь, чтобы добить первой?

— Проблема в том, что, кроме красоты, в тебе нет ничего особенного. Конечно, ты ждёшь, что за всем этим он разглядит твою сущность, и это понятно, — продолжает он, не дожидаясь реакции, и максимально лицемерно, с улыбкой, кивает проходящему мимо репортёру. — Единственная причина, по которой он может захотеть этого — твоя внешность. И вариантов я вижу всего два. Либо этот безумец влезет в очередной скандал из‑за тебя, либо бросит ради той, что будет подходить его вкусу больше.

Его слова бьют точно в цель, но я не позволяю себе дрогнуть. Даже если мне не хочется думать о подобном исходе, в нём нет ничего удивительного. Ярцев может разлюбить меня, как и любую другую. Может бросить ради карьеры или длинноногой дуры с горошиной вместо мозгов.

И то же самое могу сделать и я.

— А вы, значит, эксперт в его отношениях?

— Скажем так, я видел их достаточно, — Алексей усмехается, и в этой усмешке проскальзывает понимание. Тихое, скрытое за равнодушием и будто бы ободряющее. — И знаю, что ни одни из них не длились дольше месяца.

— Думаете, я не понимаю этого? — я поднимаю взгляд нехотя, покачивая бокалом, но… он смотрит серьёзно, без прежней насмешки. Маска притворной вежливости спадает, обнажая часть его истинных мыслей. — Или мне стоит сбежать отсюда и реветь за углом, потому что я вам не нравлюсь?

— Ты вряд ли станешь делать это, Кристина. Более того, ваши отношения не касаются меня, пока это не вредит репутации, но… — пауза долгая, заставляющая едва ли не дёрнуться глазом. — Это не худшее, что может быть. Пока, конечно, тебе не нужны мои деньги.

Я не успеваю ответить — в этот момент слышу смех. Женский, звонкий, нарочито кокетливый, чей источник обнаруживается совсем рядом и нагло виснет на шее у Ярцева. Тёмные локоны в художественном беспорядке, улыбка сладкая, что увязнет не только муха, но и целый слон. Красивая, опасная брюнетка что‑то шепчет ему на ухо, её пальцы скользят по его плечу…

Внутри всё сжимается.

Всё слишком быстро. Я не успела толком принять, что этот человек мой, а уже не знаю, стоит ли ревновать всерьёз или просто посмеяться. Но Даниил не улыбается. Не поддаётся. Вместо этого — резко отстраняется, бросает ей что‑то насмешливое, судя по наглой ухмылке, и уже идёт к нам, едва завидев отца в моей компании. Алексей настороженно замирает, и будто бы действительно удивлён.

— Поговорили? Всё в порядке? — шепчет Ярцев, едва приблизившись, и тут же опускает ладонь мне на талию, пока я заторможенно киваю. — Я не сомневался в тебе, девочка моя. Теперь ты больше не будешь думать о других. У тебя не будет времени.

— А как же та в синем? — перебиваю, притворно возмущаясь, и чувствую, как напряжение отпускает. По одному взгляду вижу, что та женщина ему не интересна, но не могу сдержаться. — Кажется, ты совсем не скучал без меня. Думаешь, я должна верить, когда ты при первой же возможности позволяешь первым попавшимся вешаться на тебя?

Он поднимает бровь, пытаясь сохранить спокойствие, но пальцы сжимают бок всё сильнее. Кажется, ещё немного — и потом обязательно останутся синяки, а я пожалею о своих словах. Точнее, жалею сразу же. Поцелуй, грубый и жадный, обрушивается неотвратимо резко — я цепляюсь за широкие плечи, задыхаясь и послушно прижимаясь ближе, и мужчина не упускает шанса сделать его ещё глубже.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Позади раздаётся сдержанный кашель, но просто отстраниться не можем мы оба. Это всё та же игра — он смотрит только на меня, а я пытаюсь всеми силами доказать, что это именно так, и в этот раз…

Удаётся — в зелёных глазах желание граничит с ослепляющей искренностью.

— Уезжайте раньше, — произносит Алексей, тактично отводящий взгляд. — Потом заедете к нам на выходных. Не хочу узнать из дешёвых газетёнок, как мой сын прямо на открытии выставки самого Резникова…

Я замираю, пока Даниил оглядывается, загораживая меня собой от особо любопытных глаз, и всё‑таки замечаю, как его отец заметно расслабляется.

— Отличная идея. Что скажешь, красавица? — азартно заявляет мой мужчина, но в жесте сдачи поднимает руки, заметив мой недовольный взгляд. — Я же говорил, она невозможная, — обращается он уже к отцу. — Придётся украсть и перевоспитывать.

Посмотрим, кто кого.

Часть 3. Глава 33

Время перед премьерой летит так быстро, что приходится разрываться. С одной стороны — репетиции, пустая личная гримёрка, куда Кристина принципиально не заходит после моего предупреждения не выпустить её оттуда. С другой — сама Мельникова. Приручение этой дикой кошки, запланированное вполне мирным занятием, превратилось в бег по минному полю.

Началось всё вполне безобидно: каждую её смену в клубе я отменял несколько дней подряд, и в один из них моя голубоглазая фурия наконец не выдержала — уволилась. Перед этим устроила почти что скандал уже мне, но почему‑то быстро затихла. Наверняка и сама не горела желанием проводить вечера и ночи там. Или просто смирилась, что я хочу видеть её чаще и желательно наедине.

С той же решительностью она до последнего упирается до сих пор — каждое приглашение от моих родителей переносит с крайне возмущённым видом. Фыркает, стоит матери выдавить своё фирменное: «Кариночка, без тебя это будет не то», — но смотрит на меня так, что я знаю: согласится. Будет делать вид, что ей наплевать на всех, и с самым гордым видом ускользать от первых же журналистов с расспросами.

В очередной тёплый вечер её сестра, каким‑то чудом поступившая под настойчивым надзором своей матери, сидит напротив меня в ресторане, пока Кристина с максимально невинным видом прижимается ко мне. Глаза блестят, выдают её фирменное «ты опять всё решил за меня», но улыбка — идеально мягкая и приветливая. Позже и сама Мельникова подтвердит, что сидеть в ресторане с видом на город приятнее, чем на тесной кухне.

— Завтра выходной, — тихо шепчет она, ноготками выводя узоры на моём бедре, и щурится от солнца. — Наконец‑то. Или ты снова пропадёшь до вечера?

Её тётка в цветастом платье морщится, и я невольно усмехаюсь, прижимаясь губами к светлой макушке:

— Прости, красавица, это была разовая акция. В этот раз скучать по мне не выйдет.

Так и тянет сказать, что я должен был уехать ради неё, но пока что рано. Не то место, люди, да и портить то, что хотел сделать более правильно, не стоит.

— Даниил, — женщина мгновенно изображает дружелюбие, хотя всем своим видом выдаёт свои истинные мысли — вульгарщина, разврат и… Как там говорила Мельникова? Похабщина? Её любимое слово в отношении всех родительских мероприятий. — Вчера в новостях видела, что ваш отец собирается спонсировать новый театральный проект? Говорят, это будет что‑то грандиозное… Чехов? Достоевский? Или что‑то из зарубежного? Знаете, я так давно не была в театре… Цены на билеты — просто грабёж!

Я киваю, не отрывая взгляда от Кристины. Она ковыряет десерт, делая вид, что её это не касается, но я вижу, как уголки губ подрагивают. Явно хочет съязвить или воспользоваться своим положением, позлив родственницу сильнее, но мои мысли совсем о другом. Уже представляю, как сладко было бы, окажись крем не на торте, а на ней. На мягкой, аппетитной груди, идеально розовых сосках, послушно твердеющих от одного касания…

— Да. Но детали пока не разглашаются, — голос звучит хрипло от одних только фантазий, и возбуждение становится всё более нестерпимым. Хочется послать всех, утащить эту притихшую, разнеженную кошку подальше, но приходится держаться. — Ещё не заключён контракт со спонсорами.

— Но вы же будете участвовать? Может, поможете и Линке? — Марина не унимается, подаваясь ближе, и едва не сбивает бокал с вином локтем. — Кристинка, понятно, она везде найдёт, куда пристроиться, а моя младшая…

— Мам! Хватит!

Алина фыркает, Кристина закатывает глаза, просто пожимая плечами. Чем чаще вижу обеих, тем больше понимаю, что они всё же отличаются. Моя вредная женщина держится с совершенно ангельским терпением, пока вторая — краснеет, пихая мать в плечо.

— А что такого? Пойдёшь подшивать одежду и таскать реквизит, — Мельникова откладывает вилку и понимающе сжимает на миг руку сестры, не забыв и обо мне — тонкие пальцы лениво скользят по ширинке брюк. — Это лучше, чем таскаться по…

— Кристина! Вы что, сговорились?!

Раскрасневшаяся девчонка подскакивает, гордо удаляясь в сторону бара, и блондинка почти сразу же идёт следом, посмеиваясь. Каблуки мерно стучат по полу, пока я продолжаю следить за ней до самого поворота. Она действительно красивая: не прячется за равнодушием, не пытается казаться правильной. И, конечно же, это ложь. Всё намного проще — она в коротком платье, открывающем стройные ноги, а молния на спине застёгнута не до конца, напоминая о том, что собирались мы в спешке.

И оставлено так — нарочно, чтобы я ждал момента расстегнуть её окончательно и жалел, что мы не опоздали. Ведь за длинными волосами об этом маленьком секрете знаю только я.

— Вы так редко появляетесь на мероприятиях вдвоём… — любительница злоупотреблять духами переводит взгляд на меня и понижает голос. — Не хотите светить ей? Криста у нас хорошенькая, вот только вечно без гроша. А в ваших кругах, наверное, её не примут?

Я оглядываюсь по сторонам уже по привычке — нет никакого желания провоцировать публичный скандал и плодить новые сплетни. И ключевое в данном случае — публичный. Мою жизнь это не испортит, но одна миловидная женщина первой же выскажет всё, что думает.

— Пока твоя дочь просаживала её деньги, эта хорошенькая работала до ночи, чтобы не сдохнуть с голоду, — каждое слово звучит холоднее предыдущего, и я нарочно тяну время. Пусть знает правду. Пусть это услышит Мельникова — это всё исключительно ради неё. — Или это ещё никто не успел разболтать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Я высылала им деньги каждую неделю!

Марина сглатывает, краснея пятнами, и сбрасывает шкуру вежливой кобры, желающей заполучить добычу. В её глазах — разочарование, злость, вспыхнувшая на миг обида, и я улыбаюсь, оценив результат.

— Ну конечно, — подошедшему официанту киваю издалека и едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. — И каждый раз интересовалась, куда они пошли. Знаешь название всех клубов, баров и…

Пока женщина хлопает глазами и переваривает собственное возмущение, я уже расплачиваюсь и подкидываю ключи от машины, не собираясь тратить на неё время. Непутёвая малолетка, которую Кристина осторожно подталкивает в спину, как раз плетётся, чтобы получить свою дозу негатива.

— Всё в порядке? — блондинка подходит ближе, поправляя сумку на плече, и тут же коротко вскрикивает, когда я подхватываю её.

Голубые глаза мгновенно вспыхивают любопытством, пока моя женщина жмётся ближе, утыкаясь носом мне в шею. Не прячется — благодарна, так как явно догадалась, что меня не хватило надолго. Да и сама явно хотела уйти как можно скорее.

— Ты никогда не говорила, что у тебя такой прекрасный серпентарий.

— Не хуже твоих, — Кристина фыркает, стоит только мне отпустить её у машины, и поправляет платье. — Но я же не жалуюсь.

И это говорит та, что вчера весь вечер рассказывала о своём нежелании идти на отцовский банкет? Я усмехаюсь и хочу напомнить о недавних событиях, но заранее проигрываю — мягкие губы прижимаются к моим в тот же момент.

— Может, только немного. И то потому, что ты позволяешь.

Часть 3. Глава 34

Финальная примерка в день премьеры напоминает маленький ад: сплошная суета, устойчивый запах чьих‑то духов, отдающий дешёвой подделкой. Хуже этого, как ни странно, сама Кристина. Она равнодушно, словно и не в этом мире вовсе, укладывает волосы очередной актрисе и совершенно не спешит ко мне. Конечно, с образом уже давно всё решено, а вот с ней…

Всё просто — обиделась, что я забрал её вещи к себе, пока она работала утром. Алина, предатель с совершенно несчастным взглядом, явно рассказала ей всё, хотя буквально клялась мне оставить это в тайне. Но недавняя взбучка от матери явно дала свои плоды. Месть свершилась, и моё личное наваждение теперь только злобно сверкает глазами, периодически подрагивая от включённых кондиционеров.

— С ней невозможно работать! — заявляю Миронову сразу же, пока Кристина просто стоит рядом с самым непричастным видом, будто не её притащили сюда буквально за руку. — Мельникова постоянно ошибается и явно хочет оставить меня лысым или психически неуравновешенным. Уверен, вы в состоянии оценить риски и избавиться от проблемы.

Ловлю её взгляд — спокойный, почти равнодушный. Максимально лживый. Она нарочно пыталась упрекнуть, что я ничего не сделаю. Что ж, пришло время увидеть, что отчасти — могу. Просто не хочу. Я вижу, как подрагивают пальцы, как губы едва заметно кривятся в улыбке. Она волнуется, даже не стараясь это скрыть, но всё ещё смотрит на меня. И это греет больше, чем должно.

Когда она буднично придумывает несуществующее оправдание, сжимаю кулаки. Знаю: это игра. Знаю: она специально поддевает меня, проверяя реакцию. Но, чёрт возьми, как же хочется схватить её, прижать к стене и показать, кто здесь на самом деле контролирует ситуацию. Ведь под всем этим наигранным спокойствием прячется вредная, ужасная женщина, которая сама хочет этого не меньше.

— Думаешь, твои издёвки что‑то изменят? — делаю шаг вперёд, чувствуя, как внутри всё сжимается от близости. Хочу схватить её прямо здесь, выгнать Миронова, запереть дверь… Или оставить так. Можно. Даже нужно. Ведь через несколько часов она не сможет отказать мне, но сейчас — только сейчас — позволяю ей отступить.

Потому что если я дотронусь — не остановлюсь. Уже представляю, как её губы приоткрываются в стоне, как эти идеально тонкие пальцы будут впиваться мне в плечи…

«Пусть сам оценит мою работу…» Лжёт. Прекрасно знает: я не смогу сосредоточиться ни на спектакле, ни на её «работе». Всё, о чём буду думать, — как после занавеса затащить её в гримёрку и заставить забыть обо всех глупостях.

— Хорошо, Мельникова, — мгновенно отзываюсь, пока ещё могу сдерживаться. Она нарочно злит. Раздражает. Ненавижу всё это, но каждый раз — не могу помешать. — Посмотрим, как ты выкрутишься.

Её ответ — холодный, вежливый — лишь подстёгивает. Хочу стереть эту маску. Хочу видеть её настоящую — ту, что прячется за профессиональной улыбкой и ледяным взглядом. Ту, которой она становится, когда вокруг никого нет.

Помощник Свиридова заглядывает удивительно вовремя, и я отворачиваюсь, но перед этим успеваю бросить на неё взгляд. В нём — обещание, восхищение и, кажется, предвкушение. Сегодня вечером ты не убежишь. Сегодня я докажу, что все твои попытки держать дистанцию бессмысленны, моя невозможная девочка.

И, конечно же, угроза приводится в действие сразу после спектакля. Только успеваю провернуть ключ, отрезая нас от мира в личной гримёрке, как Кристина пытается освободиться от моих рук. Выглядит… невероятно. Глаза горят, свитер сбился, обнажая плоский живот. Дыхание рваное, сбитое, как и моё.

— Знаю, что ты смотрела, красавица, — шепчу, медленно скользя ладонью выше, пока она не поддаётся — сама снимает лишнее, открывая взгляду аппетитную грудь под полупрозрачным кружевом, и обнимает за шею. — Моя маленькая, вредная девочка. Ты же всё равно никуда не убежишь.

— Знаю. Но это не отменяет того, что ты снова решаешь за меня.

Злится, всё ещё хочет побыть капризной… И когда только Кристина успела так растаять? Я невольно усмехаюсь и наконец просто целую её — жадно, порывисто, так, как мечтал весь вечер. Её тихий стон прямо в поцелуй заставляет почти задрожать от нетерпения, а ловкие пальцы уже вовсю расстёгивают мою рубашку.

Она торопливо прижимается ближе, и это невыносимо горячее прикосновение к обнажённой коже рвёт остатки терпения окончательно. Мои ладони уже на её бёдрах, её взгляд — затуманен желанием. Всё именно так, как должно быть. Моя до боли прекрасная женщина тихо всхлипывает, сдаваясь, и это, наверное, самое важное, что сейчас может быть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Эпилог

Ночная разгульная жизнь никогда не вдохновляла меня, клубы — тем более, но сегодня я просто не могла не прийти. Одно из лучших заведений, по мнению друзей Ярцева, было выбрано достойным, чтобы отметить его новое и крайне успешное открытие сезона. Уже второго, как мы… вместе. Почему‑то это до сих пор звучит крайне странно, хотя с каждым днём я всё больше начинаю к нему привыкать.

Музыка вибрацией отдаёт где‑то внутри, под рёбрами, свет прожекторов слепит, и я наконец замечаю нужную компанию. Лера оборачивается первой — кудри весело подпрыгивают, и Лапина бодро машет мне, привлекая внимание. Её муж смеётся с остальными, активно жестикулируя, но один из их компании всё же обращает внимание на меня.

Этот… Невозможно упёртый и наглый, всегда обращает внимание. Смотрит так, будто готов наброситься прямо здесь, но других не замечает. Ни друзей, ни стайку девчонок у бара, не отрывающих от этой шумной компании взгляда.

— Ладно, ты была права. Стоило уехать первым, чтобы дождаться такую красотку, — Даниил усмехается, осматривая меня с ног до головы, и тут же тянет ближе к себе. Поцелуи обжигают висок, губы, изгиб шеи, заставляя чуть ли не застонать — он так хорошо изучил меня, что становится страшно. Невыносимо.

— Это комплимент или обвинение? — я приподнимаю бровь, но он только усмехается и кивает в сторону собравшихся.

Кто‑то всё ещё не замечает меня. Кто‑то делает вид, что рад, обсуждая премьеру. Кто‑то — пялится так, что я отвечаю тем же. Наверняка Ярцев это замечает, раз крепче сжимает пальцы на моей талии. Ведь это — его мир. Люди, которых он знает чуть ли не всю жизнь. Такие же случайно встреченные, как и я, каким‑то неведомым образом затесавшиеся здесь.

Меня хватает лишь на пару бокалов. Вокруг слишком шумно, душно, и я первой сбегаю. Официально — чтобы поправить макияж, неофициально — выдохнуть спокойно и отделаться от навязчивых взглядов вокруг. Сегодня, пожалуй, слишком людно, чтобы появляться в столь… знаменитой компании, но отчасти это даже приятно.

Ведь рядом тот, кто смотрит так, будто уже не только раздел меня, но и решил, что не отпустит.

У зеркала я медленно подкрашиваю губы и поправляю волосы. Пара прядей настойчиво падает на лицо, и мне приходится задержаться. Рядом — две «коллеги» по несчастью: одна старательно выводит стрелку, вторая — вздыхает, смотря в телефоне на какое‑то… слишком знакомое фото.

— Ну смотри, какой он… — шепчет одна из девушек, явно имея в виду Даниила, — в отражении замечаю его свежее фото с последнего выступления. — И с ним эта… как её… светленькая его, короче. Говорила же, она вообще ни о чём. Красивая, конечно, но ему явно надо что‑то поинтереснее.

— Как будто ты лучше, — усмехается вторая, пока я едва сдерживаю смех. — Но раз так вышло, надо познакомиться. Интрижка на одну ночь — тоже неплохо. Ленка от зависти сдохнет.

С огромным трудом мне удаётся сохранить лицо — хочется то ли рассмеяться, то ли пожалеть бедных, наивных дурочек. Даже для меня это крайне забавно, но Ярцев будто успокоился — его «интрижка» затянулась и, кажется, переросла во что‑то большее для нас обоих.

Он улыбается, когда я возвращаюсь, и выглядит слишком довольным, утягивая к себе на колени. Все разбрелись — кто на танцпол, кто в бар, — и Даниил нагло пользуется тем, что мы одни. Как и я. Как там говорили? Нужно что‑то поинтереснее?

— Я тоже скучал, — его голос низкий, манящий, и в нём столько тепла, что у меня мурашки по коже. Я не думаю — прижимаюсь губами к его шее, губам, оставляя алые следы от помады. — Крис, если продолжишь, то придётся уйти прямо сейчас.

— А сможешь? — я провожу пальцами по его груди, медленно скользя вниз — к поясу брюк, натянутых в паху. Хриплый стон мне в губы подстёгивает ещё больше, буквально искушая накрыть ладонью крепкий член и слегка сжать сквозь ткань.

— Придётся. Ты же просто невозможная, — Ярцев усмехается, шумно сглатывая, как только я прижимаюсь ближе к нему и нагло пользуюсь тем, что вырез на сегодняшнем платье не слишком скромный. — Знаешь это?

— Знаю. Но ты же любишь меня.

Хватка на моём бедре становится сильнее — пальцы сминают обнажённую кожу всё ощутимее, пока, кажется, нас действительно никто не видит. Его друзья давно смирились с нашими отношениями, где каждый шаг — на грани. Я и сама, наверное, тоже, потому что послушно прикрываю глаза, наконец позволяя себя утянуть в поцелуй.

— И я тебя, Ярцев.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец