Лезвие агата / Blade of Agathe

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. I. Планы и известия

Настало время смелых мыслей.

Смелых поступков, смелых идей.

Стада в загоне, умение мыслить

Им не присуще – проклят их ген.

(Biopsyhoz – Кто, если не ты?)

Лампа в кабинете доктора Викториано то и дело подслеповато помаргивала своим бесчувственным глазом. Маленький Лесли молчал уже сорок минут, и это беспокоило. Парень вертел в пальцах свой исчерканный блокнот, перебирая его гусеничным шагом. Мягкие тапочки уютно обволакивали его босые ноги, полуоткушенный заусенец угрюмо блестел айсбергом в резях лабораторно-сухого света, взъерошенные светлые волосы падали на лоб.

– А что ты скажешь о своем последнем рисунке? Кто изображен на нем? – слегка вздохнув, нарушил тишину доктор. Рука, подпирающая голову, затекла, пришлось вернуть ее в положение, которое она занимала сорока минутами ранее. За окном методично три раза прокричала ворона.

– Это… ворона. Я… видел ее, – едва слышно ответил Лесли.

– А почему у нее такие длинные крылья? Она летит? – с интересом доктор Викториано приподнялся, пристальнее всматриваясь в лицо пациента.

– Она очень опасная, хищная. Я испугался, когда услышал ее. Больше ничего не хочу говорить. Я… пойду, можно? У нас обед скоро, – тут же нашелся парень, замялся и слегка подался в сторону двери.

– Хорошо. Давай так: через пару дней сестра Джилл назначит тебе дополнительное занятие со мной…

– Сэр, чем я опять провинился, сэр? – с мелкой дробью в голосе перебил Лесли, уже прямо взглянув ненавистному доктору в лицо. Он постоянно называл Рубена слегка вычурным двойным «сэр», последний никак не мог его отучить. Лесли рассказывал, что дома у него была единственная книга: «…кажется, там был какой-то король Артур, и там все звали друг друга “сэр”, и нисколько не стеснялись». Отец не давал ему других интересных книг, в шкафу его были романы, которые сын не понимал. – Я не хотел оказываться здесь! Вы знаете, что отец сдал меня сюда!

– Лесли, я все знаю. Твоя болезнь течет непредсказуемо, и ради твоей безопасности…

– Нет безопасности! – Лесли внезапно вспыхнул, уши его загорелись пламенем. Он никогда раньше не повышал голос на сэра Викториано. – Вы все только хотите меня воспитать! – последнее слово паренек едва выговорил, снизил громкость голоса на полтона, губа его дрогнула. Чаша Грааля чуть было не наполнилась капелькой слюны.

– Иди сюда.

Лесли боялся этой фразы более всего, и более всего ждал ее. Вот сэр Викториано снова тяжело вздыхает, приподнимается, странно и величественно смотрит, «включает гипноз» – так Лесли прозвал их сеансы. Лесли частенько пропадал в больничной библиотеке и читал медицинскую литературу – ту, что мог понять без головной боли. И там точно было такое слово.

– Подойди. Мне нужно тебя успокоить, – твердость в голосе Рубена оставалась, гранит сменился на рубин. Лесли подчинился, поднялся со своего кресла, словно притягиваемый волною скорбно качающегося маятника. Викториано в этот раз был насторожен более обычного: несносная Джилл уже должна быть за дверью. Она может все испортить. Рука доктора неспешно поправила воротничок хлопковой рубашки, разгладила складку на животе, два указательных пальца деловито прикоснулись к векам пациента и сомкнули, слегка надавив, передавая самый успокаивающий импульс, что был в его арсенале. Слегка обмякшее ватой тело, сжатое тонкокостное запястье, приоткрывшийся рот на облачном выдохе – и все закончилось. Лесли очнулся, приходя в себя пару секунд, – и тут же рванул из кабинета в накрахмаленные объятья медсестры, действительно ждавшей его у кабинета. Джилл по-голливудски улыбнулась доктору, едва уловимо подмигнула, и наигранно-учтиво затворила дверь.

А сестра опять пытается пофлиртовать. Как донести ей, что она такая же серая, как остальной младший персонал? Рубен откинулся в кресле, рука его взметнулась и тут же с шумом опустилась на гладкую поверхность. Несколько исписанных листков полетело на пол. Психиатр слегка поджал губы. А ведь взрослый человек, можно сказать, великовозрастное светило медицины! Полжизни за плечами, бардовый пиджак, статьи-регалии, ученая степень и… холостая жизнь! А ведь пора остепениться, завести семью, солидно зачать парочку спиногрызов, – твердил ему гаденький голосок. Но Джилл толстая и некрасивая. И как-то совсем не маняще она фиксирует бинтами буйного Мейсона из десятой палаты.

Доктора занимала наука. Он зарабатывал большие деньги, стал «магнатом психиатрии» города Кримсон-сити, был вхож во многие международные научные сообщества, занимающиеся проблемами медицины, выступал с открытыми лекциями, вел, наконец, практику в «Маяке», владельцем которого он непосредственно и являлся. Но жаждал он изобретать, с самого раннего детства интересуясь внутренностью вещей, их устройством; он часто перекраивал свои игрушки, ломал и снова склеивал пластинки, зарисовывал неведомые устройства, пока старшая сестра в красном шелке и с игривой лентой в эбеновых волосах не унималась за роялем. Затем мальчик заинтересовался животной материей и стал препарировать земноводных, затем кого покрупней, и как можно более тщательно, несмотря на крики и сопротивление животных. Мальчик вырос в атмосфере возвышенного аристократизма и перчаточной чопорности; особняк его семьи был словно вырезан из старинного фильма: внутри была исполинская двухъярусная библиотека (отец его Эрнесто был доктором медицины, и ребенок читал именно те книги, которые ему посчастливится достать с полки, до которой он сумеет дотянуться), торжественный обеденный зал с камином и канделябрами, кухня, три спальни с пологами (спальня родителей с камином, комнаты Рубена и Лоры, находившиеся по соседству), гостиная с резной мебелью и портретами, зал для музицирования с роялем и отцовским сейфом, небольшой музей ценностей, ванные комнаты, швейная мастерская, комната прислуги, склад, а также кабинет Эрнесто. Родственники Рубена не имели понятия о его недетских увлечениях, но это сначала. Рубен при этом совершенно не испытывал ни угрызений совести, ни толики жалости к существам, с которыми обходился как хладнокровный хирург, и получал истинное удовольствие от зарисовок частей их тела. Он умел тщательно заметать следы, проводя опыты в просторном деревянном амбаре, но однажды выдал себя. Отец был зол. Семья Викториано владела многими акрами земли, имела прислугу и работников из числа крестьян, едва сводивших концы с концами.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Семья оставила ему огромные капиталы, он жил безбедно, ездил на «Мерседесе», но до сих пор любил прогуливаться пешком до клиники, и если ему была бы нужна машина – то чаще всего только до городского выхолощенного стекла высоток. Благо клиника стояла в свежем пригороде, обнесенная частоколом хвойного леса, под сурдинку переговариваясь с малочисленными соседними поселениями, опрокидывая немые крики теннисными мячиками в прозрачную стену силового поля: его изобретение, «Призрак Обнимающей Воли». А он жил неподалеку в коттедже, буквально в восьми милях от своего рабочего стола. Мужчина снял прямоугольные очки, положил их на стол и сверкнул дорогой зажигалкой: никак не хотел отвыкать от привычки курить в кабинете, чего терпеть не могли его приближенные (при этом, разумеется, помалкивая: о властности «магната психиатрии» ходили легенды).

Лесли обедал, не желая знать, о чем сейчас думает его мучитель. Что-то в поведении доктора очень пугало, и страху нашлось название – величественность. Это был не человек, а, скорее, высшее существо, до которого дотронуться взглядом – значит обжечься. Все манипуляции психиатра в магическом сознании парня были ритуалами шамана, целителя или духовника. Отрывки из прочитанных в больничной библиотеке книг копошились веточками мицелия в голове, и Лесли более всего стеснялся признаться, что в действительности такими крохами смыслит. «Экстрапирамидная курабельная апраксия с антероградным патоморфозом паралогии», – здесь ничего! Но вообще это не так важно, важнее страх, который внушал этот взгляд: оценивающий, дурманящий и притягивающий, не терпящий сопротивления. В какой-то момент Лесли перестал удивляться тому, что не доверяет главврачу.

Лесли сначала не понимал, почему за его случай взялся именно главный врач: помимо Викториано, в клинике было двое званых и чинных университетских последователей доктора психиатрии, двенадцать штатных психиатров и четырнадцать медсестер, а санитаров и того больше. Почему бы не делегировать его кому-то еще? Товарищи по цеху однажды даже собрали консилиум в присутствии пациента («пациент должен знать обо всем, что для него хотят сделать врачи во имя общей цели»), где долго обсуждали «сложный случай мистера Уизерса», наперебой уговаривая Викториано «взяться ради бога лично», иначе «мы сами здесь чокнемся, а нам еще сдавать отчетности, которые вы затребовали не позже четверга». Лекарства не подходили, двигательное возбуждение почти не регулировалось, и парня сочли неизлечимым, но Викториано всегда говорил: к любому случаю всегда найдется ключ. И он нашелся. Только Рубену было под силу подобрать лекарства навсегда и отрегулировать нестабильное состояние и поведение пациента средствами «интуитивного сна» или гипносинтеза – нововведения прославленного медика, которому было посвящено уж никак не менее пятнадцати статей, написанных рукой автора этой методики. Статьи были объемными, их хорошо приняли в научном сообществе, шутка ли: Рубен был одним из тех студентов медицинского университета Кримсон-сити, которые получали президентские стипендии за свои исследования. Старательная учеба приносила свои плоды: клиника и клиницист, признание и народная молва, и, хоть клиника Рубена и не была самой крупной в штате и даже в городе, с ней считались, в нее поступали пациенты, пусть и не все желающие, но, по крайней мере, жалоб не поступало.

«Пациент Уизерс, Лесли поступил три года назад, двадцать девятого ноября две тысячи десятого года, пол мужской, возраст двадцать пять лет, в анамнезе галлюцинации, бред преследования и травмы головы. Крайне беспокоен, аутичен, страдает сенсорными перегрузками, с другими пациентами не контактирует, временами забивается в угол и громко кричит, покачивается, демонстрирует психомоторное возбуждение. Друзей нет, родители клинически не отягощены, но, по словам пациента, жестоко обращались с ним. Диагнозы – кататоническая шизофрения, задержка психического развития и недифференцированное расстройство аутистического спектра». Все эти строки Лесли знал наизусть; пациентам, несмотря на общую строгость правил, доверяли смотреть в собственные карты, перечитывать их, мол, повышается осознание собственного положения. «Сознание прежде всего», – висит над раздачей в обеденном зале. Это был бордового цвета плакат, больше похожий на растяжку. На столе, кроме, непосредственно, еды только металлическая ложка и белая кружевная салфетка. Холодные белые стены, холодные белые окна, холодные белые санитары. Почему этот цвет считается цветом чистоты? Осознанность тоже белая?

Лесли положил в рот последний кусочек, не почувствовав вкуса, вытер руки свернутым в рулон махровым полотенцем, пахнущим мятой (Викториано любил Японию), и вышел из-за стола. В столовой осталось человек пять, но цербера приставили только к нему: «особый случай». Джилл нетерпеливо ждала его, беспрестанно проверяя состояние своих ногтей или пялясь в окно на цветущий сад. Лесли тяготило такое повышенное внимание: больше всего ему хотелось вернуться в свою палату, спрятаться под одеяло и помирать со стыда. Об этом он доктору не говорил, сам не имея понятия о природе своего состояния. Стыд появлялся всякий раз после приема, будто происходит что-то неправильное, и поэтому не хотелось туда идти. Но цербер не дремлет, бескомпромиссно хватает за руку и ведет в комнату пыток. Вообще медсестер чуть ли не круглосуточно приставили к Мейсону, Яну Левандовскому и еще к каким-то из левого крыла, так что не он один, так?

Столовая была одна на оба крыла: правое и левое. Комната пыток находилась в самом сердце клиники, на втором этаже. Палата Лесли располагалась в правом крыле на третьем этаже, в конце коридора, на самом углу здания: с сотню китайских босых шажков от входа на этаж. Признак ли его «особенности» такое расположение, или просто совпадение – этого пациент не знал. Окна выходили на рощу, в палате он был один. Путь до палаты был устлан персидским ковром с причудливым рисунком, но остальные части коридора голые, подобия дверей колбовидными арками выпячивались из белых стен. Шумоизоляция была выполнена мастерски: почти никого не было слышно, а если приоткрыть широкое двустворчатое окно – в комнату навязчиво врывался поток уличных звуков и запахов. Пихта, сосна, опрыскиваемый газон, бархатные пионы, рододендроны, розы и астры в саду, тоненький звон силового поля под окнами (прыгать бесполезно), дразнящее посвистывание лесных пичуг, отдаленное постукивание дятла и слабый гул трассы, чистота и порядок. Был май и окно можно было распахнуть, не боясь продрогнуть. Лесли сделал это, и повалился на кровать, как мечтал, с головой завернувшись в свежее одеяло цвета первого снега, действительно пахнущее чем-то морозным, но все-таки достаточно теплое. Рай? Довольно неплохо, но это ощущение замкнутости, с которым Викториано не удалось полностью покончить благодаря видимой свободе, все равно висело в воздухе. Белый кирпич, теплый, как согретая солнцем голова, как осознанность, как белки глаз и едва кожно-шуршащий, если провести пальцем, пергамент руки альбиноса. Хотелось просто лежать и ни о чем не думать, смотреть в потолок, чем альбинос обычно и занимался между попытками что-то прочесть, хождением по клинике от туалета до палаты и во двор, и, разумеется, в кабинет своего доктора. Иногда казалось, что сэр Викториано может помочь, что он неплохой человек, но страх оставался, был иррационален, как сломанный каким-то стариком рододендрон.

Викториано налил себе виски на донышко. Зазвонил мобильник.

– Алло, Марш? Так? Через полчаса будешь? Да, я отправил последние данные. Думаю, сообщество оценит мой проект. А как же? Ты что, совсем сбрендил? Я не поеду! И не уговаривай: ты меня знаешь. Я работаю, и тебе бы не мешало! Ладно, жду. Достал из закромов «Джек Дэниелс», ты уж точно не откажешься.

Рубен положил трубку, встал, снял рубиновый пиджак, повесил его на кресло, добрался до кушетки и прилег. Визит университетского друга заставил его врасплох: Грегори Марш любил выпить, кутнуть, и постоянно зазывал его в рестораны знакомиться с женщинами. «Пора бы тебе обзавестись подружкой, старик!» – ехидничал он. – «А то я уже думаю, что ты... Ну, ты понял!» Рубен обычно пытался отвесить товарищу ментальный подзатыльник за такие подозрения, но тот ловко увиливал и продолжал хихикать и подтрунивать, что разрешалось во всей Вселенной только бывшему университетскому товарищу; в конце концов, нужно иногда быть немного проще. Марш будто прочитал его недавние мысли об одиночестве (вовсе не тяготящие, но немного напрягающие с социальной точки зрения) и намылился в гости, когда Рубену хотелось больше всего на свете полежать и подремать с сигаретой, как он любил после сеансов с пациентами. Подопечных у него было трое: Мейсон, Левандовский и Уизерс. Остальные были на попечении коллег. Мейсон страдал биполярным аффективным расстройством, Левандовский – параноидной шизофренией, а Уизерс был кататоником. Мейсону было тридцать шесть, Левандовскому – сорок пять, а Уизерсу двадцать пять. Последний был самым молодым его клиентом. И самым хлопотным.

Викториано, путем хитросплетений собственной мысли, выдумал свой метод работы с подсознанием – «интуитивный сон». Во время этой короткой процедуры выползали мириады, сонмы разноплановых калейдоскопичных образов и воспоминаний из подсознания, нервными импульсами расходились, как корневище, по телу, собирались воедино и превращались в сложную структуру сознания, располагающуюся в точке на затылке больного (как они сами описывали свои ощущения). Это был некий временной механизм, который в анахронистическом порядке вызывал воспоминания, а затем синтезировал их из подсознания в единое целое: прошлое приплюсовывалось к нарастающему, наслаивающемуся будущему в моменте настоящего. Касание запястья и подушечек пальцев – способ отправить конкретный импульс, выдох – облегчение состояния и возвращение в настоящий момент, миг сопротивления миру. Целостность, время и сознательность – залог успешного лечения, и всегда им был, на всем протяжении существования психиатрии. Разве что, время добавилось, но ведь именно время является организующим поток переживаний фактором, и именно континуальность времени, его способность к самовыстраиванию и саморегуляции были причинами включения аспекта в лечебную систему с теоретической стороны. Викториано затушил сигарету, тяжело вздохнул (заметив, что сегодня сделал это много раз: работа такая), и закрыл глаза, как вдруг, сквозь пелену дремоты, снова затрезвонил телефон.

– Марш, второй поворот направо после заправки!

Грегори Марш, полный лысоватый мужчина сорока шести лет, огладил бороду и ступил на порог «Маяка». На ресепшене стояла стройная леди в шапочке с убранными в хвост каштановми волосами, встречающая гостей; она объяснила мужчине куда идти, улыбнулась и пожелала хорошего дня. Главная медсестра? Но у нее же должен быть свой кабинет? Повесили дополнительные обязанности, видимо, да? Да, надо поговорить с Рубеном насчет придирчивости и требовательности. В холле пахло кофе и стиранным бельем. Марша не стали обыскивать, но перед тем, как впустить в нутро больницы, доложили главному врачу о госте.

– Рубен! Сколько лет! Помню, как ты давал списать, будто это было вчера! – пробасил гость. Викториано пожал его потную руку. – Разрешишь расположиться?

– Разумеется, садись. Какие новости из НИИ?

– Они считают твой проект грандиозным! – Марш щедро плеснул в стакан. – Я тебе удивляюсь: ты переполошил все научное сообщество! Хотя что удивляться: ты всегда был выдающимся студентом! Помнишь, как ректор тебя награждал?

– Я сейчас больше занят пациентами…

– А твой метод? Действует? – Марш глотнул виски.

– Да, думаю, что да. Совет все утвердил? Мне выделят деньги? – Викториано выказал некоторые нотки волнения.

– Да, старик, грант почти готов! Тебе нужно только дождаться окончательного вердикта этической комиссии, а потом определиться, где ты будешь все это сооружать, кого нанимать, где брать технику, только… Послушай, как тебе только это все в голову приходит?! Как ты это назвал?

– Пока не определился, но что-то вроде «механизма синтеза сознаний», – отмахнулся психиатр.

– И все-таки ты физик, а не лирик: название поизящнее не мог придумать? – хихикнул мужчина. – Главная идея? – сразу же бросил, словно отбил невидимый удар, Марш.

– Мне необходимо на практике понять, как работает моя система выведения воспоминаний и образов из подсознания в единое информационное кольцо. Я хочу проникнуть в саму суть расщепленной психики, увидеть, что происходит там воочию, своими глазами. Надеюсь, мне дадут толковых технических помощников? Мои чертежи не из простых. – Викториано скептически поднял бровь.

– За этим дело не станет: отличных технарей, конечно, днем с огнем, но я думаю, что они подберут. Ну или проведи кастинг сам, раз ты руководитель: все-таки такой масштаб, люди нужны ответственные, смелые! Знаешь, лучше всего где-то в лесу, вдали от людского шума… У тебя есть вафли? – неожиданно сменил тему Грегори.

– Виски с вафлями? – Викториано хмыкнул.

– Ну ты же знаешь: вафли – моя слабость.

– Сходи лучше нам за кофе. Татьяна покажет.

Лесли было спокойно всякий раз, когда он высыпался после сеанса в своей постели, несмотря на то, что день уже клонился к вечеру, и солнце, на исходе своих сил, бросало на нестройные, разлапистые ветви сосен и ароматных пихт эквилибристику мягкого и плотного вечернего света. Косые тени, чертя замысловатые линии, распластались по газону, в них запутывался и барахтался аромат пионов. Сложно было доверять кому-либо с человеческими чертами, просто хотелось изо дня в день смотреть на эту непреходящесть, повторяемость, одновременно тяготясь ею. Лесли опустил ноги на ковер: мягко. И почему он в палате один? Такая важная птица? У хлопковых со шрамами соседей было, конечно, максимум по три кровати, все ходили строем, иногда с сопровождением, но обычно сами по себе. Одно из правил больницы заключалось в том, чтобы избегать кучности, броуновского движения и столпотворений, давать пациентам больше простора – но это ли является причиной его уединенного положения? Обычно эта мысль приходила к нему во время прогулки. Территория больницы была, конечно, замкнутой высоким забором, но пациенты, читая потрепанные книги, играя в надоевшие шашки, раскладывая незамысловатые пасьянсы, разгадывая кроссворды и прихлебывая кофе из пластиковых стаканчиков, знали, что за ней большой, недружелюбный и даже враждебный мир, заполоненный толпами, толпами, толпами. Только здесь им помогут, позаботятся о их поврежденном рассудке, здесь их обитель земная, здесь их Обетованная земля; здесь расколотое склеивают, здесь пластиково складывается мозаика их жизни белым холодом сознания по затянувшемуся шву повседневной суеты. Клиника не зря носит свое название: свет маяка, притягивающий запоздалые, едва ли не осевшие на мель корабли. Хорошо, что хоть не те, которые в Средневековье называли «кораблями дураков».

Среди пациентов были как взрослые, так и молодежь, возраст народонаселения варьировался от восемнадцати до семидесяти лет; были и дородные лысеющие мужчины с брюшком, навязчивыми идеями и бессонницей, когда-то носившие фраки и вхожие в театральные сообщества, и молоденькие звонкие леди с депрессиями, фобиями и эмоциональными расстройствами, протестно слушающие плеер и по-детски покачивающие балетными ножками; были невротичные клерки и свихнувшиеся от переутомления студенты, среди которых частенько попадались разномастные шизофреники; музыканты, художники, офисные работники с манией преследования и шизоаффективными расстройствами, отягощенные и не отягощенные генетически (но больше, конечно, те, кому болезнь передалась по наследству), депрессивные домохозяйки, усыпанные порезами от кухонных ножей, молодые люди и девушки с биполярным аффектом или наркоманы, совершившие мелкие преступления, но направленные на лечение в «Маяк» как в самую что ни на есть гуманную клинику для того, чтобы «подумать над своим поведением и поработать над ошибками», конфликтные скандалисты и убийственные тихони с расстройствами личности, и кряжистые старики с деменцией. Лесли не считал, сколько было народу, но вечером в сад обычно выходило больше половины. Специализации у клиники не было, отделения были смешанными, внештатные ситуации редкими, а дисциплина железной. Викториано лично распорядился, чтобы пациенты (те, кто мог и желал читать) развивались в области медицины и знакомились с трудами Эмиля Крепелина и Ойгена Блейлера, и, хотя и не выносил Фройда, занял его трудами целую полку: в конце концов, тоже история.

Хозяин клиники любил книги, поэтому библиотека «Маяка» была очень большой и разноплановой, на зависть конкурентам, а пациентам – на развлечение. Основная масса литературы (как медицинской, так и художественной и даже философской) была на английском языке, но попадались книги на немецком, французском, итальянском, и даже на некоторых славянских языках. Сухощавые и толстые, с закладками и без, исписанные карандашом и совершенно новые, только из магазина. Сам Викториано знал английский, немецкий, французский и итальянский еще в бытность молодым врачом в ординатуре, но больше изучать языки не хотел. Он был англоговорящим, итальянского происхождения (о чем свидетельствовала фамилия, идущая от Витторио или Викторио), с иудейским именем и арийской внешностью, которая в различные моменты жизни казалась ему то притягательной для других, то нет; голову пересекал гигантский шрам от ожога, на почти ровные две половины разрезающий высокий лоб. Лесли же был щуплым голубоглазым альбиносом; родителей своих он хорошо помнил, помнил, что его били по голове, запирали в чулане и морили голодом.

Парень решился на то, чтобы выйти на улицу, соскочил с кровати, надел тапочки, ватой облепившие тотчас же его ноги, пересек коридор, в конце которого его поймала Джилл, спросив, куда он торопится. Лесли ответил, что хочет в сад, и девушка позволила туда пойти. В холле он наткнулся на Марша, стоящего у кофейного автомата, отскочил, побежал к выходу, чтобы переодеть обувь. Грегори с интересом наблюдал за ним.

– А что это за забавный парнишка-альбинос лет двадцати мне встретился внизу, в холле? Чем болеет? Чуть не врезался в меня, я аж икнул – спросил Грегори у Викториано, когда поднялся к нему в кабинет.

– Это один из самых сложных пациентов в моей практике. Лесли Уизерс, кататоник и аутист. Я лично взял на себя ответственность за его лечение, – ответил психиатр, отхлебнув кофе.

– А сколько у тебя сейчас «личных» пациентов?

– Трое, но он – уникальный экземпляр. Отец похож на социопата, стигматизирует своего сына и страдает полной махровостью в плане психологии, и уж тем более психиатрии, хладнокровен и жесток. Лесли видит очень необычные галлюцинации, но мало рассказывает мне. Он вообще мне не доверяет. Я могу достучаться до него только через его рисунки. Мне кажется, что он во время своих приступов призывает кого-то из потустороннего мира. Он кричит, что хочет домой, туда, откуда не возвращаются. Ты знаешь, – деловито и слегка напыщенно продолжал Рубен, – Что в эту мистику я не верю. Я – человек науки. Но иногда создается странное ощущение, что он и правда видит то, что его преследует. И мне,

мне

становится не по себе. И именно поэтому я хочу подключить его к исследованию.

– В качестве медиума? – усмехнулся Марш.

– В качестве проводника, – ответил его собеседник.

– Проводника? Что ты имеешь в виду? – удивился гость.

– У меня есть предположение, что Уизерс может показать мне больше, чем я надеюсь увидеть.

– Ты говоришь загадками! Ты хочешь… Использовать его в качестве подопытного кролика? А это не навредит ему? Ты уверен, что тебе разрешат тестировать все на собственных пациентах? Лично я – нет. Тебе ведь позвонят из совета? И что ты надеешься услышать?

– Слишком много вопросов, Марш, держи язык за зубами. Я знаю, чего я хочу добиться: он совершенно точно будет участвовать в моем эксперименте по объединению сознаний в огромный и насыщенный воспоминаниями мир. Он станет его венцом. Его способности нетривиальны, редкое богатство образов, тонкое чувство… Произведение искусства, не разгаданное мною до сих пор. Ну и дурачок немного. А ты знаешь, как я отношусь к загадкам, – подытожил Рубен, поставив стаканчик с темной жидкостью на стол, отвернувшись от собеседника и подойдя к окну. Марш было замешкался и засуетился, но увидел, как его университетский друг распахнул окно, и в задымленную комнату хлынула вечерняя прохлада.

– А ты опять куришь, весь кабинет прокурил, – сменил тему Грегори, шутливо-недовольно помахивая рукой возле носа. – Слушай, могу я пообщаться с ним? Ты меня заинтриговал. Я же тоже веду практику, мне как специалисту интересно.

– Иди, он сейчас на улице. Совладаешь с ним? Уверен, он тебе и слова не скажет, – хмыкнул Рубен, поправляя портьеру.

– У меня своя мет

о

да, Викториано. Поладим.

Лесли сидел на скамейке возле пышного пионового куста. Неподалеку играли в шашки два престарелых английских джентльмена в одинаковом хлопковом одеянии, изредка перебрасываясь бранью. На подоконнике первого этажа сидела остроносая веснушчатая Аманда с плеером в ушах, пышная копна черных волос ее едва развевалась на слабом ветру. Женщины неподалеку обсуждали обед. Надрывалась птица, предвещая долгий вечер поздней весны. Лесли держал в руках книгу сказок, открытую на сорок восьмой странице. «Гензель и Гретель» – красовались извилистые буквы, выведенные на манер средневекового германского готического шрифта. Парень любил это место: уединенное, скрытое от любопытных. Грегори Марш едва слышно приблизился к нему, дружелюбно заглянул ему за плечо. Лесли дернулся, захлопнул книгу и удивленно воззрился на мужчину.

– Привет любителям литературы! Что читаешь?

– Сэр, кто вы?

– Меня зовут мистер Марш, но ты можешь называть меня просто Грегори. Я проезжал мимо, остановился недалеко: больно живописные здесь места! Я люблю рыбачить, и местное озеро как нельзя лучше для этого подходит! А ты любишь рыбачить?

– Вы доктор, да? – Лесли едва ощутимо напрягся.

– И ничего-то от тебя не скрыть! Ты прав, я – доктор, но пообщаться хочу совсем не по этой причине. – Грегори подсел к Уизерсу, искренне улыбнулся ему. Тот не сдвинулся с места, только сильнее сжал книгу в пальцах и избегал смотреть на неожиданного собеседника. Птица умолкла. – Ты знаешь, я очень любил в детстве эту сказку. Двое детей бесстрашно бредут по лесу в дом коварной старой колдуньи, оставляя след из хлебных крошек… Ты только начал читать?

– Я уже ее читал, сейчас читаю снова. Сэр, могу я задать вам вопрос?

– Конечно, можешь! Я весь твой на полчаса, – радушно пробасил психиатр.

– Почему людям бывает стыдно?

– Вопрос интересный, – с позой и интонацией хорошего рассказчика начал Марш. – Люди, бывает, ошибаются, делают то, о чем потом жалеют, или стыдятся своих секретов… Почему же ты не спросил своего доктора? Я уверен, он лучше тебе расскажет. Как его зовут? Могу я с ним поговорить?

– Нет! – ни с того ни с сего вскрикнул парень. – Я его не люблю. Он пугает меня, делает со мной какие-то странные вещи, от которых я сам не свой.

– И что же это за вещи? – с нескрываемым любопытством спросил Марш.

– Он хочет поговорить с тем, кто меня преследует. «Сознание прежде всего». Но тот, кто со мной, из другого мира, с ним не так надо разговаривать! Он злится, когда сэр Викториано пытается поговорить с ним! И обещает убить меня, если я расскажу! А еще я вижу... то, что будет потом... – на одном дыхании выпалил Лесли, тут же засмущавшись от своего пыла и сжав губы в полоску.

– Знаешь, а твой доктор – неплохой человек. Он не желает тебе зла. Каждый доктор дает клятву Гиппократу, которая знаешь, как звучит? «Не навреди», – мягким голосом продолжал мужчина. – Я более чем уверен, что этот, который из другого мира, всего-навсего трус, он боится, что ты станешь спокойнее и рассудительнее, и избавишься от него. Это он зависит от тебя, а не ты от него. Понимаешь?

Лесли рассматривал свои белые ботиночки со сколом на боку. Его всегда учили отвечать, когда спрашивает взрослый, но он чувствовал, что этот взрослый какой-то странный, не такой, как другие; он не заставлял парня отвечать, не нависал над ним, как отец, и не буровил хищным взглядом, как Викториано. Он был… добрый. Или казался таким.

– Сэр, а почему за мной ходит эта медсестра Джилл? Почему у меня «особый случай?» Я плохой?

– Я уверен, что ты хороший парнишка, просто ты болеешь. Вот у людей бывает насморк или расстройство желудка, но они от этого не становятся плохими, так? А быть не таким, как другие, довольно интересно. Вот я, я всегда был оболтусом (хотя вообще-то у меня красный диплом, я крайне удачлив, знаешь ли), завел жену и детей, играю в покер и бильярд, рыбачу, купил подержанный «форд», да таких, как я, тысячи тысяч, если не миллионы. И твой доктор не считает тебя плохим тоже, и никто не считает, ты боишься абсолютно зря, – Грегори почесал бороду, подумав, что ему стоит поговорить со своим университетским другом серьезно. – Ты ему очень важен, парень, запомни это. Он хочет тебе помочь.

Лесли ничего не ответил, начав еще пристальнее вглядываться в свои ботинки. Марш встал со скамьи, попрощался, и вернулся в кабинет главного врача. Птица снова начала петь, а Лесли с облегчением вздохнул. Грегори вошел в кабинет, когда Викториано потирал виски, сидя на кушетке.

– Я знаю, что ты нелюдим, бываешь редкостным занудой, у тебя тяжелый характер, но ты с ним и правда чересчур строг. – начал Марш. – Он тебе не доверяет потому, что ты избрал не тот подход. Тебе стоит побыть ему отцом и другом, говорить с ним на одном языке, а не повторять формулы из учебника. Не будь формалистом, ты же ученый!

– Обойдусь и без твоих советов, – огрызнулся Викториано.

– Дело твое, конечно, – усмехнулся гость. – Но тебе нужно его доверие, я знаю. Твой метод, конечно, славный, он работает, но будь человеком в первую очередь.

Они еще немного поболтали, вспомнили университетские годы, и гость собирался было отчалить, но тут загудел стационарный телефон.

– Алло, да, это главный врач «Маяка». Да-да, я готов услышать ваш вердикт. Что?! Да как вы… – Викториано в ярости бросил трубку, выругался.

– Что такое? Кто звонил? – забеспокоился Марш.

– Звонили из комиссии. Они отказали в выделении гранта.

II. Предостережение

Страсть – совокупность двух систем,

Откровение двух грехов,

Миллионы микросхем синтезируют боль!

(Roman Rain – Магистр Страстей)

В последующие несколько дней Викториано раздумывал до головной боли, сидя в дыму как на поле боя. Ему отказано. Этическая комиссия, чтоб ее! Они посчитали аморальным его эксперимент! Они не понимают, насколько его открытие может перевернуть мир! Давно пора перестать проводить испытания на животных, необходимо переходить сразу на людей: зачем посредник? Совершенно никакого уважения к науке! Более того, Рубен звонил им повторно на следующий день с вымученными извинениями за то, что бросил трубку и не дослушал, и ему объявили, что если он займется этими «бесчеловечными опытами», его исключат из научного сообщества и объявят парией! Это потрясение пригвоздило его к кушетке надолго. Он не мог заснуть, перебирал варианты дальнейших действий, продумывал план мести – и все измышления были бесплодной тратой энергии и сил.

У Рубена уже были чертежи машины, объединяющей сознания, и оставалось только реализовать ее технически. Она будет не просто машиной, она будет символом ratio и достижений человечества, выглядящей как гигантский мозг (в образном мышлении доктору было не занимать, несмотря на кажущийся полный материализм), включая и спинной. Во-первых, ему необходимо несколько ванн с особой жидкостью-проводником, которую он разработал сам; в ванны он поместит подопытных, погруженных в его интуитивный сон – особый вид гипноза; хотя у врача были некоторые сомнения в том, как именно обездвижить подопытных и ввести их в трансовое состояние, благодаря которому они не смогут двигаться в этом мире, а станут жить в объединенном информационном кольце. Во-вторых, нужен технический «скелет» с сильными источниками электричества: мозг человека устроен так, что огромную роль в нем играют электрические импульсы, передающие информацию. В-третьих, нужно очень много железа и более пластичных материалов для сложнейших механизмов, родившихся в голове создателя. Механизмы должны помочь передать импульсы, в которых зашифрованы воспоминания и образы, в главный компьютер, находящийся на вершине и изображающий, собственно, оба полушария. Нужны мониторы для контроля за мозговой активностью испытуемых. Но можно ли вывести на экран то, где они будут находиться? Как это увидеть и зафиксировать?

Наука здесь мешалась с мистикой: Викториано нужно было покорить время и открыть портал в иное измерение, где все привычные законы физики не работают, и где он сам может руководить устройством мира и поворачивать все вспять, когда ему вздумается, поэтому его механизм будет практически той самой, пресловутой машиной времени. Чересчур амбициозно? Викториано хмыкнул. Он всегда хотел встать на место бога и отстроить мир заново: больно не нравилась ему действительность. Фальшь, праздность, глупость, дешевизна, голод, войны и смерть. Ему претила сама природа человека: ограниченность разума, невозможность выйти за пределы собственного тела. Нет, он не был озабочен судьбами людей и вовсе не был гуманистом, ему хотелось использовать все, выжать все из человеческого тела ради покорения времени и прояснения сущности сознания. Он хотел зреть, а не видеть. Человек слаб, а его механизм всесилен; тело бренно и разложимо, а сознание – это целостная, нерассекаемая сеть, завязанная на электричестве, вырабатываемом мозгом. Одновременно оно – точка, в которой – средоточие всех потоков времени, граница между этим миром и миром иным. Вот куда хотел заглянуть психиатр – в мир, где привычное переворачивается, ситуация имеет сразу несколько финалов, а дух преодолевает пространство, схлопывая его в символе, скрывающем в себе суть психики, все ее возможности и неограниченные поля мысли, материализующей все, что только можно пожелать. Поэтому с телом нужно было делать все, чтобы добиться результата: раз мы не можем выйти из него – стоит воспользоваться на максимум тем, что дала природа.

Однажды Рубен, рассматривая в библиотеке своего отца одну культурологическую книгу, спросил Эрнесто о символе, который особенно привлек его внимание лаконичностью и еще чем-то неуловимым, что нельзя было сформулировать: два незавершенных треугольника, пересекаемые перпендикулярной линией. Отец ответил, что это древняя руна, означающая всемогущество. С тех пор мальчик изображал ее везде, особенно в собственном блокноте, куда старательно зарисовывал нервную систему свиньи. Сестра его Лора однажды чуть было не застукала мальчика за странным занятием, желая лишь позвать его к ужину и заподозрив неладное, ведь брата нигде не было, но он молниеносно все спрятал и предложил ей поиграть в жмурки. Она, хрупкая, как хрусталь, и стройная, как деревце, была лучезарно-прекрасной нимфой из грез, неземным, божественным и одновременно демоническим созданием в своем платье цвета алого заката – оттенок, который потом преследовал уже взрослого и состоявшегося владельца психиатрической больницы. Она будто искупалась в крови, волосы ее цвета бездны манко скользили волнами по плечам и спине, и так хотелось до них дотронуться, коснуться хоть кончиком пальца, словно эфемерность их заставляла то и дело желать вечного присутствия рядом. Лора согласилась, Рубен завязал ей глаза, попросил покрутиться, отбежал и начал хлопать в ладоши. «Братец мой серебряный, где ты?» – шутливо вопрошала девушка, наугад ступая по земле, усыпанной соломой. Пока Лора размахивала руками в воздухе, Рубен спрятал свиной труп, прикрыл соломой, добежал до сестры, чуть не наткнувшись на нее, обошел, понесся к дому с хлопками, и радостная девушка резво припустила за ним, из озорства приспустив повязку. Брат поддался, дав сестре себя поймать, смех ее зазвенел колокольчиком, она сняла повязку и заключила его в объятия, тот ответил взаимностью. Вороны с громким карканьем взлетали клочьями с запаленной земли, словно предвещая беду. Кто же знал, что через неделю Лора умрет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Викториано обнаружил, что прикусил губу до крови, почувствовав металлический вкус во рту. Плохие воспоминания… Он сел на кушетке. В кабинет нестройно постучали.

– Доктор Викториано, к вам пациент! – приглушенный дверью голосок Джилл. Да, как он мог забыть! Дополнительное занятие с Уизерсом. Психиатр посмотрел на часы: ровно четыре. Верно, сестра никогда не опаздывает. Он поднялся, открыл дверь и впустил Лесли. Тот умоляюще оглянулся на медсестру, но зашел, подталкиваемый ею, и за ним закрыли. Джилл ушла, и они остались вдвоем. Рубен сел в свое кресло и положил ладони на стол, а пациент плюхнулся на противоположное.

– Здравствуй, Лесли. Ты хорошо спал? Сегодня я бы хотел дать тебе одно задание, но ты должен будешь для его выполнения сесть за стол напротив меня. Ты не против?

– Нет, я не против. Спал хорошо. – тихо ответил Лесли, и пододвинулся. Главврач придвинул к нему пустой лист бумаги и маркеры.

– Ты знаешь, как начертить карту? – спросил психиатр.

– Да, сэр, я… представляю. Мне нужно будет нарисовать карту?

– Верно. Нарисуй мне карту своих желаний. – Уизерс вопросительно взглянул на доктора, и тому пришлось пояснять. – Изобрази, пожалуйста, местность: где лес, где степь, где пустыню (как хочешь), отметь на карте точки и подпиши их название одним словом или парой слов. Степь – это то, чего ты хочешь сейчас и можешь получить, пустыня – это то, чего ты всегда хотел, но полагаешь, что не получишь, а лес – что-то тайное, о чем ты боишься говорить. Можешь не называть то, что не хотел бы. После того, как ты закончишь, мы обсудим. Приступай, у тебя сорок минут.

Лесли принялся рисовать. Викториано внимательно наблюдал за ним. Он всегда давал на выполнение задания ограниченное количество времени, но с Уизерсом он мог просидеть даже два с половиной часа.

– Не смотрите на меня так. Мне страшно.

Рубен очнулся и сощурил на пациента глаза. Последний ни разу не говорил столь утвердительно и без умоляющих ноток в голосе. В нем проявляется упрямство? В последнее время он ведет себя странно, не так, как обычно. Может, извлечь из этого пользу?

– А как я на тебя смотрю? – спросил доктор. Лесли сразу потупил взор, замолчал, сглотнул и продолжил рисовать, будто и не было никакого вопроса. Викториано не стал дальше настаивать и вновь принялся молча изучать пациента.

Прошло некоторое время. У Рубена немного затекла спина, но он продолжал наблюдать. Наконец, Лесли закончил рисунок, и как можно скорее отодвинулся назад. Рубен взял листочек. На нем была изображена поверхность с неровными краями, кривовато разделенная на три неравные части: пустыня и степь желтого и рыжего цвета соответственно делили половину листа меж собою, а ярко-зеленый лес занимал вторую половину целиком; в пустыне было шесть точек, в степи – две, а в лесу – всего одна. В пустыне первая точка была подписана «Выйти сейчас», вторая – «Отец на небе», третья – «Церковь», четвертая – «Летать», пятая – «Спокойствие», а шестая – «Друг». В степи первая точка называлась «Игра», а вторая – «Нарисовать себя снова». А в лесу была точка, подписанная словом «Нет».

– Я смотрю, у тебя всего одно тайное желание. Хорошо, нет так нет. А вот «нарисовать себя снова» в степи меня заинтриговало. Мы же рисовали тебя, так? Хочешь еще раз?

Лесли закивал. Тогда Рубен дал ему еще один чистый лист. Парень изобразил на нем чудно́е существо: оно было будто в рваном плаще, расщепленном на фиолетовые, зеленые и синие части, подобие рук напоминало садовые грабли, на голове было что-то вроде антенны, но доктору бросилась в глаза одна неожиданная деталь: у существа не было рта, оно было немым. Немо немой, господин N. Значит ли это, что пациент не просто не хочет говорить, а запрещает себе? Помнится, когда-то Лесли рисовал себя с закрытым ртом в закрытой позе, но рот-таки был, а сейчас его нет.

– Почему у твоего изображения отсутствует рот? Оно боится что-то произнести? Не может? Почему оно молчит? – задал Викториано несколько вопросов сразу.

– Оно молчит потому, что ему страшно. Оно одно, вокруг ничего, и оно постоянно падает, падает вниз… – стал быстро-быстро произносить пациент тихим голосом. – Оно хочет, чтобы ему помогли, но не знает, кому рассказать. Что-то страшное, страшное… – на глазах Лесли выступили слезы, он шмыгнул носом, а уже через мгновение по его щеке потекла мокрая соленая струйка. – Я знаю, случится что-то плохое! Плохо! – вдруг выпалил парень и залился слезами. Рубен начал теребить пальцами подбородок. Это похоже на… предсказание? Но к кому это предсказание относится?

– Успокойся, здесь с тобой не случится ничего плохого, – произнес мужчина.

– Не просто со мной! И с вами! – выдавил из себя Лесли. Рубен напрягся: что это значит?

– Я – взрослый человек, и могу защитить себя, если это потребуется. Тебе не стоит беспокоиться за меня, – постарался как можно спокойнее сказать он. Но внутри у него внезапно разразилась буря, природы которой психиатр не понимал. К черту экстрасенсорику! Он – ученый, а не гадалка, а парень просто находится в неадекватном состоянии. Все можно объяснить с рациональной точки зрения. Но что-то подмывало расспросить, узнать подробнее, какое-то щемящее чувство овладело доктором. Уизерс продолжал плакать молча, изредка тихо всхлипывая, взгляд его был направлен вниз, уши горели.

– А как ты видишь это? То, что произойдет? Как это будет? – слегка повысил голос психиатр. Парень зарыдал еще громче, словно его прижали к земле. А вообще, это так и было: откуда взялось это глупое любопытство?

– Я… не могу сказать! Мне запрещено! – вскрикнул Лесли, и закрыл глаза ладонями. Из носа у него текло, он пытался вытереться, но только все размазывал. Что же, а он давно так не плакал. Словно то, что он долго в себе копил, вырвалось наружу вихрем смутной, но неистовой боли.

– Хорошо, давай немного придем в себя. Иди сюда.

Опять эта фраза прорезалась в уплотнившемся воздухе, как игла, пронзающая толстую кучковатую вязь. Но никто не двинул ни единой мышцей. Лесли не встал, а только съежился на своем «осознанном» кресле, обхватив ладонями голову. Костяшки пальцев его стали еще светлее и без того светлой кожи. Тогда Викториано встал сам и взял парня за плечо, пытаясь его поднять.

– Не трогайте меня! Отпустите! – взвыл Уизерс, и попытался вырваться. Викториано отпустил его.

– Я открою тебе дверь и выпущу, только не ори на всю больницу. – Рубен отпер дверь и предоставил дрожащего пациента Джилл, которая, хоть и навидалась всякого, была все же немного в прострации: обычно все выходили от главврача в управляемом состоянии.

– Джилл, последи за ним, он в сильном аффекте. При необходимости дай ему анксиолитик.

Медсестра увела Лесли, а Рубен в бессилии опустился на диванчик и закурил. Вот это новость: Уизерс, конечно, боялся его, возможно, ненавидел, но чтобы обращаться к его судьбе и предсказывать беду? Предвидение? Викториано махнул рукой перед лицом, словно отгоняя нежелательную мысль. Чушь. Но что помешало ему применить силу и успокоить пациента без его воли, как он это часто с ним проделывал? Словно Уизерс… прав? Но в чем? Что угрожало ему и «Маяку»? В голове было шумно, одно предположение сменяло другое: «Маяк» закроют? Его вышвырнут из научного сообщества? Его проект пропадет? Что еще?! В голове зашипели шероховатые телевизионные помехи. Но ведь ему никто так и не предоставил деньги на реализацию изобретения, величайшего, по мнению Рубена, за всю историю существования психиатрии, и мысль эта впилась тройкой острых когтей в его сердце. Викториано глубоко затянулся (чего не делал давно), выдохнул голубоватый дым, и решил действовать решительно. Десять его коллег через пятнадцать минут были в кабинете.

– Уважаемые коллеги! Я бы не отрывал вас от работы, будь это чем-то неважным. Мне отказали в предоставлении гранта, и мой проект под угрозой. Он будет валяться в столе, запылится, и весь мой труд пойдет прахом, если мы не найдем спонсоров. У кого есть предложения? – Рубен оглядел подчиненных. Те стояли с задумчивыми лицами, но вокруг висела мертвая тишина.

– А вы уверены, что вам отказано? Точно отказали? – спросил один из собравшихся.

– Уверен, Боб. Они мне все выложили прямым текстом, и вдобавок попытались угрожать! Моя карьера ученого катится в небытие! Предложите что-нибудь, или я всех поувольняю! – зло прошипел главврач. Подчиненные будто встрепенулись.

– Меценаты?

– Эти кретины откажут! – рявкнул Викториано.

– Бизнесмены? Политики?

– У них своих проблем по горло, и с ними нужно будет делиться результатами исследований на невыгодных условиях! – процедил главврач.

Потом прозвучала еще пара-тройка неэффективных предложений, и Викториано отпустил всех и махнул на коллег рукой, а те только рады были уйти: когда главврач рвет и мечет – лучше держаться от него подальше.

Рабочий день подходил к концу, Рубен засобирался домой. Когда он покинул свой кабинет и вышел в холл, в больнице было пусто, кроме… Татьяны. Она, главная медсестра «Маяка», стояла на ресепшене и обрабатывала ногти пилочкой. Мужчина поманил ее, и она, словно резко разбуженная, поправила очки и с большой готовностью поспешила за ним. Вместе они вышли из клиники и вместе же сели в машину и направились к дому. Общему? Не совсем. Они были только любовниками; Татьяна была некой отдушиной Викториано, и ему было неплохо рядом с ней, даже весьма спокойно.

Они ехали лесом по излюбленной тропе, вьющейся промеж сосен по-змеиному шкуркой цвета охры, усыпанной сосновыми иголками как кокосовой стружкой. Пара ехала молча, да и вообще редко обменивались парой слов; в Татьяне пылала страсть к мужчине, она постоянно получала с ним яркие оргазмы, он же был достаточно холоден и даже бывал очень жестким с ней в постели, но ей это безумно нравилось. Гений, ученый, известный врач, арийская внешность и властность командира СС... Это очень заводило тихую и стеснительную медсестру с затаенным в сердце медицинским фетишем. Именно поэтому она пошла в соответствующий вуз, желая удачно выйти замуж за врача, чтобы попробовать на себе инструменты, или от одного вида их молитвенно млеть, будто на паперти, или неистовствовать в экстазе с жаждой унижения, как Маргарита-Мария Алакок. Но она побаивалась разговоров по душам и выяснения того, что за отношения между ними: ну занимаются любовью – и ладно, хотя бы что-то.

В доме Викториано, едва сняв обувь, стиснул женщину в объятиях, втянул носом аромат ее духов и укусил за шею, вырвав первый тихий стон. Дом Рубена был двухэтажным, с одной-единственной спальней, гостиной, кухней, столовой, кабинетом с библиотекой, и подземным бункером, где все еще потихоньку зрели идеи и проводились опыты. Второй этаж поддерживался парой колонн дорического ордера, всюду стояли статуэтки греческих богинь, а на стенах сверкали глазами изображения немецких психиатров и поэтов, французских и испанских писателей, английских эмпириков. Рубен знал о вкусах Татьяны, и держал наготове хирургические инструменты, оставшиеся от отца.

Татьяна основала в своей душе личный культ Святого Сердца Иисуса и беатифицировала сама себя. Думаю, не стоит пояснять, кто был в сознании ее немилосердным Сыном Божьим и Антихристом в одном обличии. Они прошли не в спальню, а в бункер, спустились туда в полном молчании, а Татьяна уже предвкушала сладкие муки.

– Здравствуйте, мисс Гуттиэрез, вы сегодня что-то бледная. Готовы ли вы к процедурам? – произнес Викториано заготовленную реплику, с которой начиналась каждая сессия.

– Всегда готова, мой господин, – ответила женщина, которую уже пронзало возбуждение, и спина которой уже покрылась россыпью мурашек.

Татьяна улеглась на кушетку и стала расстегивать блузку, но Викториано неожиданно поспешил ей помочь, хищно набросившись и начав чуть ли не разрывать на ней одежду. Глаза Татьяны закатились, и она издала приглушенный вздох. После блузки была снята юбка, бюстгальтер и трусики, но чулки Рубен решил оставить. Одежда полетела в угол, мужчина поднялся за инструментами, включил операционную лампу. Лампа заморгала со специфическим звуком, и загорелась. Медсестру пронзил первый приступ сладкой дрожи. Тело ее покрывали короткие порезы, длинные порезы, следы укусов, заросшие дырочки от игл. Что сегодня желаете, мадемуазель?

Викториано взял в руки скальпель, подошел к кушетке, стоявшей посреди бетонного квадрата комнаты, и с холодной решительностью и знанием дела начал резать. Скальпель входил в тело как в масло, и в этот раз довольно глубоко: Татьяна подавила крик и откинула голову назад, выпятив грудь, на которой уже красовалась зияющая рана. Член Рубена дернулся. Психиатр принялся слизывать сочащуюся кровь, и его собственное возбуждение стало нарастать. Затем скальпель прошелся по бедру. Кровь потекла опять, сильно заляпав кушетку. Женщина снова захотела закричать, но сжала зубы и растянула красивый ротик в бешеной трясущейся улыбке. Викториано взял иглы, и добавил их недалеко от шеи, а также между лопаток. Татьяна решила специально вскрикнуть, и Викториано залепил ей пощечину, потом еще одну, взял за волосы и прожег взглядом, а затем впился ей в шею. Она застонала, и стала было расстегивать на нем рубашку, но Рубен толкнул ее обратно, ударил так, что почти разбил женщине лицо, и разделся сам. Член его налился силой, пульсировал, и уже ждал прикосновений.

Он вошел в Татьяну грубо и резко, она вскрикнула, затем что есть силы прикусила губу. Каждый толчок вырывал у женщины приглушенные стоны. Вся мокрая от пота и одурманенная запахом собственной крови, медсестра стонала что есть силы, кричала и извивалась, и уж было хотела кончить, но Рубен хотел потянуть собственное удовольствие. Особое наслаждение он испытывал от того, что никто их не мог услышать, хотя соседский дом был неподалеку. Он покинул тело Татьяны, и привязал ее ремнями к поверхности, на которой она находилась, вся дрожа в мучительной истоме. Он взял хирургические крючки и нити. Крючок вцепился в край раны, как коготь грифона, Рубен потянул нить вверх, затем два берега стали спутываться, сталкиваться и сшиваться эбеновой змеею, причиняя почти невыносимую боль. Викториано все тянул вверх и оттягивал в стороны кожу Татьяны каждый раз, когда цеплял ее крючком, и женщина издавала вопли, гнездящиеся в неосвещенных углах священной камеры пыток. Наконец, рана была зашита, но шелк цвета гвоздик все еще облегал свежезакопанную могилу боли. Платье цвета алого заката…

Рубена будто что-то толкнуло в спину. Он почувствовал, что хочет убить Татьяну, избить до смерти. Злоба безвидная душила его. Но вместо этого он зашил порез на бедре, расстегнул ремни, и снова, что есть силы, вошел в медсестру. Она взвизгнула, и каждая фрикция вырывала у нее уже визг; женщина впилась ногтями в спину Викториано, укусила его за плечо что есть мо́чи, и испытала один из самых ярких оргазмов в своей жизни, чуть не свалившись с кушетки. Вспышка удовольствия ослепила ее, долгий, высасывающий душу поцелуй в шею демонической силы терзал ее, и она чуть не вырвала ремень с правой стороны. Но Рубен не обращал внимания на алеющие губы, образовавшие томящую букву «О», и продолжал входить, ускоряя темп, и, наконец, с криком излился на кушетку, и сперма его смешалась с ярко-красным пятном возле бедра Татьяны.

Ему не особенно хотелось вести женщину в свою спальню, но в этот раз почему-то мужчина решил расщедриться: уж больно сильной была встряска во время оргазма. Он испытал нечто сродни благодарности, но в гораздо меньшей степени, чем терзаемая им жертва, добровольно соглашающаяся на все это, и более того – страстно желающая боли от его рук. Татьяна, протирающая свое тело спиртом после того, как Рубен вытащил из него иглы, тоже изумилась его предложению. Викториано полностью оделся, разве что не надел пиджака. Они прошли на второй этаж; Татьяна, в отличие от любовника, не желала одеваться, и шла рядом со своим мучителем совершенно обнаженная. Каштановые волосы растрепались, и аккуратный ее хвостик уже превратился в спутанную метелку.

– Тяжелый день, мой господин? – мисс Гуттиэрез попросила у Рубена прикурить, затянулась, с полнейшим бесстыдством развалившись в кресле; Викториано упал на кровать.

– День? Смеешься? Ты даже не представляешь, что мне пришлось пережить за последнюю неделю! – психиатр тупо смотрел в потолок. Он отлично выпустил свой гнев, но он будто набирался с новой силой, дребезжа меж ребрами.

– А что случилось?

– Я не хотел тебе говорить, но мне отказали в выделении гранта на исследования. – Татьяна открыла было рот для вопроса, но ее опередили. – Да, эти гады не понимают, что такое настоящая наука! И я теперь не знаю, кто меня будет спонсировать!

– Могу я чем-то помочь? – томно спросила женщина.

– Чем ты можешь помочь? У тебя дома в сейфе завалялись несколько миллионов долларов? – сардонически усмехнулся мужчина.

– У меня – нет. Но у них есть, – загадочно произнесла и подмигнула главная медсестра.

– У кого это – у них? – Викториано приподнялся на локтях, и внимательно оглядел любовницу.

– Они не показывают своего лица. Это люди, знающие толк в науке, уж поверьте мне. И денег у них куры не клюют.

– Это что, какая-то тайная организация? Не смеши меня! – скептически произнес Рубен.

– Мой господин, я могу дать вам контакты одного человека, а уж он сведет вас с их главным, – Татьяна, подбоченившись, игриво покачивала ножкой в черном кружевном чулке. Рубен сел в постели. Решение? Неужели? Неужели его бесплодные рассуждения и правда, бесплодны? А решение здесь, рядом, сидит и довольно, сыто улыбается?

– Это не розыгрыш? Ты и вправду знаешь кого-то, кто может мне помочь?

– Знаю, – произнесла любовница. – Я оставлю его номер на бумажке в прихожей, когда соберусь от вас уходить, мой господин. Я пойду? – Татьяне необходимо было по уговору обращаться к Рубену именно таким образом, пока они не расстанутся.

– Подожди, не уходи. Не хочу сегодня проводить вечер наедине с бутылкой. Выпьешь? – предложил психиатр. И Татьяна не отказалась.

Они просидели еще пару часов. Викториано изливал душу своей любовнице, как умел, как на то был способен. Счета, пациенты, полные идиоты-коллеги, не сумевшие предложить ничего дельного на его запрос, и, конечно же, Уизерс. О, как он упрям, плаксив и глуп! И одновременно таинственен.

– Может быть, вам взять отпуск? Отдохните, мой господин, у вас очень усталый вид, – переживала женщина. – Или откажитесь уже от этого Уизерса, не занимайтесь с ним, спихните на Хонеккера…

– Да что ты понимаешь! – Рубен перебил собеседницу и от души глотнул вина. – Это ценный кадр. Он поможет мне в моих опытах. Будет основным подопытным, ей богу. Надо что-то с ним делать. Он меня уже достал.

Татьяна принимала все, что говорит ее любезный Антихрист, и так же спокойно отнеслась к тому, что он хочет проводить эксперименты на пациентах. Вскоре Викториано заставил ее одеться, и она спешно покинула его коттедж, оставив на клочке бумаги несколько цифр и имя «Майра». А что тянуть? Позвонить нужно сейчас! Он и так уж долго ждал. Телефонные гудки были недолгими.

– Да? Алло? Кто это? – торопливо раздалось из трубки.

– Добрый вечер, вы Майра? Я от Татьяны Гуттиэрез. Она сказала, что вы работаете в некой организации, которая спонсирует научные исследования. Я – ученый, и мне на этой неделе отказали в предоставлении гранта. Вы можете мне помочь? Что у вас за организация?

– Мистер?..

– Викториано.

– Мистер Викториано, подойдите в понедельник на Парк Лэйн, двадцать семь, корпус два, желательно утром, часов в десять, поднимитесь на двенадцатый этаж, и скажите человеку у лифта слово «назначено». Вас примут. Всего доброго! – и женщина бросила трубку.

Викториано задумался. Кто стоит за этой Майрой? Сразу же в голову бросились мысли о масонах, тайных орденах или подпольном бизнесе, продаже органов. Если согласятся его принять, то, может, удастся договориться? Его позвали на собеседование? А если его там же убьют, и эта идиотка солгала? Но зачем ей это? Нет! Нужно решиться и сходить. Чем черт не шутит! В конце концов, так ли наполнена смыслом его жизнь, если НИИ палки в колеса ставит, и цель всей его жизни практически недостижима? Он принял душ, поужинал и забылся беспокойным сном.

Лесли после приема получил дозу лекарства, потому что опять забился в угол и хныкал, собрав руки на затылке. За что ему все это? У него что-то тикало в голове, словно часы, и каждый тик отзывался в черепе гулом. Он проговорился! Но он не сказал доктору, что именно видел. Ему несколько дней подряд снился один и тот же сон: провода неумолимо змеились по серой кафельной плитке, вели куда-то наверх, к ослепляющему шару с молниеобразными протуберанцами, то и дело повышающими напряжение вокруг, противная ванна с холодной водой непонятного цвета, и больно, так больно в висках! Его трясло и бросало в пот после каждого такого сна, и он долго не мог прийти в себя, ощущая, что смертельно устал. Он плакал, долго плакал в постели своей перед завтраком, поскольку просыпался на рассвете, и до приема пищи было еще несколько часов, и радовался этому: он бы не смог есть, кусок бы в горло не полез. Это чувство, что нельзя остановить все, что происходит, твоя мольба о прощении и крики «отпустите!» игнорируются, и мозг пронзает электрическая волна раз за разом, угнетало Лесли.

Но сегодня ему приснился новый сон, еще кошмарней, чем предыдущий: красная река. Она заливала полы в какой-то комнате, всюду виднелись части человеческих тел, источающие ядовитый пар. Река текла куда-то вперед, и несла Уизерса без его воли течением в зияющую дыру, разверзавшую стену, словно какой-то великан запустил в комнату кулак, раздробив им бетон. Впереди виднелся огромный мозг. Лесли, что есть силы, кричал, взбивал и вспенивал руками кровь, пытался плыть против течения, но не мог остановить кровавую реку. Просыпался он, как всегда после подобных сновидений, в холодном поту и с мигренью. Он понимал, что долго не выдержит, ему нужно кому-то сказать! Сначала ощущение, что если он проговорится, его убьют, было сильнее. Однако сегодня напряжение внутри него достигло пика, и он выпалил то, что держал в себе. Парень и правда остро чувствовал опасность, связывающую его и доктора Викториано, и любопытство последнего пробуждало в нем стремление рассказать все, что он видел. Но страх перед доктором и недоверие к нему ограничивали его и без того слабый рассудок.

Он знал, что чем-то болеет, раз вокруг врачи, но смысл его диагноза был непонятен. Он брал книги в руки, когда мог (а бывало это редко, когда скука заедает), пытался что-то разобрать, но в голове парня была каша из незнакомых слов, не умещающаяся во что-то оформленное, мешающая читать. Поэтому ему проще было листать книгу сказок. Там понятно, где зло, а где добро, где герой, а где хитрец. Доктора его лечили, но что-то подозрительное и страшное было в них всех, особенно в Викториано. Но дома было не лучше: отец его Джейсон и мать Лиза не считали его за человека. Правда, Лиза, бывало, как опустившаяся нищенка, едва приголубливала мальчика и скудно кормила, закрывала его своим телом, когда Джейсон в очередной раз приходил домой пьяным и распускал кулаки. «Неблагополучная семья». Семья несчастливая.

Лесли перевернулся на другой бок и получше накрылся одеялом, поджав под себя ноги. Еще целый день, но спать хочется достаточно, чтобы не вставать и спокойно лежать в постели. Пациент закрыл глаза и пролежал так примерно час, кажется, задремав, но сквозь туман услышал удар в стену. Удар был громкий и отчетливый, несмотря на шумоизоляционные панели в стенах. Сосед любил громко и натужно, жутко хохотать, будто живот его сейчас разорвется, ему было лет 50, он был похож на священника, с брюшком и очень не терпел бритвы (наверное, хотел отрастить бороду), и тоже лежал в палате один. Он иногда заговаривал с Лесли, но последний не проявлял особенного желания общаться, сказал за эти три года от силы тридцать-сорок слов. Этот мужчина лежал в «Маяке» дольше, чем Лесли, и уже находился в своей палате много лет, и был там тогда, когда парня поместили в лечебницу. Чем он болел – этого Уизерс не знал. Но помнил, как его самого привезли на неотложке.

«Пошел он! Избавьте от него уже, он мне надоел!» – орал Джейсон, державший Лесли за загривок, пока они вместе ехали в «Скорой», затем передав сына санитарам. Он сразу побежал к главному врачу. «Мистер Викториано, спасите нас! Этот придурошный скоро разрушит весь дом и доведет меня с женой до нервного тика!» Викториано положил руку на плечо Джейсону Уизерсу, чтобы утихомирить мужчину, и произнес: «Не беспокойтесь, мистер Уизерс, мы сделаем все, что в наших силах». «Нет! Заприте его к чертовой матери, он же жить не дает!» – вопил Уизерс-старший. «Вы хотите оставить его жить у нас?» – спросил Рубен. «Да, да, хотим!» – ответил Джейсон. «Сначала подпишите здесь и здесь, заполните анкету и расскажите, чем вас беспокоит поведение вашего сына», – все так же холодно и терпеливо пояснял главный врач «Маяка». «Он, бывает, забьется в угол, трясется, собрав руки на затылке в замок, двигается, как будто его завели как заводную игрушку, бубнит что-то, иногда орет благим матом, ревет, как девчонка, кидается на нас с женой! Он головой совершенно здоров, просто придумывает всякую чушь, и ведет себя так, чтобы позлить нас! Чем я и Лиза провинились перед ним – не знаю: одет, обут, учился в школе (правда, очень плохо), еды ему вдоволь даем!» – рассказывал Уизерс-старший. – «Живи себе и живи, а нет, начинает требовать внимания, скотина избалованная!» Рубен все записывал, изредка бросая взгляды исподлобья на гостя. «Если ваш сын, как вы говорите, не поврежден ментально, тогда зачем вы вызвали психиатрическую бригаду?» – резонно спросил главврач. «Сосед посоветовал. Раз мы не можем воспитать его, как следует – остается везти в специальное учреждение. Интернат отмели сразу: при живых-то родителях! Пусть полечится здесь, и если получится его вылечить – заберем обратно, не выйдет – пускай кукует в психушке!» – так аргументировал Джейсон. Викториано пораскинул мозгами, и согласился на заверения отца Лесли, что парня необходимо обследовать. Обследовали, попытались лечить, звонили отцу, но он не брал трубки. Вот так Лесли и остался в «Маяке».

Больно. Больно вспоминать. Лесли накрылся с головой и заплакал.

III. Скоро все изменится

В твоих руках вся сила Вселенной –

Дар созидания – ум драгоценный,

Что ты создашь, что будешь творить?

Какие секреты желаешь открыть?

Задай же вопросы – прими же ответы,

Пусть мысли текут, как реки судьбы.

Планы без действий умрут под запретом

Собственных страхов, сомнений тюрьмы.

(Sacrothorn – Огонь Прометея).

Викториано провел все выходные в смутной тревоге: помогут ли ему? На что он подпишется? Он знал по фильмам, что тайные организации не прощают ошибок и не поощряют свободомыслия, ответвлений от задуманного плана работы. Это и настораживало. Эксперимент – штука тонкая: никогда не знаешь, куда он приведет.

Единомгновенное слияние сознаний. Подвергнутся ли они еще большему распаду в связи с экспериментом? И главный компьютер – нечто самоотделенное, вроде основной личности у больного диссоциативным расстройством идентичности. Начнется ли своеобразная дисплазия и редукция, упрощение сознаний? Начнется ли уплощение аффекта, или интеграция эмоций испытуемых? Ими точно необходимо управлять, но как добиться от них неслиянности, и одновременно синтеза? Как выстроится общий мир, благодаря каким закономерностям своего гомеостаза не распадется? Это все нужно проверить на деле, одной гипотезой сыт не будешь. Единый электрохимический и одновременно техногенный организм, состоящий из разнородных сознаний – и общий информационный пульс. Хаотизация? Структурация? Эта проблема звучит внушительно.

Рубену пришлось в субботу забежать ненадолго в «Маяк»: Мейсон чуть не разнес столовую, и его успокоили лишь внушительным же уколом аминазина. Он кричал «Будьте вы прокляты!» и пытался запустить тарелкой в своего санитара. Тот увернулся и позвал подмогу. «Меня-то зачем вызывать? Вы и так могли бы его успокоить сами!» – разорялся Викториано. Но Мейсон нуждался в методе доктора – интуитивном сне, или, как еще его назвал создатель, гипносинтезе. О Уизерсе Рубен на выходных почти не думал: больно надо. Да, неплохая психиатрическая загадка – его сочетание болезней и общая аутизация, несмотря на то, что парень-таки успел поговорить со своим соседом, хотя в его карте было написано, что он необщителен и неконтактен. Один человек не может выдержать полного одиночества, каким бы отстраненным он ни был. Но на нем свет клином не сошелся. Сейчас проблема покрупнее: неожиданный и таинственный спонсор.

Понедельник начался с головной боли: пришли счета, Мейсон опять буянит, коллеги не сдают отчеты, масса звонков от родственников пациентов уже с утра. Но предстоящая встреча в десять подогревала интерес к жизни. Викториано сел в "Мерседес" и поехал в город. Автомобиль нес его в Кримсон-сити. Пряничные домики пригорода и лесополоса летели за окнами, смазанные краски туманного утра били в стекло. Рубен любил поезда: стук колес умиротворял запруженный делами разум, и, наконец, можно ни за что не отвечать. Парк Лэйн, двадцать семь? Это где-то в центре.

Высотка на Парк Лэйн вырастала из асфальта своим безупречным медно-стальным корпусом. Двери бесшумно разъехались перед гостем, он подошел к лифту и нажал кнопку. Лифт приехал, и Рубен поднялся, как было условлено, на двенадцатый этаж, и там его действительно ждал какой-то человек в деловом костюме. «Назначено» – произнес психиатр, и его повели коридорами к неприметной двери. За дверью находился стол, похожий на стол допросов в полиции, и за ним в полумраке сидел мужчина в черном костюме. Лампа была направлена так, что не было видно его лица.

– Я так понимаю, вы – мистер Викториано? – произнес глубокий голос.

– Да, это я, – ответил Рубен.

– Ну что же, вы говорили нашему агенту, что являетесь ученым, и вам было отказано в предоставлении гранта на исследования. Почему? – спросил черный человек.

– Этическая комиссия посчитала аморальным мой проект.

– В чем он заключается? – вновь бархат голоса незнакомца заполнил небольшую комнатку.

– Я – психиатр…

– Мы знаем, кто вы, – перебил голос. Психиатр оторопел: они его знают? Как?

– Вы под меня копали? – настороженно спросил Викториано.

– Можно сказать и так. Мы не берем людей с улицы, – Рубену показалось, что его собеседник ядовито улыбнулся.

– Докажите.

– Хорошо. Вы заканчивали медицинский университет Кримсон-сити, вам тридцать восемь лет, все ваши родственники убиты. Вы жили в соседнем штате, временно переехали на учебу в наш город, будучи молодым человеком, стали именитым врачом, сейчас перебрались в пригород Кримсона по причине нелюбви к городскому шуму. Ваша семья была очень обеспеченной и спонсировала медицинские исследования в области психиатрии. Ваш отец, Эрнесто Викториано, был прославленным врачом и физиологом, мать звали Беатрис, старшую сестру – Лора. Вы импульсивны и эгоцентричны, бываете одержимы сверхценными идеями. Этого достаточно? Так объясните мне, в чем заключается ваша задумка.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Я хочу создать технохимическую конструкцию, которая интегрировала бы сознания пациентов в единый информационный мир, где пациенты делились бы всем: чувствами, эмоциями, образами. Я создал, – продолжал Рубен, – свой метод работы с психически больными – гипносинтез, и хотел бы понять, как он выражается физиологически. Интеграция и структурирование сознания пациента – мой конек. И раз уж вы искали информацию обо мне – что скажете насчет моих статей?

– Да, наши эксперты прочли некоторые ваши работы, и заинтересовались этим проектом. Скажите лучше, – продолжал голос, – вы верите в сверхъестественное?

– Я – ученый, и не думаю, что что-то такое возможно, – Рубен все силился разглядеть лицо собеседника, но ледяной свет лампы ослеплял его и отводил внимание на себя.

– Что ж, а мы верим. Но нам нужен материал для доказательства существования параллельных реальностей, и вы, в принципе, нам подходите. Осталось только подписать договор и присягнуть нам в верности.

– Присягнуть?

– Назад дороги не будет, мистер Викториано, – зловеще произнес черный человек.

– Какими вы обладаете средствами? – заинтересовался психиатр.

– Поверьте, огромными. Мы можем построить целый полигон, набрать толковую команду, или переселить вас в наш собственный исследовательский центр: будете делить территорию с химиками и биологами. И вы будете там проживать: наше сообщество построено на полном доверии и отсутствии перемещений.

– То есть мне нужно будет бросить больницу и продать дом? – подозрительно сощурился Викториано.

– Мы все устроим. У вас есть с собой наработки или чертежи? – поинтересовался черный человек. Рубен без лишних слов выудил толстую папку из делового портфеля. Его собеседник немного выплыл из сумрака, чтобы рассмотреть документы, показав только свои руки: они были достаточно крепкими, чтобы удушить. Украшений и знаков отличия (колец или каких-нибудь швейцарских часов) на них не было.

– Хм… Я, пожалуй, соглашусь с нашими экспертами: это очень перспективно, – одобрил мужчина после ознакомления с чертежами. – Мы готовы сотрудничать. Вы примете наши условия?

– Сначала поделитесь ими.

– Тогда ознакомьтесь вот с этим документом, – черный человек передал Рубену листок, запакованный в файл. На листке было тридцать пунктов: о сообществе, его правилах, требованиях и запретах. Рубена заинтересовала печать: три звезды, объединенные чем-то, напоминающим устройство для лоботомии – орбитокласт. Мужчина поставил подпись на следующем документе, и еще на одном, и еще… Бюрократия! Теперь у него и правда нет дороги назад?

– Вы все подписали? Отлично. В ближайшее время наши агенты свяжутся с вами. Только у нас есть условие: стартовый капитал в виде подопытных вы ищете самостоятельно, остальное за нами. – сказал черный человек. – А сейчас вы пройдете полиграф.

Рубен немного удивился, но дал согласие, на это его собеседник ответил, что у них серьезная организация и строгий отбор. Викториано повели в соседнюю комнату, надели на него устройство, обтянули ремнями, и начали задавать вопросы, вроде «Чувствовали ли вы удовлетворение от того, что отомстили родителям, убив их?» или «Бывает ли так, что вы не контролируете свои действия, находясь в полном аффекте?» – видимо, проверяли на стрессоустойчивость и психические отклонения. Только зачем полиграф: достаточно ведь теста… Видимо, организация действительно очень солидная, или даже сверхсекретная: раз солжешь – и тебя ждет смерть.

Процедура закончилась, и Рубена отпустили. Он поехал обратно, в «Маяк»: без него больница погрузится в хаос. Он более-менее доверял только десяти из четырнадцати коллег, которых и позвал на мозговой штурм, но подчас удивительно, как поворачивается жизнь, и чей лик принимает судьба. Татьяна. Она не была похожа на Лору абсолютно ничем, но мазохистическая преданность ее распаляла тьму внутри Викториано не хуже магического огнива. В клинике она никак не демонстрировала привязанность к главному врачу, была даже чересчур замкнутой и застенчивой, что резко контрастировало с тем, как женщина вела себя в его доме. На первый взгляд, было странным то, что он ей это позволял: развалиться в его кресле, выпить с ним, поживиться чем-то из души Викториано, но последний получал от Татьяны все, что ему нужно, и это был равный обмен. Гуттиэрез могла допускать фамильярное поведение (при этом обращаясь к Рубену только «мой господин») после сессий, бродить нагой, курить. Забавным был контраст: Викториано в своей собственной немного эклектичной эмоциональной сфере любил, когда страсть мешается с болью, унижение – с восторгом, стеснение – с развратом. Но он не разрешал ей искренне смеяться в его присутствии: таков уговор.

Этот договор, что он подписал… Насколько оправдан риск? Ему действительно построят глобальную лабораторию, где он будет хозяином положения? Предоставят сборщиков, помощников, врачей, ученых более низкого ранга, чем он, каких-нибудь стенографистов, пока он будет вести опыты, спрятанный ото всех? Каждый подопытный будет нуждаться в кураторе, который будет фиксировать изменения в его мозговой деятельности, или это делать будет он один? Конечно, он хотел делать все сам: самостоятельность была его первейшим принципом. Но какие-то банальные вещи претили масштабу идеи: пусть ему дадут целый штат работников, которые не будут задавать лишних вопросов, будут беспрекословно подчиняться его приказам. А приказывать мужчина любил.

Татьяна принесла ему кофе. Рубен давно размышлял о том, каким образом его метод лечения пациентов воздействует на них в физиологическом смысле. За что он не любил Фрейда (понимая его по-своему, как и все), так это за то, что тот игнорировал физическую сторону проблемы, погружаясь в подсознание через внешние признаки осознания, через когнитивную оболочку даже если это было толкование сновидений: в конце концов, клиент рассказывал о своем сне сквозь призму его восприятия, а если говорить о восприятии и рефлексии того, что каким-то образом попадает из области Ид в Эго – это всегда посредничество. Должна быть технология прямого фиксирования воспоминаний, образов и чувств такими, какие они есть, и должен был быть способ их увидеть в едином мире, где они должны будут синхронизироваться. Как увидеть их диффузию, как зафиксировать ее? Магнитно-резонансная томография, электроэнцефалограмма, позитронно-эмиссионная томография – это все, конечно, эффективно выдает аномалии и аберрации, но лишь на поверхности. А психоанализ вообще сложно доказуем, и фиксировать этот поток из подсознания невозможно. Настраиваться на чужую волну? Но что это за волна? Может, это и работает, но как доказать? Нет, настоящий ученый не полагается на эфемерные методы. Рубен часто думал, что его метод без непосредственных доказательств, к сожалению, визуально похож на психоаналитический с примесью магии, и сам часто не представлял того, как у него выходит настраиваться на волны, исходящие от мозга пациента.

Рабочий день только начался – а уже хочется его закончить. Может быть, пока временное затишье в «Маяке», устроиться поудобнее в кресле и почитать что-то? Например, Томаса Манна? Рубен совсем забыл, что начал читать «Волшебную гору», но так и не закончил, остановившись примерно на середине. Альпы… Вот туда он бы сейчас отправился с удовольствием. Конечно, свежего воздуха и здесь хватало, но горы неповторимы: вкрапления охры и позолоты, набрасываемые палящими желтыми лучами, антрацитовый хребет, врезанный в мозаику кантонов, порывистые ветры, сочные пятна зелени, горные реки с прозрачной ледяной водой, и снежные шапки. Он был в Женеве и Цюрихе, когда повышал квалификацию врача, даже как-то в отпуске катался там на лыжах. Никто в «Маяке» бы не поверил! Но почему он так инфантильно думает об отдыхе, когда предстоит столько работы? Он столько видел, но сколько ему еще предстоит увидеть!..

Ожидание мучило. Левандовский рассказывал о проблемах с потенцией, а потом в очередной раз о том, как на его бывшей работе строили козни, подливая отраву ему в чай, и смеялись над его высоким ростом и долговязой фигурой. Эрвин Хонеккер, самый толковый из коллег, обещал участвовать в эксперименте (конечно, Викториано пришлось сказать полуправду, иначе австриец не согласился бы, да и многого он знать не должен), но потом Рубен понял, что тех, кто не примет его предложение, необходимо убрать с дороги. Как сказал этот, что собеседовал… Они все устроят? Не привлекут ли внимание представителей закона? Что же, раз организация работает так методично и избирательно, значит, наверное, это не первый масштабный проект на их памяти, и значит они умеют действовать скрытно. Кстати, он не представился. И, наверное, не представится: выглядит солидно, но разве глава секретной организации будет проводить собеседование сам? У него нет более важных дел? Или он просто параноик, который хочет знать каждого своего ценного работника в лицо? Догадки сменялись одна другой.

– Как состояние Рэйчел?

– Начала общаться с соседкой, наконец хорошо поела за обедом, – ответил один из психиатров.

– А Аманда? – Викториано выпил вторую чашку кофе.

– Я бы хотел отдать ее вам: девушка развита не по годам, но нестабильна, и у меня не получается договориться, а кто, если не вы…

– Льстишь. Непосильная нагрузка? Напомни мне, сколько у тебя пациентов? – Рубен смерил врача уничижительным взглядом.

– Я знаю, вы много работаете над своими проектами, но…

– Никаких «но». Особенно сейчас. В делах намечается прогресс, и мне необходимо как следует подготовиться. Кстати, ты поучаствуешь? – поинтересовался главврач.

– Я… не знаю, – замялся доктор. – Моя дочь скоро выходит замуж, и мне необходимо подготовиться к торжеству…

– У кого свадьба, а у кого масштабное научное открытие, – зло усмехнулся Рубен. – Хорошо, возвращайся к работе, и не забудь забежать в регистратуру за документами новоприбывших. Кстати, сколько их?

– Двое, мистер Викториано. К кому подселим? – спросил врач.

– Есть места в десятой и тринадцатой палатах, – ответил Рубен и провел тыльной стороной ладони по лбу: жарковато, надо бы открыть окно.

– А как ваш Уизерс поживает? Мне показалось, что за три года он не стал общительнее. Видел, как он сидит на отдаленной скамейке в саду и что-то читает. Избегающее поведение… Он же кататоник? Сейчас наблюдаете только возбуждение, или еще и ступор, восковую гибкость? – произнес коллега Викториано.

– Если бы все было так просто, – вздохнул и слегка потянулся главврач. – Последний прием закончился полным моим провалом, как ни прискорбно это признать. Но я думаю, что мое изобретение принесет свои плоды: я увижу то, что у него в голове, своими глазами. Так ты участвуешь, Хэнк?

– Не думаю, мистер Викториано. Своих проблем хватает, – протянул Хэнк и удалился.

Документы были доставлены в кабинет главного врача. Первыми зашли мужчина средних лет и озлобленно глядящая из-под длинной челки студентка лет двадцати с острыми коленями. Викториано попросил девушку ненадолго покинуть кабинет, и сначала как следует расспросил, как выяснилось, дядю новой пациентки. Тот пожаловался, что его племянница принимает психоактивные вещества уже долгое время, и ломка проходит все тяжелее: она агрессивна, грозится выкинуться из окна, и наносит себе порезы лезвием от бритвы. Девушка потом, когда ее пригласили, а сопровождающего попросили удалиться в коридор и посидеть на лавочке, рассказывала, что у нее куча прогулов в вузе, она задолжала дилерам, и не может выйти из этой ситуации. В «психушку» изначально не хотела, но здесь, под охраной, ей станет спокойнее. Викториано подумал, что можно было бы обратиться в другую клинику или в реабилитационный центр, и сказал об этом сопровождающему девушку дяде, но тот попросил «вылечить Анну, ведь с ней уже никто не справляется!» Да, так говорили и о Уизерсе, и действительно: справиться с ним – задача очень непростая. Впрочем, почему бы и нет? Анну оставили в «Маяке», но Рубен делегировал присмотр за ней другим специалистам.

Следующими гостями были полная женщина лет сорока и ее сын, такой же (или даже немного полнее) мальчик в роговых очках. Женщина жаловалась, что мальчик наблюдает какие-то видения, и видит кошмары, причем такие заковыристые и красочные, что подолгу не может прийти в себя после пробуждения. У психиатров они уже наблюдались в своем районе, но местные врачи ничего не могли поделать со случаем Робина: лекарства не подходили, ребенок стремительно набирал вес, и уже месяц не ходил в свою престижную школу, потому как боялся, что сверстники продолжат издеваться над ним. Робин рассказывал, что он – отличник, что ему всегда завидовали и избивали толпой, поджигали дорогую куртку, купленную на день рождения, и обещали изнасиловать в школьном туалете в задницу. Рубен сообщил матери подростка, что «Маяк» не принимает пациентов младше двадцати лет, и они хотели было удалиться ни с чем, но Викториано заинтересовался видениями подростка: что-то в них было пугающее, дикое. Рубен решил (на нежданной волне радости от возможности проводить свои опыты) изменить правилам клиники и оставить школьника: пусть полежит в десятой с Мейсоном и подтянет его интеллектуальный уровень.

Уизерс. Вот что с ним делать? Наивный, маленький, глуповатый, но скрытный и упрямый: ни в какую не желает рассказывать о том, что видел. Помнится, еще начал предсказывать беду, как религиозный синоптик, принимающий торнадо за кару Божию. «Не просто со мной! И с вами!» Как новости в газетах. Нет, этот «ангелочек» не смутит его помыслов. Такой масштаб! Он перевернет представления о человеческой психике, раскроет «трудную проблему сознания» и его связи с мозгом, увидит, как анахронизмы в сознании выстраиваются и складываются в виде воспоминаний, как вообще устроено внутреннее, человеческое время, и что в нем можно поменять, что можно внушить в виде образа, причем настолько ослепляющего, чтобы в точности зафиксировать реакцию. Сначала, наверное, стоит воздействовать на сознание пациентов косвенно, а потом посмотреть, что будет. Хотя бы для галочки.

Лесли стало немного спокойнее, он опять вышел на свежий воздух и открыл книгу. Сказки умиротворяли его разум, строчки согревали, дарили ощущение невесомости, и ткали магический ореол действительности. Лесли было проще жить в магическом мире: там законы существования очевиднее, яснее выражаются мотивы персонажей, понятнее их действия; реальность не могла этим похвастаться. Конечно, сам Уизерс не доходил умом до таких мыслей, но сказка столь чувствительно обнимала его, что не хотелось уходить, она была как уютный дом, убежище.

– Эй, ты! Привет, я новенькая! – Анна подошла к нему, села рядом; она хотела поговорить с кем-нибудь. Уизерс молчал. – А ты неразговорчивый. Как тебя зовут?

– Лесли, – ответил Лесли.

– А я Анна. Ты по какой черт здесь? Крыша протекает? – усмехнулась девушка.

– Я читаю сказки, – произнес парень.

– Понятно. Слушай, у вас курить можно? – поинтересовалась неожиданная собеседница. Парень ответил, что не знает, но его доктор иногда это делает прямо в кабинете.

– Это который доктор? Тот, с жутким шрамом на лбу? Страшный какой! Надеюсь, не он меня лечить будет, – понадеялась Анна, поправив челку. – Я колюсь, а ты чем страдаешь?

– Не скажу. А что такое «колюсь?»

– Наркотики употребляю. Ты что, не знаешь, что значит это слово? – удивилась девушка.

– Не знаю, – ответил Лесли. – Я люблю «Гензель и Гретель».

«Странный какой-то», – подумала Анна. – «Хотя, а что я от психушки ожидала?»

– Дай посмотреть книгу.

Лесли покосился на девушку с таким недоверием и даже страхом, что она немного оторопела.

– Да не бойся ты меня, дурачок. Дай книгу.

Лесли нехотя протянул Анне книгу, та взяла ее в руки и начала листать.

– Что это за рисунок? – спросила девушка. – Это ты нарисовал?

Она указала на два незавершенных треугольника, пересеченных перпендикулярной линией. Рисунок находился над изображением дома ведьмы. Лесли видел такой знак в своем сне, и очень пугался его.

– Он мне приснился. Он очень страшный, – ответил Лесли.

– Тебе снятся кошмары?

Уизерс промолчал, и, как обычно, стал изучать свои ботинки.

– Да ладно тебе, я тебя пойму. Я такое видела иногда под веществами – закачаешься! – попыталась разбавить общее напряжение девушка. Но Уизерс так и не издал ни звука. Анна подумала, что с этим вообще бесполезно общаться, и ушла, оставив его одного, и пошла знакомиться с Амандой, сидевшей на газоне, подстелив по себя небольшой плед шоколадного цвета, который выпросила у Татьяны. Анна всегда была общительной и компанейской девушкой. А Уизерс так и остался в одиночестве, но ему это нравилось: лучше быть одному, чем учиться доверять тем, кто может предать. Аманда выдувала мыльные пузыри, и они, как разноцветные елочные шарики, подвисали в воздухе, постоянно меняя свою траекторию: строгие правила? Подарок родителей, которые недавно ее навещали. Это был третий прием Викториано за день: родители Аманды просили немного облегчить жизнь их дочери, добавить в нее ярких красок, и передать ей флакончик, и, хотя Рубен никогда не был настроен на подобные глупости, все же разрешил: безумная радость переполняла его. В конце концов, пусть насладятся последними днями своей размеренной жизни.

Викториано в это время разглядывал собственные чертежи: реально ли этим людям найти столько средств, и откуда они их возьмут? Что у них там: золотой рудник, или сейф с миллионами зеленых? Техника, подобную которой Рубен хотел найти, стоила космических денег, и других физических ресурсов: цель оправдывает средства, как он всегда себе говорил. Пару раз заходили коллеги с отчетами, а потом, в полном недоумении и беспокойстве, забежал Хонеккер: Эдди Мейсону не понравился новый сосед, и он с разбегу плюнул парню в лицо, а тот неожиданно набросился с кулаками. Они ужасно подрались: разнять было трудно.

– Пусть Сара вколет Мейсону аминазина, а санитары привяжут к койке, надоел! Второго умника тоже пусть привяжут: первый день в клинике – а уже беспредел!

Господи, как они все достали! Так хочется уже приступить к делу! Время не ждет: мужчина хотел начать как можно скорее, чтобы все успеть: жизнь такая короткая, а ему хотелось навсегда записать свое имя на свитках истории. Эрнесто пренебрегал им, испытывал к сыну отвращение из-за его обезображенного пожаром внешнего вида и увлечений, и запирал в подвале, а Беатрис постоянно жаловалась на недомогание и отсутствие сына, не понимала, где он, хотя женщине казалось, что она слышала его голос. Потом она стала принимать это все за слуховые галлюцинации, и стала большую часть времени проводить в постели с нервной слабостью. Она была всегда холодна с Рубеном. У них в семье не принято было рассказывать о своих переживаниях, делиться друг с другом. Эрнесто ненавидел свою жену за «глупость», «немощь» и «истерию»; он также ненавидел и сына. Он никогда не пойдет по его стопам! С глаз долой! Все вон, я работаю! А что теперь?

А теперь такой презираемый отцом сын – прославленный медик, ученый, изобретший свой собственный метод лечения, и, в скором времени – лауреат Нобелевской премии за открытия в области психиатрии. Викториано иногда было сложно понять, что им руководит: жажда славы, или чистая страсть к науке? В любом случае, необходимо действовать радикально: нужно показать им всем, что этические нормы только сдерживают и тормозят научные исследования, что все эти комиссии состоят из ханжей и ретроградов, возомнивших себя святошами, что алтарь должен наполняться кровью, а гнев богов – направляться на тех, кто празден и глуп. Руна, которую Рубен когда-то изображал в своих блокнотах, теперь была его личной печатью. Вердикт, вердикт, вердикт. Жаль, знак слишком эзотерический, чтобы делать его символом клиники: могут неправильно понять. Толкования, причем любые (а особенно различных символов), за всю историю человечества никогда не могли собраться в единое целое; постоянно приходилось искать какое-то правильное определение, единственно верную репрезентацию, а это неизбежно приводило к догматизму. Но для разума Рубена не было преград; догма никогда не берется из ниоткуда, всегда находится какая-то причина, благодаря которой знак трактуется так, а не иначе, и чаще всего это вольная фантазия, а не поставленный рационально опыт расшифровки. В конце концов, у подобного знака нет конкретного и осязаемого денотата, он, скорее, расплывчатый, однако для Рубена этот знак был символом, а значит чем-то большим, чем простое означающее. В символе скрыто все: мысль, образ, воспоминание. Именно этим и должны будут обмениваться подопытные, по его теории: мир должен выстроиться так, чтобы никогда не было единственного решения, единственного сюжета, единственного хозяина, кроме… Его самого. Трудно быть богом. Умному нужны верные. Неплохой перевод был, кстати, правда назидание было излишним.

Фантастика? Бред величия? Нарциссизм? Викториано не привык ставить себе диагнозы и вешать на себя ярлыки. Этим прекрасно занимался Эрнесто, окликавший его не иначе как «урод». А теперь Рубен не даст себя изничтожить, приковать, запереть, скрыть от общественности его новые таланты. Они поймут, что пролить свет на многие проблемы медицины можно только радикальным способом, только строгой иерархией, только хорошо подготовленной «глией» или сетью из работников, которые не занимаются бюрократией, а только важным делом – служением ему. Фиксировать, записывать, наблюдать, докладывать, приносить и молчать. При этом нужно глядеть в оба: в подобных иерархизированных организациях бывают бунты или интриги. Последнее было даже более вероятным.

Просчитывать, ожидать, а потом расчетливо действовать было коньком главного врача «Маяка». Его никому не провести, никто не посмеет перечить ему или угрожать. Через пару дней все изменится. Навсегда. «Назад дороги не будет, мистер Викториано». Рубену не хватало власти в «Маяке»: его коллеги хоть и были тщательно просеяны сквозь сито его разума, проанализированы, находясь под неусыпным контролем, но иногда казались чересчур свободолюбивыми. И правильно его побаивались: страх – синоним уважения.

На ужине Лесли то и дело косился на стол, где сидел Эдди из соседнего крыла. Эдди был в смирительной рубашке (Рубен решил ужесточить меры по отношению к данному пациенту), и его кормили с ложечки. Лицо у парня было крайне недовольное, но он вел себя как подобает. Очкарик сидел один, на другом конце столовой, к нему было приставлено два крепких санитара. Лесли был свидетелем драки, когда решил вернуться к себе в палату; пациенты поссорились в холле, недалеко от главной двери. «Маяк» был его единственным пристанищем, местом, где он навеки в дне сурка, заперт с иллюзией свободной жизни. Силовое поле вокруг больницы было сконструировано благодаря разработке Рубена и его сотрудничеству с другими учеными, физиками. Забор, которым была обнесена психиатрическая клиника, казался Рубену недостаточным, и он прибегнул к дополнительному средству сохранения порядка. На заборе не было колючей проволоки, и, казалось, можно забраться на него и улепетывать изо всех сил в чащу, чтобы добраться до трассы, и там словить попутку... Но Лесли некуда было идти, да он уже и привык находиться здесь. Только вот к своему доктору парень привыкнуть не мог. Вид главврача внушал не просто какой-то страх, как это было в случае с отцом, а иррациональное, но мощное чувство опасности, особенно после сна про красную реку. Уизерсу казалось, что эта река состоит из его собственной крови, но как это было связано с доктором – этого пациент не понимал. Знак, который он видел, пугал его не меньше, только вот связь между всеми этими деталями не укладывалась у него в сознании. Клеймо. Выжженное клеймо.

Девушка, которая к нему подошла на улице, не показалась Лесли навязчивой или злой. Он наблюдал, как они с Амандой через полчаса знакомства смеются над какой-то шуткой, и, как это с ним иногда бывало, тосковал. С одной стороны, ему нравилось уединение, а с другой не хватало близости с людьми. Он не понимал, как выстроить доверительные отношения с другим человеком. Анна была немного младше Лесли и выше низкорослого альбиноса больше, чем на голову, долговязая, с короткой стрижкой, и довольно дружелюбная. Странно, что он говорил с каким-то неизвестным ему приезжим доктором дольше, чем с ней, хотя доктор этот был старше него в два раза, был представительным и, как показалось альбиносу, чересчур умным, гораздо умнее, чем его лечащий врач. Лесли понятия не имел о научной деятельности Рубена, и разговоры с ним казались ему натянуто-формальными (насколько он вообще осознавал, что это за характеристика). Этот же, с бородой и лысиной, говорил с ним совсем иначе, как и девушка по имени Анна с длинной челкой.

Вечером, когда пациенты уже спали в своих постелях, Рубен пил красное вино и принимал ванну. Неплохо было бы заиметь бассейн, но Викториано не хотел, чтобы на его участке проводились шумные работы по его строительству. Вода начала нравиться ему после того, как он пострадал в пожаре, когда озлобленные крестьяне подожгли амбар, где он часто в детстве играл с Лорой и проводил свои опыты. Огонь страшил его, в то же время постоянно разгораясь внутри мужчины. Огонь всезнающего и всестроящего разума, возвышенное черное пламя. Как ее волосы. Сегодня Татьяны не было в коттедже Рубена: больно он был доволен, несмотря на усталость. Не особенно-то хотелось вымещать на женщине какую-то злобу. Сегодня он много писал: протоколировал все, что ему рассказывали новоприбывшие пациенты и их родственники, анализировал, подбирал возможный курс лечения, чтобы поделиться им с коллегами, которым он делегирует больных. Ближе к вечеру беседовал с Эрвином Хонеккером и еще кучкой специалистов, которые решили участвовать в его проекте. Изучал снова и снова свои чертежи, словно древние манускрипты.

– Да? Через два дня? Отлично! Команда? Да, я подготовил тех, кто согласился участвовать. Нет, они не знают. Ждать в полдень? Хорошо. – Рубен с облегчением лег спать, предвкушая собственное торжество.

IV. Излучина кровавой реки

Пусть каждый шаг – утрата,

Но пешки не считаешь.

Они уйдут в уплату счета земного рая.

(Sacrothorn – Король пустоты)

Этот день для Лесли начинался точно так же, как многие другие. Но тревога его усилилась до невероятной отметки. Ему опять приснилась кровавая река, утягивающая его на дно; он барахтался и тонул в заваривавшей его красной жидкости, чувствовал удушающе-мучительный запах железа и каких-то медикаментов. Кривые вереницы трубок, звезды в глазах, чьи-то приглушенные разговоры, буйные кровавые цветы. Бесконтрольная боль. Джилл дала ему какую-то успокаивающую таблетку, и он остался лежать в своей кровати.

Рубен пришел на работу пораньше. Делать ничего не хотелось, и он молча пил кофе в своем кабинете. Выдался особенно жаркий день, и пришлось включить кондиционер. Он заранее попросил санитаров запереть пациентов и дать им сильное седативное средство. Те немного удивились, но выполнили указание. Коллекционер человеческих душ, всесильный и роковой. Он сделает то, что должен. Со многими коллегами он работал довольно давно и хорошо их знал, но жалости не было в его сердце: если необходимо убрать тех, кто может помешать – так и будет.

Без пятнадцати двенадцать Рубену позвонили.

– Выходите из клиники ровно в полдень. Вас будут ждать.

Викториано поднялся, вышел из кабинета с двумя большими чемоданами, собранными им с утра, на время оставил их возле кабинета, и прошелся по коридорам «Маяка»: он видит клинику в последний раз? Он был благодарен Татьяне за пособничество, и решил, что возьмет женщину в исследовательский центр как свою помощницу по различным медицинским процедурам и вопросам.

– Когда сюда войдут люди – держись спокойно, не кричи, и следуй за мной.

Татьяна внимательно оглядела своего любовника. О каких людях он говорит? Ах, да, его сотрудничество с той организацией. Они заявятся в «Маяк», и станут делать что-то угрожающее? Вполне в его стиле. Она заранее собрала черную спортивную сумку, переобулась в удобные кроссовки, и уже держала все при себе.

Ровно в полдень Рубен покинул клинику. За воротами уже стояли четыре огромных бронированных черных автомобиля и два автобуса, из одного из автомобилей вышел высокий человек, и протянул Рубену руку. Тот пожал ее.

– Мистер Викториано, выводите из здания тех, с кем вы решили сотрудничать. Остальное сделаем мы, – произнес мужчина. Главврач направился в «Маяк», вызвал в холл десятерых коллег. Татьяна вышла из-за стойки, и направилась туда же.

– Сейчас вас посадят в автобус и повезут в исследовательский центр, но чтобы туда попасть вам необходимо будет сесть на частный самолет компании, с которой я решил сотрудничать, и полететь в соседний штат. Вас доставят. Вы в последний раз увидели свою семью, коллег и друзей. Откажетесь – пеняйте на себя, – сказал Рубен своим коллегам.

– Что это значит – в последний раз мы видим свою семью?! – вскинулся один из присутствующих. Остальные в немом изумлении стали пятиться назад.

– Что значит – «пеняйте на себя?!» Вы в своем уме?! Вы нам угрожаете?! – закричал врач по имени Боб. Его коллега, стоящий рядом, машинально заслонил Боба рукой.

– Вы сами согласились участвовать в эксперименте. Организация, с которой я сотрудничаю, не терпит сопротивления. Вы либо выходите и садитесь в автобус, либо будете нейтрализованы, – Рубен обаятельно улыбнулся. Люди загудели, и даже Татьяна была немного в смятении.

– За моими исследованиями будущее. Полигон секретный, вас будут охранять, и вы будете там проживать. Заартачитесь – и это будет последний день вашей жизни.

– Что за чушь?! Придурок! Психопат! Да пошел ты! – заорал Боб. В ту же минуту в «Маяк» ворвались вооруженные мужчины. Один кивнул остальным, и те стали распределяться по клинике. Боб припустил по лестнице, но меткий выстрел в ногу сбил его. Мужчина упал, и, что есть силы, завопил от боли, кровь полилась по его штанине, он попытался встать, но второй выстрел в голову положил его сопротивлению конец. Кровь закапала на кафельный пол, растеклась огромной кляксой, частицы его мозга разлетелись по ступеням, и на месте головы образовалась кровавая каша.

– Викториано! Что ты наделал?! – заорал Хонеккер. На него наставили автомат, и австрийцу пришлось подчиниться и проследовать за вооруженными гостями. Татьяна стояла рядом с Рубеном, у нее слегка подергивался глаз, но женщина молчала и послушно выполняла указания Рубена. Она прижала к себе большую сумку и пошла вслед за Хонеккером.

– Мисс Гуттиэрез! Эрвин! Сделайте же что-нибудь! Что происходит?! – в панике закричал один из психиатров. Но сопротивляться он не стал: дуло автомата было нацелено ему в лоб.

– Идите в свои кабинеты, и собирайте все необходимые вещи. Затем следуйте за мистером Викториано. – приглушенно произнес один из ворвавшихся. Рубен повернулся на каблуках, торжественно распахнул двери «Маяка», и направился к автомобилям за воротами. Один из вооруженных мужчин подхватил его чемоданы. Психиатры в ужасе отправились в свои кабинеты собирать вещи. Но что нужно взять? Лекарства, деньги, запасную обувь? Один из них побежал в соседний с ним кабинет, где сидела врач, отказавшаяся от участия в проекте Викториано, и начал трясти ее за плечо.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Пресвятая дева, они убили Боба! Что с нами будет?!

Женщина обеспокоенно выглянула из двери. В коридоре стояло двое вооруженных мужчин. Не сбежать. Окно!

– Рут, окно!

Женщина-психиатр по имени Рут распахнула окно. Силовое поле. В то же время в кабинет вошел вооруженный гость. Женщина в ужасе замотала головой и заплакала. Мужчина выстрелил ей в лоб. Месиво, в которую превратилась ее голова, заляпало стол, документы на нем, часть стены и пол. Второго психиатра убили таким же способом. Кабинет наполнился красными реками.

Лесли испытывал полное спокойствие, чего с ним не было уже давно: лекарство хорошо подействовало. В его палату вошел какой-то странный человек в черной экипировке и сказал идти за ним. Так мужчина собрал половину коридора; в соседних палатах пациенты в недоумении вылезли из своих постелей, и прямо так, в пижамах и тапочках, вереницей последовали за странными гостями. В соседнем крыле раздался вопль Эдди Мейсона: он стал сопротивляться, когда его схватили за плечо, прокричал нецензурную брань, и принялся бежать; ему выстрелили в ногу, а затем, когда тот попытался бить руками все, что видел вокруг в приступе ярости, в голову, и попали прямо в глаз. Пушистый ковер в коридоре наполнился кровью, в которой виднелись мозговые извилины; второй глаз парня вылетел и повис на дергающемся нерве. Еще шесть сопротивлявшихся пациентов тоже были убиты. Гостям было указано оставить в живых как можно больше будущих подопытных, но если пациенты, несмотря на принятое ими лекарство, начинали буянить – был приказ их прикончить. Рубен догадывался об этом. Он сидел в одном из автомобилей на заднем сидении, в багажнике покоились его чемоданы, а рядом сидел, как понял психиатр, телохранитель. Частный самолет. Неплохо. Если ехать на машине в соседний штат – это довольно долгая поездка.

Лесли и других провели к автобусу; автобус был очень большой, но на всех не хватило места, и кто-то устроился на полу. Лесли занял место в середине салона, прижимая к груди любимую книгу; за ним устроились Аманда и Анна. Они держались за руки. Как только погрузили всех без остатка – автобус с подопытными тронулся с места; машины и микроавтобус с сотрудниками «Маяка» уже отдалились, и ехали впереди. Альбинос смотрел в окно на проносящиеся мимо деревья и частные дома; а он и забыл, как выглядит мир вне клиники. Лесли не знал, куда их везут, и ему, в целом, было все равно: он обрадовался возможности увидеть что-то еще, кроме своей палаты, больничных стен и сада, и при этом не знал, едет ли с ними его доктор. Парень видел в коридоре следы крови, но не смотрел на них с каким-то особым, пристальным вниманием. Они добрались до трассы, и направились куда-то далеко, все сильнее удаляясь от Кримсон-сити. За окнами были одни поля с редкими вкраплениями леса. Ехали часа три-четыре. Аманда улеглась Анне на плечо и стала похрапывать. Лоб ее блестел от пота, пушистые темные волосы прилипали к нему. Лесли тоже было очень жарко, он поднатужился и открыл окно, насколько позволяли силы.

Викториано ехал с комфортом: в бронированном автомобиле был кондиционер. И, главное, всем плевать на подобную процессию: полиция не останавливает, никто не сигналит, дорога открыта. Как отреагируют родственники пациентов на то, что в «Маяке» никто не берет трубку? Как объяснить сегодняшнюю бойню полиции?

– Не нападут ли на наш след? Что будет с «Маяком»?

– Все схвачено, мистер Викториано. Вам все расскажут по прибытии в исследовательский центр, – ответил телохранитель.

Наконец они свернули. Неприметный поворот вел куда-то в поля. Рубен присмотрелся: действительно, огромный белый самолет расправил крылья, стоя на шасси, а рядом был второй, но поменьше. Он вышел из машины, за ним его телохранитель потащил чемоданы; из микроавтобуса выбрались другие психиатры, и лица их были крайне встревоженными. Пациентов выгнали из автобуса и стали подталкивать к большому самолету. Один из них вдруг побежал в сторону через поле, и ему выстрелили в спину. Вой ложился на покачивающиеся колосья болезненным туманом.

В самолете Рубен задремал: сегодняшний ранний подъем, и тяжелая неделя окончательно приковали его к креслу. Думать ни о чем не хотелось, но мысли о раскрытии его тайны так и норовили начать пульсировать в точке меж бровей. Через какое-то время полета его действительно сморило. Помнится, когда он летал в Швейцарию и Германию на стажировку, он был гораздо менее уставшим, да и время было другое: молодость, бодрость, энергии больше. Но Рубен знал, что на реализацию цели всей его жизни сил точно хватит, да даже если будет не хватать – он возьмет их, откуда угодно.

Лесли впервые летел на самолете. Ему заложило уши, и он почти ничего не слышал. Его сосед спал с открытым ртом. Лесли вообще нигде не бывал, кроме Кримсон-сити и родительского дома с окрестностями; они жили в маленькой квартирке на окраине. Район был бедным, по нему шастали бездомные. «Если не перестанешь рыдать – отдадим тебя нищим! Будешь попрошайничать, ходить в рванье, и есть раз в неделю жареных крыс!» – угрожал Джейсон. В «Маяке», благо, хорошо кормили пять раз в день, и ухаживали за больными. Уизерс не знал, что его отец взял и бросил сына, просто понемногу начал забывать все ужасы собственного дома. Однажды Лиза дала ему конфету исподтишка. Лесли развернул яркий фантик, и мгновенно отправил сладость в рот. Вкус так понравился ребенку, что он попросил у матери еще, но та отказала. Родители Рубена наоборот кормили сына вдоволь изысканными блюдами, пока Эрнесто не стал запирать неугодного ребенка в подвале. Беатрис блюла фигуру, поэтому не ела десерты, а Лора наоборот обожала сладости, особенно мармелад и пудинг.

В мини-самолете подали неплохой обед, а пациенты в своем ничего не ели. Рубен посмотрел на часы: долго ли еще лететь? Он спросил об этом телохранителя, тот заверил, что еще немного – и они будут на месте. Хонеккер, сидящий в конце салона, конечно, отправил свою креветку в рот, но желудок болезненно заурчал, отказываясь принимать пищу. Викториано! Что он о себе возомнил? И что ждет там, в этом исследовательском центре? Заставят работать из-под палки? А если он откажется – пристрелят на месте, или сделают подопытным? Главный врач всегда хвалил австрийца и постоянно делал прибавку к его жалованию, но что-то подсказывало Эрвину, что это все ненадолго: любое сопротивление вызовет у Викториано гнев, а значит, его ждет штраф или наказание от той компании, в которой он поневоле теперь служит. У Эрвина была жена-француженка, с которой он познакомился на выставке современного искусства в Париже, и врач тосковал по любимой женщине и их общему ребенку. Жюстина… Как она переживет это все?

Рядом с Хонеккером сидела Холли Кроуфорд, тоже достаточно популярная врач у Викториано. Они боялись разговаривать вслух, и обменивались короткими фразами и исключительно шепотом, так как Рубен и его сообщники запросто могли их услышать.

– Мистер Хонеккер, нам точно уже не повернуть назад? – по щекам женщины текли слезы.

– Боюсь, что нет, Холли, – ответил Эрвин.

– Что нас заставят делать?

– Я не знаю, что в голове у Викториано, но что-то мне подсказывает, что это будет за гранью этических норм. Он собрал всех пациентов и вывез вместе с нами. Возможно, будет что-то на них испытывать.

Холли спросила, а как же полиция? Эрвин ответил, что рано или поздно на их след выйдут хорошие сыщики. Но сам он не особенно в это верил. Они приближались к огромному полигону, серый корпус которого простирался на мили вокруг.

– Мистер Викториано, просыпайтесь, мы подлетаем.

Рубен вышел из мини-самолета, еле продрав глаза. Вокруг не было ничего, кроме серого металла, угрожающе возвышающегося и нависавшего над головами гостей, и рыжего моря выжженной травы. Но где-то вдалеке все же виднелся лес. Рубена и остальных провели к воротам; пациентов вытолкнули из их самолета, и повели вкруговую. Рубен заметил, как Уизерс глянул на него из-за плеча; взгляд его выражал недоумение. На корпусе исследовательского центра был тот же знак, что на той печати с бланка, но гораздо большего размера: три красные звезды, соединенные орбитокластом. За воротами находилось много вооруженных людей. И не скажешь, что это научный центр, скорее военная база. Но Рубен понимал, что это лишь первое впечатление. Сколько здесь еще психиатров, кроме него? На чем специализируются они? Знак намекал на исследования мозга. Вполне вероятно, что ему придется с кем-то делить территорию, а конкуренции мужчина не любил.

– Проходите к лифту и поднимайтесь на верхний этаж, мистер Викториано, там вам покажут вашу комнату, – безучастным голосом произнесла женщина с искусственной улыбкой, которая встретила Рубена в холле. Холл был просторного стекла, вокруг стояли растения в кадках, но ничего особенного Рубен не заметил, кроме постоянно повторяющегося загадочного знака и декоративных вставок, чем-то напоминающих пористый шоколад. Лифт поднялся, и психиатра провели долгими запутанными коридорами в его комнату. «Что же, нельзя сказать, чтобы совсем аскетично, но…», – подумал психиатр, оглядев будущее жилье. Большая кровать, торшер, пепельного цвета стены и ковер на полу, бра, пара кресел, шкаф и столик, а также ванная. Картин на стенах не было, только пара растений в углах; в комнате отсутствовали окна. А разрешат ли видеться с Татьяной? У нее отдельная комната? Рубен упал на кровать, раскинув руки. Мягко.

Татьянина комната находилась этажом ниже. У женщины до сих пор болели швы, и она часто морщилась, но старалась не подавать виду. Ее жилье оказалось в разы компактнее, и она делила его с другой медсестрой «Маяка» Сарой. Джилл поселили по соседству; она тоже переживала, как и все, что же ее ждет, и придется ли ей снова ухаживать за Лесли. Джилл умела только быть медсестрой, и одна мысль, что она сделает что-то, не понравившееся ее начальству, вызывало в ней нервную дрожь. И вообще, что ей придется делать? Эти вопросы задавала себе каждая медсестра, доставленная в исследовательский центр. Кто-то не особенно переживал: вдруг их ждет повышение, интересная работа? Исследовательский центр – это вам не какая-то психушка! Здесь не пациенты, за которыми надо убирать дерьмо, а ученые, а ученые – это свет человечества.

Рубен не проспал и двух часов, как в дверь его постучались.

– Мистер Викториано, поспите потом, сейчас вас ждет начальство. Я проведу вас.

За дверью оказался мужчина в сером деловом костюме. Это что, самый любимый цвет начальника, раз он везде? Рубен надел очки. Он был одет в черные брюки и белую рубашку с красным галстуком. Однако, как быстро всех предупредили о его приезде! И ведь никто не ошибся с его фамилией! И этот мужчина знал, где его поселили, и даже ровно дышал; это означало, что он не спешил, а шел спокойно: оперативно!

Кабинет начальника выглядел гораздо менее просто, чем его собственная комната: на стенах были яркие абстрактные картины, всюду наблюдался этот декоративный узор, напоминающий пористый шоколад или какой-то слоеный пирог со сквозными отверстиями округлой и овальной формы (может быть даже прямоугольной со сглаженными углами), и бардового цвета диванчики. Рубен сел на один из них, самый большой, находящийся напротив стола, и был немало удивлен, когда невесть откуда взявшаяся черная кошка с красным бантом стала обнюхивать его ботинки, а потом вспрыгнула на его колени и удобно на них устроилась. «Кошка? А мне казалось, здесь все более серьезно…»

– Мы есть «Мобиус».

Хм, интересное название для тайной организации, и вполне подходящее. Тот самый черный человек, что собеседовал Рубена на Парк Лэйн, стоял к нему спиной. Затем он повернулся, и Викториано удалось разглядеть его лицо почти полностью.

– Теперь вы – часть нашей команды, мистер Викториано. Наши инженеры будут тщательно изучать ваши чертежи, когда вы передадите их. Готовы ли вы при необходимости помогать им?

– Разумеется, – ответил Рубен. Наглая кошка уже обнюхивала его пальцы и терлась о них, но Рубен не решался ее согнать в присутствии хозяина.

– Отлично. Вас, должно быть, интересует судьба клиники? – спросил черный человек. Викториано кивнул. – Мы заселим ее нашими специалистами, пациенты будут точно так же туда поступать, как и раньше. Если полицейские ищейки станут вынюхивать – мы подключим наших агентов, работающих в полиции, и они все уладят.

– В полиции? – прищурился новоявленный работник «Мобиуса».

– Именно. Наши агенты повсюду, мистер Викториано. Наша организация – это глобальная сеть, имеющая власть и влияние.

– А как быть с родственниками тех пациентов, которых мы сюда доставили? Поднимут вой, может, даже будут митинги или что-то вроде. – Рубен хотел было отпить из стакана, стоявшего на кофейном столике, но не решился.

– Сфабрикуем что-то вроде дела об инфекции, поразившей вашу клинику, от которой все пациенты погибли. Если будут волнения – при необходимости устраним самых активных их участников. – Произнес начальник Рубена. – Но вы должны знать и то, что окажетесь мертвым для ваших друзей и знакомых точно так же, как пациенты и сотрудники клиники, которых мы переселили в наш центр.

– Мертвым? Да, я понял, – тут же поправился психиатр.

– Не будете горевать о старой жизни? – ухмыльнулся Администратор.

– Ничуть, – с твердостью в голосе ответил сотрудник.

– Мы исполним вашу мечту, мистер Викториано. Мы знаем, как сильно вы желаете реализовать свой проект. Но вам нужно будет беспрекословно слушаться нас, иначе… Сами понимаете, что вас будут ждать неприятности, – голос Администратора прозвучал угрожающе. Рубен кивнул, и его отпустили. Самое время отдохнуть: ему понадобятся силы.

Лесли шел по залам «Мобиуса», открыв рот. В одном зале находились огромные стеклянные колбы с самыми расчудесными растениями, какие только могут быть. Лесли такого в жизни не видел. Растения с серыми, багровыми, черными и коричневыми узловатыми стволами возвышались почти до потолка, раскинули свои кривые ветви, мясистые листья и крупные цветы, и пестрили вокруг; свет в помещениях был настолько ярким, что глаза немного слезились. Вокруг колб бегали люди в каких-то специальных костюмах, проверяли датчики, что-то записывали. В другом зале гудели какие-то аппараты с множеством трубок и проводов; они были подключены к колбам, и испускали какие-то странные волны. Было адски влажно и очень тепло, даже чересчур жарко; Уизерс почти промок от пота. Но следующие залы были металлически-холодными, и парень стал замерзать; они проходили мимо офисов, где куча людей сидела за мониторами и печатала, каких-то служебных помещений, складов, и, наконец, прибыли на место. Это была большая комната с неимоверным количеством незастеленных кроватей. Потолки были очень низкими, было прохладно; Аманде не разрешили взять с собой плеер, но она по привычке пыталась искать глазами розетки, и не нашла их. Анна задумалась: им точно не позволят курить; а что делать с ломкой? Им будут давать лекарства? И что это вообще за место?

– Эй! Что это за место, и какого хрена нас сюда привезли? – спросила Анна у сотрудников, сопровождающих будущих подопытных.

– Закрой рот и выбирай постель, – холодно ответила ей какая-то скуластая женщина. Анна поморщилась от неожиданной грубости, и побежала в конец комнаты; Аманда поспешила за ней. Остальные тоже начали выбирать себе койки.

– Эй, вы! Где подушки и одеяла? – вскинулся какой-то мужчина средних лет. – Что это за больница такая? Где мой врач?

– Вы здесь никто, и мы не обязаны ничего вам пояснять. – Произнесла та же женщина, что отвечала Анне.

После того, как все заняли свои кровати, повернулся ключ в замке. Заперли. Действие таблеток начало проходить. Многие заволновались, свернулись калачиком на холодных постелях, обняли свои колени, и начали плакать; кто-то покачивался, кто-то пытался барабанить кулаками в дверь, но ответом была тишина. Бункер? Похоже на то. Стены были толстенными и не пропускали ни единого звука. Их провели куда-то вниз по ступеням, так что вполне может быть бункер. А Лесли, когда его вывели из самолета, заметил своего доктора уже тогда, когда тот спускался по трапу. Значит, он летел с ними. Что он будет делать с пациентами? Лесли вспомнил, как в коридоре видел трупы, слышал в «Маяке» выстрелы и крики, и ему резко стало плохо. Реальность искажалась, хотелось бежать, сломя голову, нарастала паника. Он схватил рукой край кровати и, что есть силы, сжал пальцы. Ему показалось, что он упадет в стены, если не схватится за первое, что увидит. Что стены стали глубокими, как топи, будто блуждающие огоньки манили его в самую трясину, и он шел на коварный свет, и падал, тонул в безнадежной смеси ила, водорослей, мусора, и далеких звезд. Запах крови и полыни, вьющиеся нити, обхватывающие ноги его, и то, как он врастает в тираническое, бескомпромиссно погружающее дно, пытается издать хоть малый звук, но рот его с каждым вдохом наполняется болотной жижей, невыносимо болят легкие и трещат ребра.

Красная сакура. Дурман адского жара. Все оттенки агата. Холодные пальцы, из которых вырывается бешеный огонь. Проклятие вечности. Одиночество. Лабиринты. Высшая цель. Рубену снилось, как его сестра препарировала с ним свиной труп, и ей это очень нравилось. В реальности, если бы Лора увидела подобные занятия, она, наверное, стала бы его осуждать, жаловаться небу на то, какой у нее изверг брат. Но сон был сладок. Она рядом, она жива, она разделяет его принципы. Но сестра погибла в мучениях; он навсегда запомнил нечеловеческие крики девушки, то, с какой жаждой жить она боролась, и как смерть нашла ее, подкосила ей ноги. Если ему удастся реализовать изобретение – сможет ли он поймать хотя бы призрак на пересечении миров? Услышать неловкое слово? Увидеть искры в глазах, добрую улыбку южного солнца? Один-единственный шанс! Один-единственный танец, как когда-то, в зале возле рояля, под хлопанье и смех гостей! Одна формула – и вот дорога к самому дорогому, что у него было, добрый путь, желанная встреча.

Рубен проснулся, ошарашенный счастьем: вот его цель! Он не просто создаст величайшее изобретение всех времен, он вернет то, чего желал больше жизни – ее, Лору.

Психиатр оставил чертежи начальству, но решил взглянуть на будущую лабораторию. Его проводили в отсек, принадлежащий только ему. Неплохо устроено: химики и биологи могут как-то побочно и дополнительно помогать ему, ведь нейрофизиология – на стыке химии, биологии и психологии (в случае Викториано – психиатрии). А уж опыты он будет проводить сам. И следить за строительством своего изобретения, выдавая рекомендации – тоже. В мозге все взаимосвязано, он сам генерирует электрические импульсы в синапсах, где образуется химический потенциал действия и вырабатываются нейротрансмиттеры, и передает по нервным волокнам. Нейрон в целом генерирует этот потенциал действия; но вызывать волны, передающие информацию в главный компьютер, можно будет искусственно, химотехническим способом, можно будет передавать то, что необходимо, привязывать искусственное к естественному ходу деятельности мозга. Человек восприимчив к любому воздействию извне, это очень тонкая работа. Нужно объединить достижения химии, биологии, физики и нейрофизиологии, чтобы создать подобный механизм.

Первое, что увидел Рубен – это несколько ванных, устройства, которые, по идее, должны будут сканировать активность мозга испытуемых, и мониторы, куда должна будет передаваться информация. Они уже были в готовом виде? Значит, это не первый подобный эксперимент? Да, Рубен правильно обратил внимание на знак «Мобиуса» – компания озабочена исследованиями мозга. Только что означает фраза Администратора о параллельных мирах, или реальностях, которая была произнесена на собеседовании? «Верите ли вы в сверхъестественное»? Они что, хотят научно доказать существование иных измерений? Тогда его проект еще масштабнее, чем кажется, и не важно, верится ли в такое с первого взгляда.

Ванны были по запросу – это понятно. Мониторы? Да их могло быть море. Испытуемые – доставлены, сканеры, возможно, остались от каких-то более ранних проектов. Они действительно очень быстро работают. Но, разумеется, сидеть и думать придется ему. Викториано был готов к работе почти на сто процентов. Вокруг устройств ходило несколько человек, очевидно, проверяющих, в том ли состоянии устройства, чтобы уже начать использование. Какая-то женщина печатала, проверяя состояние своего компьютера. Стенографистка? Возможно. Только почему не с машинкой, а с монитором? Викториано, наконец, заметили, и стали уважительно здороваться, и тот стал обаятельно улыбаться своим работникам. Женщины хоть и были настроены серьезно, и их точно здесь муштровали, все равно оглядывали изобретателя с восторгом. Только бы не нарваться. Рубен, конечно, любил внимание, но это работа, а на работе нужно сосредоточиться на своих обязанностях, на проекте, а не на всяких глупостях. Викториано не считал себя настолько красивым, чтобы прослыть Казановой (отлично постарался Эрнесто), но женское внимание… Почему бы и нет? Лишь бы за рамки приличий не выходило. Мужчины пожимали ему руки.

– Мистер Викториано! Вы пришли посмотреть, как мы работаем? Что же, еще рано, давайте начнем завтра утром! – произнес один из работников, пожавший Рубену руку. – Мы пока проверяем состояние техники.

– Вы задали нам задачку, конечно! – сказал второй. – Но «Мобиус» обладает огромными средствами, и обязательно выкупит вам все необходимое.

– Я привез своих коллег, и, надеюсь, вы сработаетесь, – сообщил психиатр. Его уверили, что примут все, что он им предоставит. Хорошо.

Лесли и остальным дали поесть. Он не ел целый день! Кормили скудно, но он привык, хотя «Маяк» уже сформировал новую привычку принимать пищу пять раз в день. Робин был недоволен, но решил, что это будет неплохим способом сбросить лишний вес. Аманда и Анна сидели на одной кровати и, что есть силы, уплетали, старики брали пищу дрожащими пальцами.

– Кто-нибудь знает, где мы? – спросил мужчина, отчаявшийся стучать кулаками в дверь и теперь сидящий на постели с понурым видом. – Что это за люди?

– Вы слышали выстрелы в больнице? – ответный вопрос мужчине был от рыжей молодой женщины лет тридцати. – По-моему, кто-то кричал.

– Такое чувство, что мы – скотина на убой, – гневно проговорил мужчина лет шестидесяти. – Наш главный врач, кажется, сам сумасшедший, раз привез нас сюда. Это напоминает… Лабораторию?

– Лабораторию?! – женщина, задавшая вопрос о выстрелах, округлила глаза. – На нас будут лекарства испытывать?

– Что-то явно пострашнее, – сказал другой старик лет пятидесяти-шестидесяти. – Лично я лучше сдохну, чем позволю делать из себя подопытного кролика! – гневно добавил он.

– Не торопитесь с выводами, может, испытания не принесут нам вреда. У нас была отличная больница. Может, это какой-то филиал, или что-то вроде санатория, – произнес коренастый парень лет двадцати восьми.

– Но нас так долго везли, мы еще и на самолете летели! Это явно очень далеко! – добавила рыжая женщина.

– И на санаторий это не похоже, – ответил старик.

Лесли молча слушал разговоры своих соседей. Тревога немного отпустила, но состояние все равно было неприятное. После еды им предоставили одежду, на которой вместо знака «Маяка» были уже знакомые Рубену три звезды, объединенные орбитокластом, и заставили переодеться. На каждой рубашке был номер. «Как в концлагере!» – возмутился старик, – «Нет, здесь точно что-то не так!»

В это время Викториано устроили экскурсию по «Мобиусу». Спать ему почти совсем не хотелось. Был вечер, судя по часам на стенах, но окон в лаборатории не было. «Как вы живете без окон?» – удивился Рубен. Женщина-химик ответила ему: «Уже привыкли. А вы – наш новый сотрудник? Вы – ученый?» Викториано ответил, что ее предположение верно. «Мы создаем лекарство от рака», – поведала сотрудница. – «Наши цели благородны, а начальство платит отличные деньги». Так, значит, не помогут? «Мы сможем, если будет специальная директива, сделать что-то для вас», – ответила ее соседка. «Вы – психиатр?» – спросил молодой парень, который сидел возле большой колбы с каким-то веществом. Рубен ответил утвердительно, рассказал, что являлся главным врачом крупной психиатрической клиники. До сегодняшнего дня. «Только не переживайте, “Мобиус” дает всем новую, прекрасную жизнь!» – улыбнулась женщина. Чем-то напоминает секту. Ну что же, выбора у него уже нет.

– Мистер Викториано, позвольте вам представить вашего основного коллегу, он будет помогать в любых делах, – произнес провожатый, когда Рубен вернулся в свой отсек. Он заметил знакомое лицо, только потрепанное годами.

– Добрый вечер, я – мистер Марсело Хименес! – произнес лысоватый мужчина лет шестидесяти. – А вы?..

– Я – мистер Викториано, и теперь я здесь веду свои исследования.

Выражение лица Марсело выражало изумление. Рубен был удивлен не меньше.

– Так вы уже знакомы? – поинтересовался проводник.

– Мистер Хименес преподавал у нас нейропсихологию, когда я еще был студентом, – произнес Рубен.

– Да-да, мистер Викториано был нашим лучшим студентом! – Хименес пожал Рубену руку. Проводник откланялся, и оставил их.

– Я вижу, вы выросли умом еще сильнее, Викториано! – дружелюбно, но настороженно сказал Марсело. – Буду рад сотрудничеству!

Как?.. Как он здесь оказался? Рубен очень хорошо помнил своего преподавателя. И помнил, что Хименес постоянно пытался оставить их наедине, расспрашивал Рубена о его семье, о делах, о здоровье. Это можно было принять за простое уважение и вежливость, но Викториано уже тогда казалось, что с преподавателем что-то не так. Нездоровый интерес.

– А мы давно не виделись. Как у вас дела, Викториано? Я слышал, вы пишете статьи, и разработали собственный метод лечения больных? – спросил Хименес. Конечно, он все знал, прочитывал статьи своего студента на десять раз, и восторгался ими, но показывать это сейчас он побаивался, уж не говоря о том, чтобы признаться в своем странном хобби.

– Все верно, но не так давно НИИ отказало мне в предоставлении гранта, – ответил Рубен.

– Я уверен, что «Мобиус» вам поможет! Не расскажете о своем изобретении? Чертежи уже есть? Инженеры у нас отличные, все сделают, как полагается, – все говорил и говорил Марсело. Он много читал о гипносинтезе Рубена, знал все от и до, и предположил, что Викториано будет превращать свой метод в материальный объект. На это Рубен отвечал, что Марсело прав, улыбнулся ему, и попрощался, даже не удостоив бывшего преподавателя особенного внимания.

Марсело был потрясен: он увидел своего любимого ученика спустя столько лет! И где! В «Мобиусе!» Он давно работал на организацию, но все проекты, в которых он участвовал, не могли даже скопом сравниться с тем, чем, по удачному совпадению, он будет заниматься теперь. Теперь он доберется до Рубена, чего бы ему это не стоило.

V. Вектор

Горящая рана от огня Прометея –

Пламя Творца – кровь наших вен.

Высший идеал – вот панацея,

Творящий в решимости – трижды блажен.

(Sacrothorn – Огонь Прометея).

Психиатры «Маяка» понемногу стали свыкаться с новыми обязанностями. Они консультировали работников «Мобиуса», рассказывали о пациентах и их особенностях, в том числе напоминая некоторые факты бывшему главврачу, который во многом забывал о старых пациентах, делегированных другим врачам. Консультации были плодотворными: через неделю работы новые сотрудники собрали полные новые (из-за новых правил) досье на каждого пациента, и теперь их коллеги из «Мобиуса» знали будущих подопытных от и до. Каждому доктору пришлось пройти полиграф и сканирование профиля ладони, руки и мозга, чтобы свободно перемещаться по исследовательскому центру. Всем выдали магнитные карточки.

Многие пациенты если и не начинали излечиваться, то чувствовали себя в среднем лучше: Рэйчел, страдавшая от нервной анорексии, понемногу начинала есть еще в «Маяке», и теперь ее состояние было достаточно стабильным. Левандовский немного успокоился со своим ядом в чае, и просто периодически впадал в апатичное состояние, развалившись на своей постели. Зато Анна переживала весьма тяжелый (если не самый тяжелый) период жизни: она, конечно, понимала заранее, еще до того, как попала в «Маяк», что психиатрическая клиника – это место со строгой дисциплиной и полным отсутствием поблажек, особенно наркоманам, но самоощущение ее было ужасным все равно. Она кусала свои руки до крови за неимением лезвия. Понятное дело: то место, куда ее привезли, не напоминало ей привычные очертания «психушки», которые она наблюдала в разных фильмах на эту тему, но негативное восприятие окружающей обстановки от этого не сильно менялось. Аманда как могла поддерживала свою новую знакомую, убеждала, что ее укусы только ожесточат аутоагрессию и приведут к инфекциям, но часто сама страдала от своей параноидной шизофрении, и тут уже вынужденно опиралась на плечо подружки. Этот вид шизофрении характеризуется постоянными бредовыми симптомами, которые не исчезают полностью даже при ремиссии, и Аманда испытывала все то же самое, что и раньше: ей чудилось, будто против нее проведут серьезную акцию, что другие пациенты шептались за ее спиной, а бывший главврач так вообще задумал ее убить. Визуальных галлюцинаций она почти не видела, и голоса не особенно беспокоили.

Лекарства пациентам выдавали более чем современные: как оказалось, «Мобиус» сотрудничал с самыми высокоорганизованными и прогрессивными фармацевтическими компаниями. Таблетки и уколы отлично помогали. Даже в «Маяке» не было столь качественных препаратов. Химики и биологи, что работали в «Мобиусе», не только, как они сами рассказывали, создавали лекарство от рака и выращивали новые виды полезных растений, читали лекции психиатрам об особенностях новейших разработок в области фармацевтики, и те даже стали спокойнее относиться к тому, что их заставили силой работать здесь, свыклись. Многие так вообще стали радоваться ощущению, что их повысили, и со временем начали чувствовать подобие благодарности Викториано. Но это были те немногие врачи, которых не держали в Кримсон-сити семейные и любовные узы: Эрвин Хонеккер неимоверно тосковал по Жюстине, постоянно порываясь ей позвонить, но телефон ему не давали. Все мобильные устройства у психиатров изъяли и заперли в сейфе с кодовым замком. Холли Кроуфорд переживала за несовершеннолетнюю дочь Дайану, оставленную на ее мужа и отца Холли, деда Дайаны. И ненависть их обоих к Викториано нарастала.

Психиатры «Мобиуса» начали беседовать с бывшими пациентами «Маяка». Каждого выводили под конвоем. Пациентов убеждали, что это всего лишь смена врача; безнадежным говорили, что их непременно вылечит новое изобретение Рубена, подававшим надежды – что они станут умнее, коэффициент их интеллекта вырастет, и они будут ярче воспринимать мир, старикам – что они будут жить дольше. При этом стариков обнадеживали, что, если бы не готовящееся изобретение – они умерли бы в ближайшие годы от полной деградации мозга. Многие начинали верить. Но один ворчливый старик все равно постоянно твердил: «Байки все это! Мы – подопытные кролики! Я лучше умру на месте! Викториано – исчадье ада!»

Рубен провел эту неделю в упорном труде. Сначала ему казалось, что изобретение возведут менее чем за два месяца, но визуально работа шла гораздо медленнее. Химики расспрашивали его о том самом средстве-проводнике, что он изобрел, и предлагали сравнить с обычной водой, которая тоже хорошо проводит электричество. Рубен припас образец своего геля, и отправил на анализ. Результаты обещали прислать еще через неделю. Сколько эта канитель будет тянуться – одному Создателю известно.

Да, Рубен умел ждать, но он горел от желания осуществить свой план: он сам попробует подключиться, чтобы вытащить из своих воспоминаний призрак Лоры. Но для начала необходимо испробовать все на подопытных.

С Лесли пару раз беседовала женщина из «Мобиуса». Она спрашивала его о том, как он себя чувствует, видит ли что-то необычное, или слышит что-то, что его пугает. Альбинос не особенно хотел разговаривать с ней, но любопытство пересилило страх, тем более это была совсем чужая женщина, а незнакомым людям подчас проще поведать о своих переживаниях, чем тем, кто тебя давно знает. Конечно, Лесли подспудно имел в виду Викториано. Лесли рассказал, что любит сказки и рисовать, часто ему становится очень страшно. «А почему тебе страшно?» – спрашивала психиатр. «Я вижу так много, что это меня пугает. Я вижу ужасные штуки», – отвечал Уизерс. «И что же это за штуки?» – интересовалась сотрудница «Мобиуса». Парень описывал ей красную реку, тяжесть крови, наполняющей его легкие, и ощущение смертельной опасности. Психиатр, конечно, затем получила пояснения лично от лечащего врача о сущности состояний пациента.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Кататоническая шизофрения в сочетании с гебефренной?

– Именно. Плюс общая умственная недоразвитость, яркие фантазии и идеи, аутизм, обостренное восприятие. Целый набор, – пояснял Рубен.

– Неудивительно. Многие заболевания не приходят одни, – рассудила психиатр «Мобиуса».

Рубену, конечно, хотелось быстрее увидеть миры, что населяют сознание Лесли, и не просто так: предсказание будущего? Парень говорил слишком убедительно и эмоционально. Не могло не закрасться ощущение реальной опасности. В эти минуты Викториано понимал, что Уизерс неспроста взволнован: ему предстоит тяжкое испытание. Согласно дофаминовой гипотезе шизофрении, эта болезнь является следствием гиперактивности третьей дофаминергической системы мозга, а в мозге химическое рождает электрическое из-за разности потенциалов на мембране нервной клетки. Интересно будет начать воздействовать электрическими импульсами: кто знает, как повлияет изобретение на активность дофаминергической системы альбиноса. Возможно, его удастся вылечить полностью, или немного облегчить состояние. Но важнее всего увидеть своими глазами образы, воспоминания, что парень так старательно скрывает. Если они так интересны – почему бы не сделать Лесли основной личностью машины?

Рубен предполагал, что его механизм будет содержать Ядро – основную личность, которая формирует общий мир в большей степени, чем другие, и, конечно, побочных личностей, собирающих по кусочкам плавающие в небе островки собственного подсознания с проекциями самих себя. Как отделить сознание от тела? Как понять их взаимосвязь? Он должен это выяснить.

Пациентов по одному отправляли на какое-то сканирование. Лесли лег на кушетку с нервной дрожью в солнечном сплетении. Эта процедура заняла некоторое время, но не принесла ощутимого вреда, разве что после нее перед глазами немного плыло. Перехватывали затем его альфа-ритм, и еще некоторые индивидуальные особенности мозговых колебаний, то, насколько быстро его нейроны генерируют электрический импульс; проверяли рефлексы, то, насколько хорошо Лесли ориентируется в пространстве и времени, насколько быстро приходит в себя после сна, глубоко ли уходит в него. Исследование сна играло огромную роль: погружение вовнутрь при испытании изобретения чем-то должно напоминать сон, состоящий из разорванных мозаичных миров. Туда не просто заходят, туда проваливаются. По крайней мере, так предполагал ученый.

Анна требовала отпустить ее, выкрикивала ругательства в сторону персонала, а потом жалобно просила дать ей «колеса», молилась и плакала.

– Анна, прошу тебя, не плачь! – умоляла Аманда.

– Я хочу сдохнуть к чертям собачьим! – кричала Анна.

Остальные пациенты вели себя по-разному, но на все процедуры ходили исправно, под конвоем. Викториано почти не видел их, занятый консультациями новых коллег. Хименес был даже чересчур активен, много болтал и суетился. Рубен хорошо помнил его ужасные манеры и отсутствие тонкости. Он был неплохим преподавателем, многие лекции Рубен посещал с большим интересом. Но подача… Какая-то примитивная временами. Будто дурачкам объяснял. Рубен схватывал все на лету, и Марсело очень его хвалил, иногда даже слишком. Зато Марш лучился счастьем перед каждым занятием: «Мистер Хименес – наш лучший преподаватель!» Марш был старше Рубена на восемь лет и довольно хорошо учился, но немного отставал, поэтому частенько просил однокурсника поделиться конспектами, и тот ему помогал, а на контрольных все могли лицезреть весьма аристократичное закатывание глаз (Викториано не очень любил давать списывать, хотя списывали часто, подгадав удачный момент, пока Марсело отвернется, и чуть ли не тянули тетради у него и у Грегори). «Викториано у нас опять отличился!» – искрился Марсело. – «Ну как тут можно не поставить высший балл? Марш и Викториано – образцовые студенты».

Учеба всегда занимала Рубена, дарила ему самореализацию после потери сестры и мести родителям, даже служила некой терапией. В сущности, он остался совершенно один, и с головой уходил в учебники, чтобы не тяготиться своим одиночеством. Сначала. Потом знания стали столь тонкой ДНК-структурой виться в голове его, что вытеснили всякий эскапизм. Но и «знания ради знаний» не было девизом молодого человека: зачем изучать что-либо, не применяя на практике? «Чуши» вроде НЛП или гипноза он не доверял и часто посмеивался, мол, шарлатанство и эзотерика, пригрели змею на груди нейронауки. «Почему мы изучаем это все? Нужно проверять опытным путем, а не довольствоваться колдовством», – слегка возмущался молодой человек, общаясь с Хименесом, а тот в шутливой манере отвечал что-то вроде «Вот дотанцуете до моих лет – будете говорить иначе».

– О, Викториано! Доброе утро! – поспешил пожать руку Рубену Марсело, едва завидев его в отсеке.

Рубен нехотя ответил на рукопожатие, скептически осмотрев свою лабораторию.

– И долго они копаться будут с проводником?

– Обещали забежать через пару дней, у них какие-то новые данные, причем получили их довольно быстро. Что за гель, кстати? – заинтересованно спросил Марсело.

– Для стимуляции всей ретикулярной сети. Более всего должен быть активен в подкорке. Проверим его работу совместно с воздействием на префронтальную и энторинальную кору, – ответил Рубен.

– Хорошо звучит! А из чего будет состоять сам механизм? – поинтересовался коллега.

– Сразу не опишешь. В основном, это колбы для подопытных, датчики слежения, устройства, воздействующие на нужные области мозга, куча проводов, огромный вращающийся электрощит, питающий главный компьютер, и, собственно, Ядро – чей-то чистый, светлый, незамутненный разум-организатор. Деталей не расскажу – это только мои разработки, – холодно закончил Рубен.

– Конечно, я все понимаю! – поспешил ответить Хименес. – Но мы же, вроде как, на равных? Неужели не поделитесь?

– «Мобиус» делится ровно стольким, скольким считает нужным делиться. А я теперь на них работаю, и не в праве раскрывать конфиденциальную информацию, – был ответ.

Марсело работал на «Мобиус» уже лет пять: занимался вопросами психологии и фармацевтики. Понемногу мужчина стал забывать свою преподавательскую деятельность: оставшись один (жена скоропостижно скончалась от инсульта) он смертельно устал от жизни, и наконец решился на авантюру. В Кримсон-сити его, как и Рубена, ничего не держало, а новая работа давала ему шанс начать все сначала. Хименес не ведал подробностей мести Беатрис и Эрнесто, но о пожаре, разумеется, знал: ожоги, покрывающие лицо и шею его лучшего студента, говорили сами за себя. Странное желание подчас овладевало им: прикоснуться к отметинам и шрамам на коже Рубена, «осмотреть» их.

В группе было много девушек, но они побаивались грозного глаза Рубена и лишний раз не заговаривали с ним. Зато Марш постоянно был рядом. Многие ли из их однокурсников стали врачами? Викториано было ровным счетом плевать. В ту встречу несколько недель назад Грегори вспоминал, как безумно нравящаяся ему однокурсница Кэрри Голдстейн мечтала работать в крупной психиатрической клинике. Впоследствии, когда Грегори женился на Кэрри, ответившей ему взаимностью, он все реже и реже общался с Рубеном, разве что по старой дружбе. Рубен же становился все более и более нелюдимым и отстраненным, замкнутым и себе на уме. Мисс Марш всегда ждала его в гости, Грегори звал на Рождество и день Святого Патрика, да только редко мог дозваться. Кэрри пекла вишневый пирог, но Викториано не притрагивался к нему: точно такой же когда-то Беатрис торжественно выносила на подносе в столовую. Лора сразу же тянулась к верхней вишенке, и выхватывала ее из пирога, отправляла в рот и сахарно смеялась.

У всех была семья. У него семьи не было.

Почему он стал таким скрытным? Раньше общался гораздо больше, делился с Марсело разными интересными мыслями, планами и даже иногда переживаниями. Последнее было на вес золота для Хименеса: он хотел узнавать о любимом ученике все больше и больше, был чуть ли не одержим общением с ним. Мужчина жил один, и часто звал Рубена в гости, тот изредка приходил, но садился перед беседой так далеко, что преподаватель не мог внимательно его изучать, как диковинного зверька. Но Рубену интереснее было изучать личную библиотеку своего преподавателя, листать фолианты, рассматривать старинные анатомические иллюстрации. Он стоял, словно античная статуя, изредка подавая признаки жизни. Такой прекрасный – и такой холодный.

Они часто молчали. Хименес искренне хотел быть Рубену отцом, да только тот воспринимал его лишь как преподавателя. И, судя по всему, не самого лучшего. Марсело пытался соответствовать, умом понимая, что должно быть наоборот, но гениальность ученика его приводила в восторг. Рубен не понимал, что интересного в его детстве, о чем так часто спрашивал преподаватель, и, разумеется, не все доходило до сознания последнего, разве что несомненный интерес тогдашнего ребенка к анатомии животных и книгам. О пожаре было слишком больно говорить, но зато о сестре своей юноша рассказывал, как безнадежно влюбленный: что она любила, что не любила, как играла на рояле, как одевалась, какими духами пользовалась, как чувствовала. Марсело видел в глазах ученика созвездия, в голосе – повеление, в мыслях – раскаты грома. Хименес дарил Рубену почти любые книги из своей коллекции, – многие так и остались с Викториано в его доме. В «Мобиус» он взял самое необходимое.

– Мистер Викториано, вас зовут наши главные инженеры! – сказала Рубену какая-то девушка. Рубен проследовал за ней.

– Мистер Викториано, я Джон Ричмонд! – представился инженер. – Мы проектируем внутренность главного компьютера. У нас есть ваши чертежи, но мы не совсем поняли, что должно находиться в колбе. Что объединит, по вашей задумке, сознания не в техническом плане, а в плане… эмоционально-организующем? Что находится в сердце механизма? – спрашивал инженер.

– Я давно предполагал, что это должен быть незамутненный и чистый разум, и, поскольку в его поле почти ничего нет (я имею в виду сложные умозаключения и многослойно проанализированный опыт) – легче внедрить в него сеть с чужими воспоминаниями и эмоциями. Но разум заключен в мозге, поэтому мне необходимо будет выбрать мозг, избавив его от спинного, и оставив только структуры, отвечающие за высшую нервную деятельность: все равно он будет лишен тела, – отвечал психиатр.

– Хорошо, а как связать разум через мозг с техническим устройством? – пожелал узнать мужчина с умными глазами и пепельными волосами, которому навскидку было столько же лет, сколько Рубену. – Достаточно ли просто показывать пациентам что-то и ждать реакции, которая отобразится на мониторе? И как мы увидим то, что внутри?

– Я сам еще думаю над этим, эксперимент покажет. Но видеть то, что внутри, сможет только тот, кто тоже подключен. Остальные только фиксируют реакцию различными уже известными медицине способами.

– Вы, получается, сами будете подключаться? – предположил Ричмонд.

– Я должен, иначе не смогу в полной мере передать то, что видел, – ответил Викториано.

Джон вздохнул и ушел разговаривать со своим коллегой, не присоединившемуся к разговору по причине занятости, передавать то, что узнал. Рубен долго ломал голову над этим вопросом. Что будет с ним, когда он подключится к собственному механизму? Его индивидуальные особенности, получается, тоже придется исследовать так, как будут исследованы особенности подопытных? Викториано считал, что знает себя, что не является «сапожником без сапог», но пройти обследование ровно такое же, как прошли его пациенты, ему придется.

Начальство не вызывало, не беспокоило Рубена. Но Хименес начал беспокоить почти сразу, как только замаячил на горизонте. Люди хотят выйти за грань, понять что-то, что не является привычным или связанным с привычным, но Марсело, по мнению Рубена, не мог понять границы собственной личности. Авторитет его был для психиатра ничем, странная заинтересованность в общении – циклом из навязчивых идей. Больше ничем. Но иногда было забавно наблюдать за Хименесом и его попытками… понравиться? Ему самому бы к психоаналитику обратиться.

Викториано согласился пройти дополнительное исследование сегодня же. Неприятно чувствовать себя пациентом других психиатров, как просить у кого-то сделать что-то, что ты отлично умеешь делать и сам. Но формальность обязывает. Формальность убивает всякую страсть охватить все, что есть, бросает в мир, полный необоснованной сложности. Высокое никогда не бывает настолько сложным, чтобы мешать в назойливой манере. Но что не сделаешь ради цели.

Лесли было скучно. Крики и слезы Анны ему надоели, он вспоминал, как спокойно было в «Маяке» до того страшного дня, и все еще не понимал, что произошло. Анне наконец сделали какой-то сильнодействующий укол, и она отрубилась прямо на полу. Глаза ее закатились, изо рта обильно текла слюна.

– Если кто-то еще будет нарушать порядок – тоже получит укол, а в ваших интересах его не получать: мистер Викториано будет недоволен. – сурово произнесла скуластая женщина.

– Что он с нами будет делать? Эй! – крикнул старик.

– Лечить.

– Тогда почему «в наших интересах» не получать лекарство? – спросил мужчина. – Разве это хорошо для нас?

– Что хорошо, а что плохо – решает мистер Викториано. Вы подчиняетесь ему.

От такого ответа все стали гудеть и возмущаться. Старик с неожиданной прытью соскочил с койки, и понесся к надзирательнице с кулаками. Его оттолкнули с такой силой, что тот сбил с ног другого пациента, который намеревался тоже встать, и ударился головой о железный корпус кровати. Из головы текла кровь. Женщина захлопнула дверь и ушла в отсек, где Рубен был сильно занят разговорами с инженерами.

– Доброе утро. Можно на пару слов? Я – Кейт, старший надзиратель, – обратилась она к психиатру. Рубен отвлекся и подошел к ней. – Ваши подопытные задают лишние вопросы, закатывают скандалы, и возмущаются тем, что им вкалывают сильный транквилизатор. Что скажете?

– В скором времени им вообще нельзя будет давать их обычные лекарства: это помешает переходу. Привязывайте их и морите голодом, пока не успокоятся, транквилизатор применяйте только при крайней необходимости, – ответил ученый. Кейт кивнула и вышла из лаборатории. Джон порывался пойти за ней, но вовремя отвел взгляд. Хм, у этой женщины военная выправка… Отличный охранник. Будет полезна. Порядок необходим.

Рубен давно предполагал, что лекарства могут помешать подопытным видеть что-то необычное, а ему будет неинтересно смотреть в их сознания: есть в психозе какое-то абсурдное искусство, чудовищная трансформация привычного. Но это не должен быть простой просмотр, подобный просмотру фильма: должно быть полное погружение в мир испытуемого, в самые потаенные уголки души, в разбросанные океанские острова его боли, тайные страхи. Простая консультация не показывает всех оттенков и градаций, которые можно увидеть в чужой голове. Это тонкая работа художника.

Джон Ричмонд был человеком, который не будет тратить время на бессмысленные проекты. Он всегда погружался в работу с головой, ценил свое и чужое время, был талантлив и опытен. На «Мобиус» работал почти восемь лет, с готовностью и радостью бросив прошлую должность: проектировать дома в мегаполисе было не то, чтобы скучно, но как-то не масштабно, мелочно. Он работал над разными механизмами в организации, строил парники для биологов. Но как только Джон услышал о механизме, объединяющем сознания людей, это сразу заинтриговало его. Работа над этой машиной – замечательное приключение. Он отлично понимал, что механизм будет испытываться на людях, и не видел в этом ничего зазорного: каждый должен быть чем-то полезен науке. Просто у всех своя роль. Викториано понравился ему сразу же, они нашли контакт; инженер вполне видел его в качестве ученого и коллеги. Тот вектор, что задал Викториано, им был подхвачен, он видел намечающуюся перспективу.

Джон познакомился с Хонеккером и Кроуфорд после обеда. Рубен представил их друг другу, высветил достоинства психиатров, и Ричмонд охотно пожал им руки. В голове у него почему-то возникло слово «оригиналы». Психиатры не подавали виду, что злятся и напуганы; австриец даже отпустил пару шуток, рассказал о городе, в котором родился, а Джон в ответ поведал о своем (он всю жизнь прожил в том же штате, где находился исследовательский центр), о том, как иногда бывает скучна работа, и как полезно сменить обстановку. Последнее ударило Эрвину по сердцу, но он промолчал. Рубен сидел один в дальнем конце зала.

– Давно с мистером Викториано работаете? – поинтересовался Ричмонд.

– Я уже и не помню, лет десять точно, – ответил Эрвин. – А ты, Холли?

Холли, мыслями витавшая очень далеко от «Мобиуса», чуть не поперхнулась, но вовремя проглотила кусочек сэндвича.

– Не так давно, но он часто давал мне премии.

– А он всегда такой… странный что ли? Вы, психиатры, все немного… чудаковатые, – нашелся Джон. Кроуфорд криво улыбнулась (что вообще ей никогда свойственно не было), а Хонеккер заверил, что Рубен – отличный начальник, и что у всех свои «тараканы».

Рубен наблюдал распущенность времени. Оно тянулось бесконечно, не фиксировалось, потаенно таяло в теплых призраках чужих диалогов. Булавки смешков, стук столовых приборов, пульки и дробь перекличек, твердыни спинок стульев и по-деловому прямые фигуры работников «Мобиуса». К Викториано подсела Татьяна, слегка опоздавшая на обед: ей и еще нескольким бывшим медсестрам «Маяка» поручили ставить уколы подопытным, поскольку местных медсестер отправили на другие задания.

– Как дела? – Гуттиэрез улыбнулась, и изящным жестом поправила волосы.

– С утра был сильно занят. Обнаружил своего бывшего преподавателя, который всегда вел себя со мной нелепо. Теперь мы – ближайшие коллеги, и я вообще этому не рад. – Психиатр отвел взгляд и почесал затылок, а затем немного размял шею.

– Призраки прошлого? – женщина опустила чайный пакетик в стакан, и стала отжимать ложечкой, пока жидкость не стала равномерного рыжеватого цвета. На ее подносе красовалась огромная тарелка с греческим салатом, пара колбасок и воздушное пирожное с дольками клубники.

– Скорее один-единственный Румпельштильцхен, – съязвил ее собеседник. Татьяна сверкнула глазами из-за очков.

– Докучает? Болтлив, суетлив и не слишком тонок? Может быть, с долей хитрости?

Рубен кивнул, не сдержав ухмылки: за годы совместной деятельности женщина, похоже, хорошо изучила его личность и ценности.

– Я был его любимым студентом. Иногда слишком любимым.

Татьяна загадочно улыбнулась и отправила в рот первую порцию салата.

– Нам теперь нельзя встречаться? – спросила она. Викториано ответил, что ждет ее в два часа ночи, когда в коридорах не останется людей, объяснил, как пройти в его комнату. Женщину пронзила сладкая интимная судорога, а в животе вспорхнула ласточка.

Марсело беседовал за столиком с коллегами, изредка направляя внимание на стол, где расположились Рубен и какая-то незнакомая женщина в медицинской форме. Из клиники привез? Хименес знал о существовании «Маяка», но работал в другой больнице, чуть большей размером, в центре Кримсон-сити. Работа не приносила особенного удовольствия, а одинокие вечера дома выбивали из сил. С «Мобиусом» он познакомился случайно: увидел в сети объявление о поиске «амбициозных и талантливых ученых, которые желают раскрыть тайны мозга», и, поразмыслив несколько дней, решил сходить на собеседование. Он так же, как Рубен, прошел полиграф, пообщался с Администратором, представил необходимые документы и подписал все, что нужно. Формальности не раздражали и не пугали его, были чем-то обычным и привычным. Новая жизнь с отличной заработной платой, перспектива сотрудничества с видными и прославленными нейропсихологами, бурная деятельность были гораздо приятнее рутины. Пациенты подчас попадались неоригинальные (либо вызывающие рвотные позывы), коллеги – посредственности, начальник – самодур. Хотелось свежего рассыпчатого ветра, раскачать скрипучие дверные петли, работать по вдохновению, а не по указке, норовящей прищемить пальцы и щелкнуть по носу. Теперь мужчина распоряжался несколькими подчиненными и не читал газет: в «Мобиусе» они были запрещены.

Марсело написал несколько огромных статей о процессах в гипофизе и доселе скрытых особенностях трансформации эндокринных процессов в нервные импульсы, широко откликнувшихся в научном сообществе, создал с коллегой совершенно новаторские таблетки, регулирующие набор веса и работу эндокринной системы при приеме антипсихотических препаратов и улучшающие усвоение основного вещества, участвовал в разработке новых методик нейролингвистического программирования. Солидный статус ученого и психиатра, вне всяких сомнений, делал Хименеса важной деталью глобальной паутины «Мобиуса», но он и представить себе не мог, что столкнется с новой трудностью – прибывшим в исследовательский центр бывшим учеником. Рубен о чем-то разговаривал с медсестрой, она приглаживала каштановые волосы, сидя к Марсело спиной. Жена? Любовница? Близкая подруга? Хименес всей душой хотел изгнать из головы непрошеные мысли и подозрения: в конце концов, какое ему дело? Им предстоит всего лишь совместная работа. Всего лишь… постоянный контакт. Теперь есть возможность видеть ученика так часто, как никогда, не надоедать с предложениями зайти в гости, а просто видеть, быть рядом.

Но душа Рубена оставалась загадкой для Марсело, шкатулкой Пандоры, старинным трепетным автоматоном без ключа. Бывший преподаватель медицинского университета Кримсона в минуты досуга часто любовался изображениями часовых механизмов времен королевы Виктории: как они отлаженно работают, но как сложны несведущему! Шестерня цвета грецкого ореха, стройная завитушка пружины, легкое медное тиканье, тоненькое лазурное треньканье и отвесное щелканье. В коридоре – безупречный карминный пиджак, степенно-испепеляющая походка, редкие белесые волосы. Вблизи – сверкающий предгрозовой взор, не по годам усталый, болезненно-пределящий изгиб губ, запекшиеся борозды шрамов и ожогов, которые многие эстеты признали бы уродливым недостатком внешности, делающим фантасмагоричным и гротескным лик простого студента, номера первого, новой земли. В мозге человека все работает по принципу обратной связи, везде есть взаимозависимость, как и в нем самом: детали пазла собираются под накалом бешеного фонаря в существо из величия цвета маджента, терракотовых знаний, девичье-алых сплетен за спиной, компасного вектора цвета киновари. Дух за поющими ребрами, сплетение вспышек зиготных, окликов забытого, пророщенности несотворенного, кровожадности кожистых крыльев. Девушки побаивались Викториано, и Марсело почему-то становилось от этого легче: больше времени уделит ему, не занимаясь всякими глупостями.

Вечером Викториано отдыхал в своей комнате. Телевизоры, как и газеты, в «Мобиусе» были недоступны, да и не интересны были никакие новости: главная новость – это он сам. Татьяна постучалась в дверь ровно в два часа ночи. Психиатр открыл ей. Женщина покорно переступила порог; внутри нее бушевала стихия, по ногам бежал холодок. Она подготовилась и надела кружевное белье красного цвета. Дверь захлопнулась, щелкнул замок, и теперь эта комната – их конструктор.

Татьяна умоляюще глядела Рубену в глаза: припас ли инструменты? Но Викториано так заработался, что совершенно забыл об этом.

– Сегодня без твоих фетишей, дорогая.

Женщина порывалась обнять ученого, но боялась сделать это первой. Взгляд его парализовал, делал ноги ватными. Она приоткрыла рот, и Викториано протолкнул в него указательный палец. Он провел по внутренней стороне нижней губы Татьяны, затем проследил прерывистую линию нижних зубов, коснулся неба, и женщина с безумным удовольствием захватила палец, и начала его посасывать. Вторая рука Рубена притянула Татьяну ближе, и уже прощупывала позвонки. Каждый бугорок на спине становился объемным, подушечки пальцев продавливали каждое местечко, спускаясь все ниже. Рука оказалась на ягодицах, затем медленно опустилась на внутреннюю часть бедра. Татьяна прерывисто вздохнула: он нащупал ее кружевные чулки. «Это для вас, мой господин», – говорил взгляд медсестры. Палец был вынут, вторая рука Рубена сжала талию Татьяны, стала подниматься к ребрам. Татьяна обожала, когда Рубен пересчитывал ей ребра, словно струны арфы. Ее мышцы сладко сжались, выделилось немного смазки. Она позволила себе положить руку на плечо мужчины, затем подползти ею к его шее, и с трепетом прикоснуться к жуткому следу от ожога. Ребристость она чувствовала каждым, даже самым маленьким рецептором на подушечках пальцев. Странно, что он позволил себя так рассматривать, но Татьяне уже было все равно: она обожала это делать, и пользовалась любой возможностью немного полюбоваться своим любовником. Взгляд Рубена стал слегка затуманенным, и он сильно придавил корпус женщины к своему одной рукой, другой же оттягивал чулок и забирался под него, а его губы исследовали уже такие знакомые очертания скул медсестры, а затем впивались ей в шею. Татьяна тихо застонала, уже поняв, что может обнять Викториано обеими руками, отказавшись от привычного претерпевания. Они целовались, все губы медсестры были в прозрачной слюне, а промежность все сжималась и разжималась в истоме. Рубен забрался рукой под белье женщины, едва провел ногтем по теплым половым губам, и получил восхитительный вздох в ухо. Татьяну возбуждала собственная нерешительность и осторожность, а недоступность души любовника постоянно вынуждала ее предполагать, что чувствует он в моменты их встреч. Женщина зажмурила глаза и попыталась обнаглеть еще сильнее (что возбуждало ее не меньше, а даже еще мощнее) и начать расстегивать рубашку мужчины, прижимаясь к нему всем телом, проникла рукой под первую расстегнутую пуговицу, чтобы прикоснуться к изуродованной коже, при этом, все еще сплетаясь с ним языком. Поняв, что он ей позволяет себя раздевать, женщина стала расстегивать следующие пуговицы. Она стянула с него рубашку, он ловко подцепил ее рукой, и отправил на кровать. Он снял с себя верх первым? Татьяна была изумлена: может, настроение хорошее? Но мысль тут же испарилась, когда один палец Викториано проник в нее, и нащупал бугорок клитора, а второй прошелся по малым половым губам. Татьяна застонала, и чуть не прикусила губу ученого, член которого уже начинал твердеть. Ее блузка была предусмотрительно не застегнута на все пуговицы, и Викториано легко справился с ней, а затем щелкнул застежкой лифчика. Татьяна уже была в диком блаженстве и чуть ли не кончала, взгляд ее горел, а Рубена это забавляло: хочешь поиграть? Он провел ногтем по клитору, спустился ниже, в самую дырку, и, когда женщина вздрогнула, палец тут же исчез из ее влагалища. Он развернул медсестру к себе спиной, расстегнул ей юбку, которую она неловко стащила, и толкнул на кровать. Та упала на мягкое одеяло, уже хранившее тонкий след одеколона психиатра, от души втянула его носом, и ахнула от того, что тело Рубена навалилось сверху. Он стянул с нее оставшееся белье, но чулки не тронул. Татьяна ощутила своим лоном прикосновение головки, постаралась расслабиться, но возбуждение было настолько неожиданно сильным, что ее ноги были ощутимо напряжены. Она раздвинула их в стороны, и Рубен вошел в нее, схватив женщину за горло и прижав к себе, впившись зубами в ее плечо. Татьяна хотела вздохнуть, но кольцо пальцев вокруг горла не позволило ей это сделать, обхватила одной рукой корпус Рубена, а другая рука вначале стала болтаться в воздухе. Татьяна начала задыхаться, и Викториано ослабил хватку, вырвав у нее покашливание, она опустилась головой на одеяло, и мужчина продолжал входить в ее влажную дырку, вместо шеи лапая и сжимая ее небольшую грудь одной рукой, а другой – опираясь на спинку кровати. Татьяна стонала в голос, вцепившись в подушку, и через несколько минут ее прошибло оргазмом, она задергалась и вскрикнула, когда пальцы Рубена в этот же момент сжали ее сосок. Через несколько минут Викториано кончил тоже, излив сперму женщине на копчик. Татьяна расслабилась, ее распущенные волосы разметались по подушке: можно ли повернуться лицом? Рубен упал рядом, она с благодарностью прикоснулась к его животу, и стала поглаживать его, заглядывая психиатру в глаза. Тот не смотрел на нее, уставившись в потолок. Скромная, ничего не скажешь, а стонет как блудливая девка.

Рубен завернулся в одеяло, и отвернулся от женщины, та полежала еще немного, и потихоньку начала собираться. В ее голове было пусто, желание выйти из комнаты становилось все сильнее. Она очень осторожно и почти бесшумно оделась, щелкнула замком, и выскользнула за дверь.

VI. Химеры и клетки

Чужие слёзы – лишь вода,

Весь мир жесток. И я – не хуже.

И благородство – ерунда.

Умен лишь тот, кто себе служит.

(Thornsectide – Эгос)

Самым сложным делом для инженеров был главный компьютер. Его корпус из графена был трудноисполним, литий-ионные аккумуляторы, конечно, можно было достать, но плата, согласно чертежам, была похожа на симфоническую поэму «Вальс смерти». Конечно, она не была придумана одним человеком: Рубен консультировался с физиками и специалистами в области компьютерных технологий, но многие мастера присвистывали и чесали затылок, видя некоторые детали изобретения.

Сборка, сначала показавшаяся Викториано визуально более медленной, чем хотелось бы, после его консультаций пошла быстрее. Хименес хорошо работал и вменяемо себя вел, поэтому Рубен даже забыл об их слегка сюрреалистичной встрече и наплыву университетских воспоминаний. Помнится, преподаватель подарил ему отличный анатомический атлас Эдуарда Пернкопфа и угостил портвейном из Дору Супериор, вкус был волшебным. Вот это хорошее воспоминание, ничего не скажешь.

STEM – system of techemical embodiment of minds, иначе говоря, система технохимического слияния разумов. Название пришло в голову на этапе возведения корпуса механизма. Просто и лаконично, отлично отражает суть. Рубен попросил выгравировать название на главной колбе.

Эксперименты начались. В досье пациентов содержались названия музыкальных композиций, напоминавших им о чем-то, фото их семьи и друзей, иные изображения. Их поэтапно стали соединять в целые фильмы, накладывать музыку из воспоминаний одних подопытных на архивные видео из жизни других (Рубен понятия не имел, как «Мобиус» все это достал за такие короткие сроки, но, видимо, у них свои методы, в которые не стоит вмешиваться: не столь важно). Это происходило на протяжении нескольких недель. Вначале соединяли достаточно близкие по духу данные пациентов с одинаковыми расстройствами. Интересный результат дало объединение воспоминаний и ассоциаций Яна Левандовского и Аманды, которые оба болели параноидной шизофренией: вначале обычным способом, а затем с применением двадцать пятого кадра. Сперва то у него, то у нее запрашивали ассоциации к различным словам, затем графические художники изображали то, что им сообщили. Часто картинки были разной прозрачности, и их накладывали друг на друга, измеряя мозговую активность испытуемых. Затем происходила фиксация новых ассоциаций и эмоций, вызванных уже наложенными изображениями. То же самое проделывали и с музыкой. Мелодии из детства накладывались друг на друга: сначала две, затем три и далее; потом полученные химеры прослушивались пациентами, облепленными сетками электродов; постоянно велась стенографическая запись. Любопытным было, что Аманда после демонстрации начинала припоминать что-то, о чем будто бы не ведала до этого момента.

Работа велась полтора месяца, и за это время остов STEM-а был почти построен: штат «Мобиуса» был настолько огромен и состоял из таких профессионалов, что немудрено скорое возведение. Главный психолог-психиатр «Мобиуса» Юкико Хоффман была представлена Рубену во время подготовки изобретения. Японка оказалась очень дружелюбной, и сразу понравилась Викториано: непосредственная, но с пикантной хитринкой. Именно она тогда беседовала с Лесли, расспрашивая альбиноса о его состоянии, о том, что он видит и слышит, как оценивает себя, какой была его семья, как он учился в школе.

– Рада знакомству, мистер Викториано! Теперь вы сможете показать миру свое открытие, – с небольшим акцентом произнесла девушка. Рубен в ответ обаятельно улыбнулся и пожал ее тонкую ручку.

– Вы так молоды. Давно ли здесь? – спросил психиатр.

– Я с родителями переехала из Японии, когда мне было шестнадцать: погнались за американской мечтой… Отец не хотел отпускать меня в «Мобиус», но я настояла, и вот теперь я здесь. Он был очень суровым и властным человеком (и в кого я только такая?), мечтал, чтобы я вышла замуж. Но работать лучше, чем стирать пеленки и прибирать дом. Впрочем, неважно, теперь я – штатный психолог, и очень люблю все, чем занимаюсь, – рассказывала Хоффман.

– А вы, как я вижу, можете выполнять трудоемкую работу, связанную с людьми, пропускать через себя сотни жизней. Опросили всех пациентов? – девушка кивнула. – Вы – образчик трудолюбия, я таких ценю, – похвалил японку Викториано.

Лесли Юкико тоже понравилась: не зря он, совершенно не ожидав от себя, выложил ей огромное количество фактов из своей биографии. Аманда отнеслась к японке нейтрально, Анна спросила, можно ли у них курить, и, получив отрицательный ответ, затаила юношескую обиду. Многие пациенты стали молиться про себя, чтобы с ними была одна Хоффман, и чтобы она поддержала их, увела отсюда подальше. Еды по приказу Викториано не давали, особенно активных привязывали, и это резко контрастировало с тем, как с пациентами общалась Юкико. Упрямый старик шепнул на ухо своему соседу с нескрываемой паранойей: «Я уверен, что она притворяется! Они все работают на него!» С чего мужчина решил, что Рубен будет их мучить – он сам не знал, только чувствовал. Крики, стрельба в «Маяке» ощутимо отпечатались в его мозгу, а так как клиникой заведовал Рубен – беда неминуемо воспоследует от него, с его легкой руки, его злой воли. Многие видели в Викториано злодея, почти девяносто процентов понятия не имели о его научной деятельности либо слышали краем уха.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Анна, ты как?

Анна опять валялась на полу под действием укола, и только начала приходить в себя. Аманда пыталась ее поднять, но девушка была такой внезапно тяжелой, что подружка ее чуть ли не уронила прежде, чем уложить на кровать.

– Блин, башка гудит, – ответила девушка. – Что за фигню мне колют? Я понимаю, что это психушка, но, по-моему, это чересчур сильная штука.

– Это не больница, как мне кажется. Зачем было нас вести так далеко, еще и на самолете? Перенесли клинику в соседний штат, что ли? – Аманда потерла виски. Деда, который недавно ударился головой о перила кровати, немного привели в чувства, и теперь он целыми днями спал, почти не двигаясь.

– Надо сбежать отсюда.

Аманда стала убеждать Анну, что это нереально, что повсюду охрана, и что им явно не поздоровится, если они предпримут подобную попытку. «Мы не можем сидеть тут вечно!» – убеждала Анна в ответ.

Их стали часто бить: сначала простые пощечины и отталкивания, затем выкручивали руки, если кто-то пытался вырваться и начинал ругаться нецензурными словами, потом удары в живот и солнечное сплетение. Все понемногу становились подавленными. Ян начал плакать и жаловаться, что Хоффман неправильно его восприняла, и что он не может рассказать о себе заново, что она думает о нем не так, как нужно, и он ей несимпатичен. Главная надзирательница Кейт никого не щадила, смотрела волком, и, если что, вызывала подмогу.

Бунтов за эти полтора месяца было порядочно. Испытуемые не понимали, что с ними делают и зачем, почему почти не кормят. Одеяла им все-таки выдали, и большинство между экспериментальными сессиями просто накрывались с головой и не двигались. Всех пугали химеры, которые приходилось смотреть и слушать: вроде бы ничего особенно страшного, но было крайне неприятно. До кучи всех стимулировали электрическими импульсами, чтобы интересным образом изменить ассоциации с картинками, докрутить их, вызвать страх, вину или желание, а потом посмотреть, что будет. Нельзя было воздействовать на лобную долю, а также угнетать лимбическую систему, чтобы подчинить подопытных, изменить их эмоциональное состояние или мотивацию: Викториано требовал, чтобы ассоциации были чистыми, а мозг – нетронутым, сохраненным в первозданном виде: не хотелось бы, чтобы особенности восприятия и поведения конкретных людей неожиданно изменились в несвойственной подопытному манере, ведь в мозге все взаимосвязано. Аутентичность считалась ценностью; нельзя было искривлять воспоминания или изменять мышление. Девственная чистота разума, незамутненность лика под Ларвой, всего того, что льется алмазными лучами на пересечении прошлого и настоящего, в точке, где конструируется самовосприятие вместе с картиной мира. Нельзя разбить или бесцельно изувечить столь хрупкий механизм.

Резистентность к стрессу – вещь амбивалентная, и расходится в себе на два пути: либо сопротивляемость стрессору увеличивается, человек приспосабливается, оценивая свое состояние трезво, и может взять реванш, либо нервная система его приходит к истощению. Если стресс настолько мощный, что человек не успевает опомниться, очнуться и оценить ситуацию – то, скорее всего, реальнее второй путь. Но подопытных необходимо было приучать к порядку постепенно, не рубить сплеча, не действовать размашисто, чтобы не уничтожить их волю: не получив доступа к воспоминаниям и снам из-за истощения мозга, Рубен не сможет создать мультивселенную, где обмен происходит добровольно, где люди захотят делиться фрагментами своих душ безропотно, безвозмездно, сами, не закрываясь и не замыкаясь в себе. Информационное кольцо может содержать тысячи болезненных образов, терзания, несбывшиеся надежды и неутоленную жажду быть с кем-то ближе, и нельзя мешать подавлением, ведь тогда добровольности не будет. Стоило бы придумать способ воздействия на испытуемых, благодаря которому они пойдут на контакт, в то же время не затевая скандалов, но ни сил, ни времени на это не было.

Юкико каждый день приходила в кабинет Рубена, который ему предоставили, и в котором он заседал один, и докладывала. Она рассказывала ученому о том, как изменялось поведение пациентов сообразно тому или иному воздействию на них. У японки было множество подчиненных, они выполняли черновую работу, при этом большинство из них были гораздо ее старше. «Хороший руководитель в таком нежном возрасте – это замечательно». Хоффман была упорной и сильной, волевой девушкой, не позволяющей собой помыкать, но в то же время уважительно относилась к своему новому коллеге, что тот не мог не оценить. Они редко пересекались с Джоном Ричмондом, но и он отчитывался вовремя, подробно и старательно.

– Мистер Викториано, главный компьютер на этапе создания платы, но мы одновременно работаем и над другими его частями. Начинка почти готова, батареи исправны. Мы сделаем все возможное, чтобы выполнить задание как можно быстрее и качественней, корпус уже начали собирать, – докладывал инженер.

Рубен нескрываемо радовался и пожимал инженеру руку, когда тот покидал кабинет. Ричмонд уже привык к весьма необычному внешнему виду изобретателя, но все равно гадал, что же так могло его изуродовать. Похоже на ожоги, причем такие сильные, что трудно представить масштаб пожара. Но глаза ученого горели такой страстью и таким ослепляющим огнем, каких Джон ранее никогда не встречал. Вот что значит – увлеченный человек.

Коллеги Рубена все больше и больше убеждались в том, что ученый не просто умен и талантлив, а движим какой-то неведомой силой, доступной единицам, которых называют гениями. В каждом его движении скользило что-то музыкальное (никто не знал, что Рубен умеет играть на рояле, но в его позах и жестах виден был аристократизм: семейное не спрятать).

– Я вырос в достатке и не знал, что такое выживание. Родители дали мне много, оплачивали мое обучение, спонсировали множество проектов. Отец был доктором медицины, а мать отлично готовила, – рассказывал как-то Викториано на обеде Юкико и Ричмонду, сидя с ними за одним столом. Ученый уже расслабился и начал понемногу осваиваться в новом коллективе.

– А Эрнесто, ваш отец, знался с высшим светом Кримсона? – поинтересовался Джон.

– Он, бывало, общался с адвокатами и политиками, ходил на приемы и званые обеды, но из дома выезжал редко. Разумеется, основным контингентом в его кругах были врачи, особенно любил психиатров.

– Склонна полагать, что он гордится вами, – улыбнулась Хоффман. – Он… жив? Простите, если вопрос неуместный.

– Скончался от опухоли, – соврал Рубен. – Но я всегда буду ему благодарен за предоставленную когда-то возможность быть тем, кто я сейчас.

Неподалеку сидели Хонеккер и Кроуфорд, порядком уставшие от интенсивной работы. Эрвин хмуро жевал бифштекс, Холли пыталась подцепить вилкой горошину, но та постоянно отскакивала.

– Смотри, освоился.

Холли перевела взгляд с тарелки на столик, где сидели Рубен, Джон и Юкико.

– А я думал, что не уживется. Светится весь, павлин. Я давно думаю, что он психопат, а такие люди умеют быть обаятельными, когда надо. Ты меня слушаешь?

Кроуфорд взглянула коллеге в глаза и кивнула.

– Он меня откровенно бесит. Даже если бы он платил мне тройное жалованье, я бы не сел с ним за один стол. Verdammt, Teufels Аnwalt*, – выругался Эрвин по-немецки. – Та химера, что он создает: чего он хочет этим добиться? Небось, славы жаждет, желательно всемирной, – цедил психиатр. – Мало ему степени (или что у него там), нобелевку хочет.

– Ты что, завидуешь? – спросила Холли, наконец воткнув зубчик вилки в горошину и отправив ее в рот. Они стали общаться на «ты»: общая беда их очень сблизила.

– С чего ты взяла? Я уже сто раз пожалел, что ввязался во все это. У меня в Кримсоне жена и десятилетний сын, они вообще не знают, где я и что со мной! Он не предупредил нас ни о чем! А Боб? Ты помнишь, как он вопил? Я обожал играть с ним в бридж, когда он приходил к нам с Жюстиной в гости. А теперь его нет, Холли! – с досадой и дрожью в голосе произнес Хонеккер. – И если что-то пойдет не так – убить могут и нас с тобой! Не ровен час, Викториано решит, что мы ему не нужны: вон, видишь молодую особу рядом с ним? – он указал пальцем на Хоффман. – Она – местный штатный психолог, работает за четверых, вечно вьется вокруг Викториано. Мы практически балласт, понимаешь? Я все рассказал о своих пациентах, с меня уже вытрясли все, что могли…

– С меня тоже, Эрвин. Дайана осталась со своим дедом и моим мужем и ищет меня, я уверена. Она всегда была умной и наблюдательной, из нее мог бы получиться отличный коп. Кстати, как думаешь, нас ищут? Полиция вообще что-то делает?

– Полиция? Эта организация не так проста, как кажется, выйти на ее след крайне сложно. Ну, я так думаю. Ты помнишь бронированные автомобили и вооруженных до зубов убийц, которые ворвались в «Маяк»? – Холли кивнула. – Помнишь, как мы ехали по трассе? Дорога была открыта, никто не останавливал, даже дорожных инспекторов не было. Как свадебный кортеж. Или, скорее, похоронный, – невесело пошутил Эрвин. – Если ни у кого не вызвала вопросов наша процессия, если, черт возьми, мы отсутствием в городе уже почти месяц, телефоны изъяли и закрыли в сейф, связи с миром нет – ты думаешь этот «Мобиус» не имеет агентов в полиции? Помашут ручкой. – Эрвин откусил хрустящий тост. Крошки посыпались на его зеленую рубашку.

– А частные детективы? В Кримсоне явно должен быть хоть один! – с надеждой воскликнула Холли. – Нас не могут не искать! Майкл наверняка оббежал весь город и постучался во все мыслимые и немыслимые двери.

– А толку? – скептически произнес Хонеккер. – Мы здесь одни, вокруг охрана, небось и камер понатыкали повсюду. Мне постоянно кажется, что у здешних стен есть не только глаза, но и уши.

Кроуфорд промолчала. Она чувствовала ровно то же самое, но боялась в этом признаться даже самой себе. «Мобиус», конечно, поразил своими масштабами, но и неопределенности, тайн было предостаточно. И эти тайны не хотелось раскрывать от слова совсем. Да, Дайана была бы отличным сыщиком, отец учил дочку находить причины поступков ее школьных врагов и обидчиков, подходы к разным людям в зависимости от их характера и особенностей, разгадывать головоломки и играть в маджонг, помогал по математике. Девочка не могла не воспринять ситуацию как некую логическую задачу. Но кто она и Майкл против «Мобиуса»? Женщина уже смирилась, что ее никогда не выпустят отсюда, что она больше не обнимет мужа и дочь. Однако отчаяние временами душило Холли, она выла и плакала в своей комнате навзрыд, пока никто не слышит.

– Мистер Викториано и мистер Ричмонд, скоро ли возведут механизм? Кстати, как вы его назвали? – спросила Юкико.

– Я назвал его STEM – система технохимического слияния разумов, – ответил Рубен. – Меня все журил мой бывший однокурсник, что я не могу придумать изящное название своему изобретению. Ну так вот, теперь он был бы доволен. Все в процессе, и мне сложно сказать, скоро ли завершится. Но эксперименты уже идут.

– А как вы учились в вузе? Я слышал, что мистер Хименес был вашим преподавателем, – вставил Джон.

– Да, именно так. Мне не нравилось, как он преподавал, но оценки я получал высокие. Я был отличником, мне все давалось легко, правда я часто спорил с преподавателями. – Викториано ответил без особенного энтузиазма.

– А почему вам не нравилось преподавание? Что вас не устраивало? – поинтересовался Ричмонд. Хоффман доела свой суп с креветками и теперь внимательно слушала.

– Я видел их насквозь. Я исправлял некоторые учебники (неточностей и откровенной некомпетентности у авторов многих университетских книг было порядочно), делился этим с преподавателями, и большинство считало, что я много о себе думаю. Но ко мне прислушивались.

Хименес сидел в другом конце зала с тремя коллегами, говорили о своем. Периодически ученый бросал взгляд на стол, где перебрасывались фразами Рубен, Хоффман и Джон. А он и правда осваивается, это прекрасно. Марсело помнил, как Викториано было сложно, и вместе с тем легко общаться с другими, как он был обаятелен, если ему было нужно, и как суров, если им пытались манипулировать. Легко было разглядеть психопата, но Хименес гнал эту мысль: юноша определенно талантлив, а уж что у него с психикой – не столь важно. Но от этого не менее интересно.

«Рубен, помните, как я говорил на занятии, что нейропсихологию можно сравнить с деятельностью детектива?»

«Разумеется, мистер Хименес».

«Я давал вам всем упражнение: попробуйте продиагностировать самих себя по одному из приведенных мной методов. Вы – единственный, кто не рассказал нам о результатах. Вы всегда работали, но в этот день молчали. Не расскажете мне, почему?»

«А почему вас это интересует? Я сдал экзамен на “отлично”, у вас не должно быть вопросов ко мне».

«Меня интересует не экзамен, Рубен. Вы боитесь себя?»

Рубен тогда скептически поднял бровь, но сделал это не сразу. Мгновение на его обычно непримиримом лице возникло… сомнение?

«Я бы не хотел, чтобы мои однокурсники что-то обо мне знали».

«Сакс в своей знаменитой книге говорил: “Потеряв ногу или глаз, человек знает об этом; потеряв личность, знать об этом невозможно, поскольку некому осознать потерю”. Это все можно заметить только со стороны. Вы понимаете, что Я не расщепляется, кроме, пожалуй, людей с множественной личностью, но они не могут это осознать, у них нет критики к своему состоянию, и вдобавок амнезия: их личность разбита на несколько несвязанных друг с другом кусков, они никак не могут ее сложить, вспомнить, кем были, что делали. Разумеется, я не хочу сказать, что у вас какие-то проблемы. Но вот какой вопрос: вам достаточно знать о целостности самого себя, а мнение других о том, как вы выглядите со стороны, не вызывает у вас интереса?»

«Не вызывает. Мне интересно только то, что думаю я».

Нездоровый эгоцентризм и асоциальность? Хименес видел, как Викториано раскованно общается с коллегами, изящно поворачивает голову: не скажешь, что он замкнутый. Изменился: наверное, потому, что дела пошли в гору, и захотелось сотрудничать с другими учеными, ведь одному такой проект развернуть не удастся. Тогда нельзя сказать, что он уж слишком эгоистичен, раз обращается за помощью. Мимикрирует? Возможно. Только хорошо ли себя знает он сам?

Обед подошел к концу, Рубен поспешил в лабораторию, Джон проследовал за ним, а Юкико, подняв свой поднос со стола и решив отнести его к окошечку, где всегда стояла грязная посуда, улыбнулась Хименесу, заприметив его в столовой: они давно работали вместе и практически стали друзьями. Хименес почти не рассказывал ей о Рубене, разве что упомянул пару раз.

– Мистер Хименес, добрый день! – Хоффман подошла и заговорила с Марсело. – Ваш ученик, верно? Да, я помню, вы говорили о нем. Удивительная встреча, не правда ли?

– А я вижу, он вам понравился, – хитро прищурился Марсело. Юкико забавно закатила глаза.

– Он нравится всем, несмотря на свой… мм-м… необычный внешний облик. Он отличный собеседник с богатым жизненным опытом. Он проходил у меня тесты и исследования, и оказался волевым, открытым человеком с четкой жизненной позицией, весьма гуманистичным, любящим справедливость.

– Да, он всегда таким был. – Марсело не был уверен в том, что сказал это искренне.

Лесли увлекся тем, что проделывали с ним: смотреть на лоскутные одежды чужестранцев, что заселяют их общий дом (большую комнату с низким потолком и множеством кроватей), переплетающихся образов на перекрестках дорог их, дорогих кому-то воспоминаний из детства или юности, сновидческих фантазмов, обрывков образных форм было интересней всяких фильмов. В доме Уизерсов водились видеокассеты и CD-диски с боевиками и детективами, которые любил Джейсон. Однажды парень откопал среди нагромождений дисков и кассет странный фильм**, и не смог забыть того ужаса, что испытал при его просмотре. Он смотрел фильм, когда родителей не было дома (они укатили в гости), и этот мир, что он увидел, эти кровавые кадры, на которых Лесли закрывал глаза ладошками, тоже будто состояли из чьих-то воспоминаний. Он почти ничего не понял из содержания фильма, но образы… Образы отпечатались в его сознании надолго. Особенно жутким был кадр с крещением: ощущение, что ты тонешь, было столь реальным, что хотелось набрать воздуха в легкие и спрятаться. Кадры с избиением ребенка Лесли не смог смотреть без слез: Джейсон бил его с такой же ненавистью. «Я отучу тебя плакать, дрянной мальчишка! Твои одноклассники уже давно научились драться, а ты сидишь в углу и льешь слезы! Может быть, тебе купить платьице в горошек? А как ты учишься? Троек из школы принес, учителя жалуются, стыд потерял, тупица?!» Лесли действительно учился на тройки, на уроках обычно считал ворон или рисовал в блокноте, ведь запоминать и записывать все равно не успевал. Однажды блокнот украли двое его одноклассников, исчеркали и порвали, а потом высмеяли его, назвав умственно отсталым дебилом. Тогда Уизерс плакал часа три или больше, завернувшись дома в одеяло и отказываясь выйти к ужину. Его мечтой в тот день было стать незаметным, невидимкой, чтобы никто не мог посмотреть на него, посмеяться. Скрыться было негде: школьные старосты часто сновали по туалетам, где обычно прятался альбинос, и выводили его на потеху обидчикам, которые потом засовывали мальчика в его школьный шкафчик, запирали во время уроков, а учителям говорили, что Лесли прогуливает. Разумеется, учителя верили, и ставили пропуски, а однажды предложили семье Уизерсов перевести сына на домашнее обучение, но Джейсон отказался потому, что «он такой же, как другие, пусть учится в школе, как все дети».

Джейсон не мог признать, что его сын имеет ряд психических особенностей, списывал все его поведение на то, что мальчик притворяется, чтобы позлить своих родителей. Сначала отец говорил Лесли, что у него никогда не будет друзей, потому что мальчик ведет себя «по-идиотски», а потом возмущался, что у сына, собственно, и нет приятелей. Альбинос думал, что так у всех, что его наказывают за дело, и с каждым годом замыкался все больше и больше.

«Шизофрения? Да вы в своем уме?!» – возмутился Уизерс-старший, когда пришел со скандалом в школьную медкомиссию, обследовавшую Лесли и его одноклассников перед их выпускным. – «Вы не видите, что он лжет? Может быть, скажете, что и я сумасшедший?!» В комиссии были терпеливые люди, знающие подобных родителей; они направили Джейсона к нейропсихологу-когнитивисту, обследовавшему юношу, и она подтвердила возможный диагноз Лесли «с вероятностью в девяносто пять процентов». «Ему нужна серьезная коррекция, а лучше интернат», – поясняла женщина. – «Лучше всего сначала сводить мальчика к психиатру, который выпишет необходимые лекарства, а уже потом думать, куда его устроить». Денег на таблетки у Уизерсов не было, поэтому они сразу отмели этот вариант. Они запирали Лесли в его комнате, ведь «сумасшедший сын будет позорить семью», скрывали его от соседей, почти не выпускали на улицу, стесняясь его странного, временами дурашливого поведения. И между тем юноше становилось все хуже и хуже: приступов двигательного возбуждения становилось больше; Лесли почти не разговаривал, мог молчать неделями и месяцами, занимался сортировкой своих старых игрушек и вещей по первой букве их цвета, затем по размеру или форме, по ассоциации.

Он часами сидел на кровати, качав ногой, и никак не мог избавиться от этой стереотипии, она мучила его. Мучительным был и галоп фантастических образов, проносящихся у него в голове – они напоминали видения визионера. Лесли как-то увидел уличных аниматоров в парке развлечений, куда он ходил с Лизой на день своего рождения лет в шесть-семь, и их буффонада сахарной ватой прочно засела у мальчика в голове, только аниматоры преобразились: у них были чересчур длинные ноги и вытянутые шеи, и они были сновидцами. Это настолько пугало альбиноса, что он поскорее хотел заснуть, чтобы только не видеть все это. Эта фантазия была самой яркой и часто встречающейся у альбиноса, и он постоянно рисовал этих аниматоров в своем блокнотике фломастерами или карандашами, облизывая грифели и оставляя на языке горькие точки.

«Лесли, это кто?» – спрашивал у альбиноса Викториано.

«Я их видел в парке, когда ходил туда с мамой, они страшные», – отвечал пациент.

«Почему у них такие длинные ноги и шеи?»

«Не знаю, они не живут как люди», – говорил Лесли.

Викториано зачастую поражало, насколько чудными и сложносочиненными бывали фантазии его пациентов: комок абсурда, все из ничего, вырванные из подсознания и склеенные ассоциативными ниточками фрагменты, не поддающиеся логическому анализу. Искать закономерности было тем еще занятием: трудоемко, долго, приходилось не только прикладывать массу сил, но и включать собственную фантазию. Иногда Рубена пробирало «ха!» или «м-да», когда он, никем не видимый, разглядывал рисунки пациентов, сидя дома и умирая от безделья в отпуске. Конечно, отпуск всегда был приятен, но находился момент, ближе к его концу, когда хотелось сказать «осточертело». Психиатр всегда держал лицо на работе, но дома был расслабленнее и свободнее, поэтому не контролировал свои реакции, не следил за тем, приличные они или нет, уместные ли они для его статуса.

Однажды в небольшой альпийской деревушке, раскинувшейся неподалеку от лыжного склона, Рубен сидел в арендованном одноэтажном деревянном домике у камина. Потрескивали поленья, комната наполнялась приятным теплом, ласково проникающим под кожу. Он успел покататься на склоне, пообщаться с хирургом из Германии, который тоже приехал на отдых и решил познакомиться (и как же обрадовался этот хирург, что встретил коллегу, пусть и другого профиля, вдалеке от большого города), посидеть в шумном баре и послушать живую музыку. Хотелось уединения.

Рубен достал свой дорожный рюкзак, выудил оттуда папку с рисунками пациентов. Работа Уизерса сразу бросилась в глаза: немного небрежно, совершенно безвкусно и по-детсадовски, но что-то в ней было своеобразное, выражающее личность рисовавшего. Личность парня была не то чтобы вообще нечитаемой, но, как известно, чужая душа – потемки. Лишь ее краешек можно узреть, если всмотреться во что-то, сделанное руками. Это был первый рисунок Лесли, который он выполнил в связи с заданием психиатра, сформулированным как «нарисуй свою семью».

На листочке были изображены три фигуры. В середине, по-видимому, отец: голова напоминала собачью или волчью, худой, напоминающий скелет корпус был закрашен черным карандашом, тело было с искаженными пропорциями, напоминавшими скорее звериные, нежели человеческие. И длинные ноги с длинной шеей, как у жирафа. Слева, должно быть, мать: у Рубена появилась ассоциация с какой-то монастырской учительницей или воительницей, потому как в руке у нее была не то указка, не то меч, не то какой-то жезл. Большой интерес представляла фигурка, предположительно, самого Уизерса: она находилась в нижнем углу, была маленькой по сравнению с родительскими, не имела рук, и больше была похожа на привидение с хэллоуинского постера, что развешивают в тематических магазинчиках. У существа не было тела, оно заканчивалось дугообразным и острым на конце призрачным хвостом, и расплеталась по краю листа чем-то вроде лиан, будто прикреплялась к нему, искало опору. Но самой странной деталью были… ползучие свечи? Верно: над фигурками, особенно над существом внизу листа, были извивающиеся зажженные свечки. Где он мог такое увидеть?

Был рисунок по заданию «изобрази самого себя, и только себя». Прямо посреди листа было существо, напоминающее эмбрион, зависшее в сидячем положении, но без опоры, в закрытой позе. От плеч, корпуса и ног ветвились в стороны какие-то нити, сплетавшиеся в сеть, но они не были похожи на крылья, а, скорее, на какие-то биологические рудименты. Еще они напоминали собою коралловые наросты, только тоньше и заостреннее, болезненнее. Фигурка напоминала хризалиду – куколку бабочки, но уже как-бы пробуждающуюся ото сна. Кокон будто развертывался этими рудиментарными мембранами-сетями, схожими с мышечными волокнами, только сложней.

Рубен сидел и вглядывался в работы Лесли. Любой художник бы их снобистски высмеял, но психиатру на такое любо-дорого смотреть. Также в папке были рисунки других пациентов, не менее необычные, и мужчина тоже вертел их в руках, усыпляемый умиротворяюще-уютным теплом.

У Лесли не было других дел, кроме как лежать на кровати и что-нибудь вспоминать; блокнот и книжку у него изъяли. У Викториано было работы по горло, и он вертелся, как белка в колесе, о чем Уизерс даже не ведал. Он очень давно не видел своего доктора, и почему-то от этого было неспокойно. Чем он занят? Почему никого не консультирует? Зачем привез их сюда? У Лесли до сих пор сизым туманом в голове клубился их последний разговор, истерика альбиноса, болезненный укол Джилл, после которого хотелось спать. Уизерс и правда видел какие-то картинки, которые не хотел демонстрировать словами: лысый мужчина в белом халате что-то откуда-то берет и прячет, спагетти проводов, ведущих к могучему Сириусу в колбе, электрические разряды и ослепляющую боль, потом какие-то взрывы, кто-то дергает его за руки, и все в одной куче. Он не мог понять, с чем все это связано, но было жутко; даже когда хотелось во всем признаться доктору, в горле стоял предательский комок и сосало под ложечкой. Он не то, чтобы слышал чьи-то голоса, приказывающие ему молчать; парень будто был слит с многокрылым существом из иного мира, по-осьминожьи прилипшего к его спинному мозгу, которое контролировало его поступки и действия; иногда он боялся даже думать: вдруг услышит и убьет.

Рабочий день подходил к концу, к концу подходила и неделя. Третья неделя пребывания в «Мобиусе» всех тех, кто спешно и в панике покинул «Маяк». Переезд дался Викториано не то чтобы с большим трудом: он не особенно понимал, что произошло с его домом, зная только, что в клинике будут новые доктора и новые пациенты. Да, это уже не его клиника. «Маяка» больше нет. И его нет. Кстати, а что же Марш? Рубен помнил, как они с бывшим однокурсником пили виски, а тот просил вафель, и, по его словам, икнул, когда на него налетел Уизерс в коридоре. Да, и Марш теперь думает, что Рубен мертв. Кримсон лишился выдающегося врача. Но «Мобиус» обрел новатора, который изменит мир.

Викториано был счастлив.

*Адвокат Дьявола, черт возьми! (нем.)

**Имеется в виду фильм «Клетка» 2000 года с Дженнифер Лопес. Является одним из моих любимых фильмов.

VII. Трагноверсия

Трагноверс

и

я –

авторский неологизм, означающий трансгрессивный опыт, связанный с сюрреализмом, оборотничеством и неестественностью образов и жестов.

Открывала глаза я под тяжестью сна

Окуни губы в сон, буду я не одна

Перламутровый дым разбивала река

(Линда – Лихорадка в темноте)

Эбеновые деревья с неестественно гладкими стволами раскинули свои великанские туловища и ветви в мольбе дьявольскому ветреному небу. Дорога, посыпанная чем-то, напоминающим рассыпчатую рубиновую гальку, вьется меж угольно-черных великанов, расставленныте,х в четком шахматном порядке. Ни травы, ни свиста птиц. Полная, устрашающая тишина злого леса.

Идти, не растерявшись. Каждый шаг слабенько похрустывает просьбами о посвящении. Внезапно за позвоночником и лопатками ощущается чье-то потустороннее присутствие, и ощущение это преследует все сильнее до того, что волосы на затылке встают дыбом, а обернуться равно умереть. Слышится слабое рычание: огромная черная собака выползает из-за дерева, щерит пасть в хищном оскале, и направляется к нему. Ясно, что встреча не сулит ничего хорошего, и он срывается с места. Босые стопы болезненно вдавливаются в колючие камешки и будто утопают в них, замедляется движение, собака все ближе. Но отчаянное желание жить придает сил.

Вдалеке виднеется поляна, окаймленная подлеском, а посреди нее высится деревянный тотемный языческий столб. Он добегает до столба, испещренного иероглифами и заклинаниями, и взлетает, делая взмахи руками, на самую верхотуру. Столб вырастает из земли месопотамским истуканом, сверлит тучи острой верхушкой. На ней сложно удержаться, но это единственный выход. Собака лает, пытается схватить за ногу, и ее зубы мелькают буквально в сантиметрах от пятки, его постоянно колышет из стороны в сторону, а вестибулярный аппарат бьет тревогу, мозг напрягается сверх меры, болят мышцы. Небо искрится маленькими молнийцами как извивающимися ранеными солдатами, тучи взывают к электричеству, разбиваются друг о друга, сливаются в любовном экстазе.

Внезапно кто-то кричит «Ау!» Собака перестает лаять, опускает лапы на землю, принюхивается. «Ау» повторяется, и зверь бежит на звук. Можно расслабиться и отдохнуть. Руки сами начинают взбивать прозрачную предгрозовую пену тяжелого, насыщенного озоном воздуха, полет длится несколько мгновений, и вот уже можно обнять мощную ветвь соседнего дерева. Безопасность. Здесь-то точно не достанут.

Из чащи раздается нечеловеческий вопль. Зверь громко рычит, топает и рвет плоть. Крики слышны примерно минуту, и вот собака волочет за собою обезображенное полусъеденное тело: рваные раны изъязвили то, что когда-то было животом, окровавленный кусок руки болтается, как йо-йо, из отверстий выпадают внутренние органы, омытые липкой кровавой массой, тянется трубочка кишков, зияют обнаженные полусломанные ребра. Собака начинает жрать добычу с аппетитом. Может быть, это шанс? Пес наелся и глядит с подозрением, но он слетает с дерева и со всей прытью пускается по красной дорожке, куда глаза глядят.

Ворота! Ажурные и витиеватые узоры медно-угольного оттенка. Их легко толкнуть и выбежать наружу. Внезапно его мизансцена и все, что окружает, являет собой чистое оборотничество: из-за туч выходит солнце, появляются зелень и редкий гравий под ногами, а в основном мягкая и теплая земля, по которой приятно ступать. Каждый шаг приносит все больше умиротворения, он начинает бежать к маячащему вдалеке девятиэтажному панельному дому. Спасение! Руки опять молотят воздух, он подлетает и опускается прямо на крышу, огороженную бетонными плитами. Теплый, но сильный ветер носит по крыше, и он зацепляется за бортик, чтобы отдышаться.

За домом стелется небольшое поле, за которым виднеется густой лес естественного, зеленого цвета. Нужно успокоиться, и скорее уйти в еще более безопасное место. Полет длится примерно полчаса: деревья нестройно шелестят, окутывают разнотравье доброй музыкой. Вдалеке виднеются краснокаменные руины: то ли особняк, то ли церковь. Он опускается посреди огрызков стен и выпирающих нежных балконов, будто поеденных молью, оглядывается. Вокруг ни души, лишь деревья волнуются.

Волнение приливной волной настигает и его сердце. В голове какой-то неясный гул, словно от трансформаторной будки, создающий ощущение техноподавленной заброшенности. Место настолько проклято, что даже призраки и фантомы обходят его стороною. Нужно поскорее улетать, иначе он останется жить здесь навечно: сторожить углы, слоняться по балкончикам и раздавленным коридорам, будто выломанным или расстрелянным из пушек, стереотипично бродить кругами, добывать крыс, которых даже не на чем пожарить (да и как добывать: ничего живого здесь не водится, а выходить за пределы руинного погоста нельзя), и ждать спасения, которого никогда не будет. Он здесь вырастет и состарится, постоянно в одной и той же неприятной обстановке. Это настолько страшило, что руки опять взялись взбивать воздух, и он полетел, чтобы оказаться как можно дальше: это место было даже более угнетающим и зловещим, чем черный лес хотя бы потому, что в лесу ждала менее мучительная и менее одинокая смерть.

Через еще полчаса полета виднеется поляна, перерезанная поваленным деревом. Там кто-то копошится. Странные полулюди-полузвери повесили на палки котелок и варят человеческие кости. Запах невыносимый. Они что-то лопочут, указывая на небо. Заметили! Силы покидают в самый неподходящий момент, и он почти опускается к каннибалам, они чуть ли не хватают его за ноги, скаля зубы и пританцовывая, но открывается откуда-то взявшееся второе дыхание, и он, дав небольшой круг над аборигенами, отправляется дальше.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Небо становится нежно-фиолетовым, а на земле все больше сочных цветов. Два идеально круглых озера освещаются абсолютно белым солнцем и горячей одинокой звездой. Он приземляется возле одного озера, и видит, что вода в нем кристально чистая: видны все детали, камушек к камушку. Невыносимо жарко, и единственное желание сейчас – искупаться. Но что за второе озеро неподалеку?

Второе озеро оказывается мутным, илистым. Возле кромки воды сидит монах в позе лотоса. Он подходит к монаху, а тот говорит: «Ты хочешь искупаться в чистой воде. Смотри-смотри: в том озере яд. А это, возле которого я сижу, абсолютно безопасно. Выбирай жизнь, реинкарнируйся». Пот льется по щекам, затекает в губы и солонит язык, затекает в глаза и жжется. Ноги сами несут к озерцу, он прыгает в воду, расплескивая жижу; вода теплая, как молоко, а само озеро довольно глубокое, несмотря на небольшую ширину, и можно коснуться дна, встав на цыпочки по шею в воде. Солнце ласкает голову, он ныряет, зажав нос, потом выныривает, фыркая, в глаза забивается песок. Песка становится так много, что наступает слепота. Монах разражается истерическим смехом, а бешеный фонарь в небе вторит ему короткими смешками.

Лесли просыпается. Сноговорение продлилось несколько мгновений: мозг, будто порванной кинопленкой, припоминал детали, а затем настигло тяжкое ощущение реального мира. Господи, какой же был интересный сон, и как отвратительно возвращаться сюда, в эту ужасную комнату! По соседству кто-то храпел, у противоположной стены на одной кровати спали, обнявшись, Анна и Аманда. Анне стало чуть лучше, но она все равно нуждалась в поддержке подруги. Аманда впервые настолько быстро с кем-то сошлась, настолько быстро увидела в человеке родственную душу. Лесли же, будучи по жизни одиночкой, полагал, что не нуждается в помощи.

Доктора своего альбинос и правда не видел уже многим больше месяца: наверное, консультирует кого-то другого, наверняка у него масса новых пациентов. И хорошо бы, но то, что с ними со всеми стали проделывать после полутора месяцев пребывания в «Мобиусе», стало беспокоить абсолютно всех. Их стали помещать в ванны с водой (Рубен выяснил у лаборантов, что особенной разницы нет), подключать к каким-то аппаратам. Многие сломались и не сопротивлялись; пару человек – зачинщиков бунтов, пришлось устранить. Кейт докладывала Рубену о поведении подопытных, но со стороны дисциплины; Юкико общалась теперь только с третью испытуемых, остальных делегировали другим психологам. У Хоффман часто спрашивали, что же это за место и что их ждет, но она говорила, что ей нельзя распространяться, иначе ее уволят. То, что иначе ее убьют, девушка пояснять не хотела.

Бывшие пациенты «Маяка» стали получать хорошие разряды в мозг, но сначала анестезированные. Через время анестезию давать перестали, и это было весьма болезненно. Простыми исследованиями связности их личностей не ограничиться: нужно выяснить, насколько их мозг чувствителен, и как будет координироваться с приборами. Измеряли реакцию на стимулы, дающиеся вместе с определенными картинками, теми самыми химерами, которые составляли специалисты по заказу Рубена. Рубен постоянно просматривал досье пациентов, записи из их жизни; позже к документам присоединили ассоциативные ряды, полученные после опросов и измерений электродными сетями. У каждого пациента была своя структура восприятия синт-мэморитов (Викториано прозвал так смеси, которые демонстрировали подопытным в первый месяц работы с ними), но нужно было объединить их в группы, чтобы хоть как-то систематизировать данные. Было ясно, что даже если машину построят без его непосредственного физического участия (а так и было; Рубен не был техником или сборщиком, физиком или химиком, аналогичным тем, кто работал в «Мобиусе») – все равно большинство исследований он будет проводить сам, да это и было необходимо ему самому, иначе угаснет небо в глазах.

Каждый испытуемый искрился от страха, когда его приводили в зал с ванными, а особенно сосало под ложечкой у тех, кого приводили в лабораторию первыми: это всегда была группа, поэтому становилось слегка спокойнее перед входом (несмотря на то, что держаться друг за друга запрещалось). Но когда бескомпромиссно-убийственно вспыхивали огромные круглые, словно операционные лампы, пару мгновений помаргивая, а после приходя в свое обычное состояние – становилось не просто не по себе. Всех разводили в разные части лаборатории, запрещали разговаривать друг с другом. Многие понимали, что их хотят разобщить, этим самым подавив волю, и старались не поддаваться: в их комнате никто не следил, чем они занимаются, правда, кто-то однажды заметил мини-камеру в углу, но это все равно было не то же самое, что постоянный физический контроль. Кейт наведывалась в гости каждый день, все смотрели на нее с яростью, но теперь не решались противостоять надзирательнице. Половина испытуемых была уверена в том, что никому не удастся здесь выжить, что погибнут абсолютно все. Им давали лекарства все реже, а привязывали все чаще. Лесли свыкся со своим положением далеко не сразу, но он понимал, что выхода нет. Потуги Анны вдохновить Аманду сбежать не увенчались успехом, и теперь обе девушки покорно принимали все, что происходит с ними.

– Рубен, доброе утро! Мне нужно кое-что обсудить с вами. – Хименес ждал в лаборатории. Рубен еле продрал глаза и очень хотел спать, но в лабораторию явился вовремя. Марсело уже ждал его.

– Доброе, что именно?

– Я так понимаю, функция Ядра будет состоять в контроле над остальными сознаниями. Какими качествами должно обладать Ядро? Кого вы планируете взять на эту роль?

– С удовольствием вызвался бы сам, но даже я не знаю, что меня ждет, – ответил Викториано. – Я буду думать, еще не решил. Но точно знаю одно: Ядро должно обладать серьезной силой, возможно, мощным интеллектом, или интеллектуальной чистотой.

– Доброе утро, коллеги! – Джон подбежал к разговаривавшим с какой-то толстой папкой. – Главный компьютер практически построен! Корпус тоже практически готов, последние штрихи.

– Спасибо, а что в папке? – поинтересовался Рубен.

– Данные о том, как воспринимают ваши подопытные то, что им демонстрируют, мы их уже привели в систему, а вам остается подумать и сделать выводы. – Ричмонд вручил папку Рубену. – Почему я? Проходил мимо, попросили передать. Все там чуть не отрубаются уже, многозадачность надо вырабатывать.

Викториано начал разглядывать данные: описания, графики, формулы… С этим нужно посидеть не один день. Хименес попытался засунуть в папку свой нос. Не хотелось ему что-то показывать, но пришлось, раз вместе суждено работать.

– Да, нужно будет привести синт-мэмориты к общим формам, – подумал Хименес вслух.

– Я займусь этим сразу же, как проверю состояние STEM.

Викториано отправился в соседний зал с Джоном, оставив папку с данными своему коллеге. Марсело принялся листать, подмечать интересные детали, и особенно его привлекли описания самой отдачи испытуемых после сеансов, граничащих с трансгрессивным опытом, с преодолением предела. Да, нужно будет сообщить психиатру, поделиться размышлением, гипотезой. И произвести впечатление.

Рубен провел в зале STEM немногим менее получаса, оценил этап возведения механизма как предпоследний, и остался удовлетворен работой техников. Все, как он задумал, все по его чертежам, и время – чуть больше двух месяцев – вполне неплохо рассчитано.

– Мы добавили некоторые технические детали, чтобы конструкция была устойчивее и целостнее, – рассказывал Ричмонд. – Но мои коллеги остались под сильным впечатлением! Я не брался еще за подобные проекты, и прибываю в состоянии вдохновения, чего не было со мной довольно давно. Это будет прорыв, мистер Викториано!

Рубен пожал руку инженеру, вернулся. Марсело так и застыл с папкой в руках.

– Рубен, я хотел бы поделиться кое-чем с вами. Я анализировал, пока вы были в соседнем зале, некоторые детали, и мне пришла в голову мысль, что эти смеси, демонстрируемые и внушаемые пациентам, похожи на некий… специфический опыт, какой, случается, получают люди, расширяющие сознание при помощи психоактивных веществ или измененных иным способом состояний сознания – полное слияние того, что было абсолютно раздельным в реальности. Это сращивание, схожее с опытом сновидца или визионера, только искусственно вызванное. Я так понимаю, это некий шаг в бездну, за границу привычного, чем занимаются абстрактные художники и сюрреалисты, реализующие потенциал своего подсознания, отпуская его и избавляясь от гнета суперэго. Любой сновидец, испытывающий скрытое в подсознании как буквально чувственно данное, вброшен в этот мирок, и по сути не организовывает его сам, когда состояние его сознания отличается от привычного, а затем его сознание преломляет все, что он увидел, синтезирует, приводит в систему. Но сама природа этих состояний – хаос, чудовищный сплав всего подсознательного. И вы смогли продумать то, как подать сплавы так, чтобы они казались реальным опытом, вытащенным из подсознательных бездн! Это захватывающе, знаете ли.

– Да, я с вами соглашусь, и мысль вы подали отличную, – похвалил Марсело ученый. – Действительно, синт-мэмориты – это аналог трипов, только вызванных электрическими импульсами и техникой нейролингвистического программирования. Кстати, я работал с мистером Уоллесом, думаю, вы его знаете. – Марсело кивнул. – Так вот, мистер Уоллес пояснял мне, что можно делать с пациентами при помощи этих методов, которым я никогда раньше не доверял, считая их псевдонаукой. Теперь я действительно дотанцевал, мистер Хименес, и говорю иначе: за НЛП будущее.

– Вот и я о чем, Рубен! А вы применяли в сеансах свой гипносинтез?

– Он понадобится мне, чтобы все осмыслить. – Викториано пожал Марсело руку и отправился в свой кабинет.

Сев за стол и разложив перед собой документы, Рубен налил себе кофе, сделал приличный глоток, откинулся в кресле и принялся изучать то, что ему вручил Ричмонд. Так, Аманда Филипс, Анна Зайлер, Лесли Уизерс, Ян Левандовский – самые что ни на есть знакомые имена. Других порядочно, но результаты… Да, исследование показало, что Филипс и Левандовский действительно хорошо начинают сливаться; их мысли и образы сплетались в причудливой манере:

«Номер 101, испытуемая – Филипс, Аманда. Диагноз – F20.0. Маркер – тень. Тень принимает облик бледной аморфной сущности невероятно высокого роста в перламутровом плаще, внутри которой просверлено отверстие шириной в семь дюймов, окруженной слоеным тестом. Ассоциируется с приливом благоразумия. Ассоциация устойчивая.

Номер 46, испытуемый – Левандовский, Ян. Диагноз – F20.0. Маркер – рыбий скелет. Скелет принимает облик полуразложившихся останков камбалы, кости которой сращены изумрудными и лавандовыми кристаллами, напоминает творение таксидермиста. Ассоциируется с отравленной пищей. Ассоциация устойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: у призрачной сущности растут ребра из кристаллов, она взмахивает своим одеянием и искривляет подобия рук в театрализованном жесте.

Акция Бета: в рыбный суп попадают пули.

Акция Гамма: чистая вода наполняется слезами рыб и становится скелетом.

Акция Дельта: зубы рыбы вырастают и становятся костями ребер, они изумрудного и лавандового цвета.

Акция Эпсилон: скелет рыбы кричит и быстро пересекает изумрудную реку, в него стреляют.

Акция Дзета: таксидермиста убивают выстрелами из пуль из костной ткани.

Акция Эта: лавандовый кристалл горит и превращается в монаха.

Акция Тета: белый плащ запахивается, внутри него сияют лавандовые и изумрудные кристаллы.

Акция Йота: короткие выстрелы перламутровых пуль проникают в лавандовую массу, сливаются и срастаются в слоистую ткань.

Акция Каппа: раскапывают слои изумрудных, лавандовых и перламутровых костей.

Акция Лямбда: ласковый перламутровый поток омывает скелет рыбы, состоящий из пуль.

Акция Мю: перламутровое солнце, находящееся в отверстии, изумрудные и лавандовые облака из ядовитого газа плывут и накрывают его.

Акция Ню: горячие кости растут из изумрудного рыбьего глаза, как живые цветы.

Акция Кси: глаза перламутрового существа становятся ребрами, срастаются и образуют сердце.

Акция Омикрон: в сосуде плещется жидкость изумрудного света, в которой видны наросты, напоминающие кости, и она становится перламутровой, когда кости распадаются.

Акция Пи: звук, напоминающий падение чего-то тяжелого, и глаз разбивается на слои трех цветов.

Акция Ро: в отверстии существа горит ядовитая перламутровая звезда, а одеяния его изумрудные, на концах одежд расположены тонкие кости.

Акция Сигма: соленый вкус металла пули смешивается с запахом крахмала и костной муки.

Акция Тау: аромат перламутра смешивается со звуком лавандовой трещотки, и трещотку вертит дух.

Акция Ипсилон: скелет рыбы обладает благородными намерениями, дух противоречит ему.

Акция Фи: благородный аромат ядовитого напитка изумрудного цвета вдыхает рыбий скелет.

Акция Хи: звук падения перламутрового шара слышит дух в перламутровом одеянии, падает на колени и молится.

Акция Пси: идол из ребер и других костей окрашивается в лавандовый и изумрудный цвета, и жидкость, идущая из костей, ядовита.

Акция Омега: глаз рыбы направлен вверх, где расположены перламутровый, лавандовый и изумрудный слои, между ними сияют звезды».

Рубен читал взахлеб; сон буквально слетел с его глаз и губ, и зависал отставшей тучкой уже где-то под потолком. А эксперты обладают недюжинной фантазией, чтобы описывать подобные вещи. Среди них были психиатры, прошлое которых было для Рубена тайной; возможно, они увлекались искусством, сочиняли поэмы или играли с формами в целом. Образность поражала. Нужно обязательно выяснить, кто это составлял, и пообщаться с этим человеком.

В кабинет постучались.

– Мистер Викториано, вас вызывает начальство.

Администратор сидел за своим столом. Свет падал на его голову и плечи, образуя техногенное гало. Лицо омывалось сумраком.

– Ваше изобретение почти построено, я полагаю?

– Да, мне сообщили сегодня, – ответил Рубен. – Я доволен тем, как работают ваши люди. Осталось недолго.

– А как поживают подопытные? Я слишком занят, чтобы знать обо всем. Проектов в «Мобиусе» много.

– Буквально сейчас рассматривал акции синт-мэморитов. Интересно, кто это все описывал; у него или у нее явно есть художественный вкус.

– Хорошо. Я вас вызвал, чтобы сообщить о том, что наши правила ужесточаются: всем работникам необходимо пройти процедуру вживления церебрального чипа. – Администратор собрал руки на столе в замок. – Процедура завтра в девять утра.

– Теряете контроль?

– Усиливаем. А теперь можете быть свободны. Вас вызовут на процедуру.

Рубен вышел из кабинета начальника, и отправился изучать акции дальше. Документов было много, просматривал он долго, но наконец взгляд психиатра упал на данные Уизерса. Его сращивали с пациентом, у которого было тревожно-депрессивное расстройство.

«Номер 105, испытуемый – Уизерс, Лесли. Диагноз – F20.2. Маркер – ангел. Ангел имеет множество крыльев, его тело связано со сложной структурой, структура светится, пульсирует. Напоминает ветхозаветного Серафима. Ассоциируется с тиканьем часов и полетом огромного косяка птиц. Ассоциация устойчивая.

Номер 12, испытуемый – Уайт, Кристиан. Диагноз – F41.2. Маркер – свеча. Свеча синего цвета, извивается, танцует, пламя очень неустойчиво и дрожит. Ассоциируется со страхом и качающейся травой. Ассоциация устойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: ангел парит в небе, в его руках извивающиеся свечи, он смотрит сам в себя.

Акция Бета: птица с множеством крыльев летит на свет свечи и сгорает, потом группа птиц летит на гигантскую свечу, и становится живым торнадо.

Акция Гамма: птица навязчиво машет крыльями, ей страшно, крылья разрастаются белыми нитями.

Акция Дельта: свеча тикает, мечется на каждый звук.

Акция Эпсилон: ангел дрожит от страха, рядом громко тикают часы синего цвета.

Акция Дзета: на крыльях ангела маленькие синие огоньки, глаза без зрачков, пламя пахнет фруктовой жвачкой.

Акция Эта: синее пламя танцует внутри глаз ангела, он залетает во внутренность часов с кукушкой, и переставляет стрелки.

Акция Тета: стрелки часов дергаются из стороны в сторону, мечутся, а затем показывают полночь и загораются.

Акция Йота: из пламени вырываются дрожащие синие руки, заводят белые часы, часы не тикают.

Акция Каппа: птицы врываются в тело ангела и становятся цифрами на часах внутри него.

Акция Лямбда: холод пронизывает тело, внутренняя тревога нарастает, она сжимается в комок, окруженный дрожащими свечами, у которых синее пламя.

Акция Мю: часы тревожно поют, а не тикают.

Акция Ню: вместо цифр на часах ангелы и свечи, стрелки странно убивают.

Акция Кси: косяк птиц влетает в белую структуру, структура порастает качающейся травой.

Акция Омикрон: синее пламя сжигает траву, достает до часов, и замедляет время.

Акция Пи: ангел кричит от ужаса, вызванного тем, что часы разорвало на цифры и стрелки, они потеряли целостность, замерли, устали.

Акция Ро: часы устало тикают, необратимость смерти окружает их механизм, покрытый белым воском.

Акция Сигма: ангел всплескивает руками, его крылья становятся большими, окрашиваются в синий, покрываются стрелками и цифрами, как зимними узорами.

Акция Тау: часы висят на стене комнаты, покрытой паутиной, в паутине запутался мертвый ангел.

Акция Ипсилон: восковая фигурка ангела падает в небо и разбивается.

Акция Фи: синяя жидкость воспламеняется белым огнем, в ней варятся стрелки часов.

Акция Хи: ангел смеется, и его смех разрушает часы, которые тают, как свеча, плавятся.

Акция Пси: ангелу холодно от тиканья часов, он спрятался в высокой траве.

Акция Омега: часовой механизм разрастается нитевидной структурой, и разрушает часы».

Рубен обнаружил, что связи ассоциаций не просто переплетены по подобию сновидческих, но в них каким-то образом неожиданно появляются новые, подобно призракам в машине. Откуда в первом блоке молитва? А звезды меж цветных слоев? Эти детали архаичны, они отсылают к космогонии и религии, к сотворению мира из обломков хаоса. В конце концов, все детали, связанные со сном и трансгрессивным опытом, архаичны, поскольку мы отпускаем свое подсознание на волю. Хименес высказал отличную мысль, только ее нужно развить. Викториано взял чистый лист бумаги и принялся писать.

«Естественный подсознательный опыт порождается случайностью. Пациент – это homo ludens*, как и любой другой человек, то есть не он задает правила игры, а игра управляет его поведением. Архаичное мышление – мышление мифологическое, в мифе каждый конструкт имеет четкие правила функционирования. Игра в сознании пациента отличается от мифа тем, что построена иначе: в ход акции вплетены случайные образы, возникающие из неизвестного источника, связанные с особенностями сочетаний уже известных образов. Образ переходит в символ, то есть нечто большее, чем простая конструкция воображения, символ всегда обладает культурными наслоениями, появляющимися из прошлого опыта пациента. Использование синт-мэморитов показало, что, во-первых, игровая сущность синтеза образов и воспоминаний – это сочетание настоящего и прошлого времен, сходящееся в случайной точке. Во-вторых, каждый новый образ появляется, по-видимому, с неопределенной закономерностью, которую необходимо обнаружить. В-третьих, трансгрессия – это не просто преодоление предела в целом, это преодоление суперэго, завязанное на сюрреалистических сновидческих формах. В-четвертых, по-видимому, новые образы не являются абсолютно чуждыми системе, но появляются вне зависимости от заданных границ. В-пятых, образы заимствуют друг у друга не только форму, но и содержание, обмениваются качествами, переходят друг в друга, создавая неожиданные сочетания, обусловленные неизвестной закономерностью. В-шестых, гипносинтез можно применить к толкованию акций как метод сборки и пересборки сознания. Необходимы дальнейшие исследования».

Да, пока немного, но фундамент заложен.

На обеде к Рубену подсела Татьяна. Женщина выглядела подавленно.

– Что с лицом?

Татьяна закусила нижнюю губу и стала рассматривать еду на подносе. Кусок в горло не лез. Прошлым вечером она плакала до утра безо всякой причины, свернувшись калачиком на полу, и теперь под слегка опухшими глазами у нее были неумело замаскированные синяки.

– Ничего.

Хименес сел за стол к Ричмонду и Юкико Хоффман, которые уже о чем-то активно беседовали.

– Как работается? – спросил он, переместив салфетку из одного угла подноса в другой, чтобы она не мешалась под рукой. Мужчина был доволен тем, что смог произвести положительное впечатление на Рубена.

– Мы почти достроили STEM, сегодня мистер Викториано приходил с утра и проверял. Он был доволен, насколько я понял, хотя он вообще редко проявляет какие-либо эмоции. Такое ощущение, что этот проект – просто просвет в его жизни, – рассказывал Джон.

– Вы слышали, что нам будут вживлять в мозг чипы? – спросила Хоффман у обоих собеседников. Те ответили, что слышали: весь «Мобиус» уже гудел. – Операция будет завтра в девять. Мне не по себе, скажу честно…

– А для чего это нужно? Что за конспирологические методы? – Хименес отправил в рот тост с белым сыром.

– Мне кажется, они боятся. – Японка поправила длинные темные волосы, которые некстати падали на ее красивое лицо и забирались в тарелку.

– Чего боятся? Восстания? Не смешите, Юкико, – ответил ей Ричмонд. – Я давно убедился, что мы – винтики большого слаженного механизма, и сильно зависим друг от друга: один взбрыкнет – остальные осадят. «Мобиус» – это крепость, бойницы которой на всякий случай сведены вовнутрь. Не рванет.

– А причины бунта? Всех все устраивает, а если не устраивает – рот у всех на замке. Условные рефлексы собак Павлова, – сказал Марсело.

– Вот в том-то и дело, что все молчат. Однажды кому-то надоест молчать. Как вы думаете, что послужило причиной введения нового правила? – спросила у собеседников Хоффман.

– Лично я ничего не слышал, – ответил ей Ричмонд.

Татьяна пыталась есть и улыбаться, но ее мастерство притворства дало течь: на лице женщины были видны некоторые эмоции, которые она пыталась скрывать.

– Могу дать эсциталопрам.

Татьяна подняла на любовника глаза, полные боли, и тут же опустила взгляд.

– Ты что-то прячешь. Я вижу. Могу отправить тебя к Хоффман, поработаешь с головой.

– К Юкико Хоффман? Да, пожалуй. – Татьяна наконец начала есть свой салат, перестав в нем ковыряться.

– STEM почти готов, мне отдали документы с очень интересным содержанием: пациенты со схожими заболеваниями срастаются довольно эффективно. И эффектно. Ты бы видела образы, которые получили мои подчиненные! Напоминает фантасмагорию, отдает сновидческими формулами. Если все рассчитать – мой будущий мир станет прекраснейшим из миров. Кстати, как там мои пациенты?

– Уколы больше не нужны: они смирились. У них есть надзиратели, и они, похоже, работают слаженно. Я уже не захожу к ним, меня отправили на переподготовку: буду фармакологическим лаборантом, – сказала Татьяна.

– Новая специальность? Поздравляю. В «Мобиусе» все должны быть полезными, иначе тебя не просто уволят.

Татьяна хотела спросить, что означает «не просто уволят», но догадалась сама.

После обеда Рубен подошел к Хоффман и вручил ей Татьяну со словами «ее что-то очень беспокоит, поработайте с ней, у меня слишком много дел». Хименес и Ричмонд стояли неподалеку, и решили присоединиться.

– Добрый день! А вы…

– Меня зовут Татьяна Гуттиэрез, я – бывшая главная медсестра клиники, которой заведовал мистер Викториано, – ответила Татьяна на вопрос Хименеса. Последний был несказанно рад возможности познакомиться с женщиной, не дававшей ему покоя, и дружелюбно стиснул ее тонкое запястье двумя руками. Медсестра, значит… Наверное, ничего особенного, просто приехали вдвоем, часто сталкивались в служебной обстановке, возможно, похожие интересы…

Джон тоже пожал руку Татьяне и приветливо улыбнулся.

– Ваш начальник произведет фурор, мисс Гуттиэрез! Мы за эти месяцы успели подружиться, профессионально сойтись. Его изобретение весьма сложно, но я думаю, что мы справимся: осталось чуть-чуть! – восторженно сообщил женщине инженер. Татьяна вымученно улыбнулась.

Рубен отбыл в свой кабинет разбирать документы дальше (причем с огромным желанием: записи завораживали), Ричмонд отправился к своим коллегам, Хименес – к себе в комнату пить китайский зеленый чай, а Юкико решила проводить Татьяну до ее комнаты.

– Вы плохо выглядите, мисс Гуттиэрез. – Японка сочувственно прикоснулась к плечу бывшей медсестры. – Давайте завтра после чипирования встретимся в моем кабинете, вы не против? Только нужно будет подождать: вряд ли вживление чипа будет переноситься всеми одинаково. Нужно будет полежать в постели пару часов, я думаю. Но я вас буду ждать, приходите! Кабинет в соседнем корпусе, идти нужно будет по главному коридору мимо лаборатории мистера Викториано, свернуть направо, пройти к лифту, а там вас уже направит кто-нибудь. Кабинет под номером 1068. Не переживайте, все наладится! – Юкико улыбнулась. Татьяна внимательно оглядела японку, и улыбнулась тоже, но лишь уголками губ.

Татьяне сообщили, что ее и правда ждет что-то вроде повышения: работала она хорошо, старательно, но имеющихся у нее профессиональных навыков не хватало для того, чтобы соответствовать ритму «Мобиуса». Женщину опросила менеджер на предмет ее желаний: куда пойти, чем заниматься, и Татьяна вспомнила, что еще в университете хотела начать изучать фармакологию более пристально: предмет давался достаточно легко, экзамены были не особенно напряжёнными, а предмет интересным.

Впервые за много лет женщина воспряла духом. Плакать уже не хотелось.

*Человек играющий (лат.) Так называется интереснейшая работа нидерландского философа и культуролога Йохана Хёйзенги.

VIII. Те, кто не смирился

Мёртвый Бог!

Тебе нужны рабы.

Ты снова хочешь жертв,

Чтобы выжить.

(Thornsectide – Падший)

Майкл Кроуфорд не находил себе места. Как такое могло случиться? Еще месяц назад Холли играла с Дайаной в маджонг и смеялась над тем, как глупо выглядят телеведущие новостных каналов, когда рассказывают о выборах – а теперь ее нет! Похороны прошли, Майкл с дочерью присутствовали на них – но в полиции кто-то шепнул мужчине, что тела опознаны не были. Погибли все, кто работал в клинике! Странная инфекция, причем она поразила только «Маяк», а по городу не распространилась: успели быстро ликвидировать? Тогда почему вообще никто не выжил, включая начальство? Неужели босс Холли, доктор Викториано, не успел сбежать из клиники, спастись? Так уж заботился о других, пожертвовал собой? Чума поражала средневековые города, скашивала целые поселения, и ликвидировать ее можно было только изолировав, или при необходимости уничтожив всех, кто заражен. Неужели власти пошли на это? Или все затеял главный врач, начальство? Неудачный эксперимент? Но больница психиатрическая, она – не полигон для исследований, касающихся бактериологического, и в целом биологического оружия. Вопросы метались ранеными животными в голове Майкла.

– Папа, почему мамы нет дома?

Майкл рвал на себе волосы и плакал. Дайане было тринадцать, она далеко еще не взрослая, но уже столкнулась с тем, что не перенесут многие люди старше нее, и значительно старше. Девочка рыдала всего три дня, не переставая, но потом затихла, стала как обычно ходить в школу, учить уроки и гулять с подружками, а Майкл уже месяц не мог прийти в себя. Дочь оказалась его сильней. Возможно, у нее просто шок, но мужчина будто сердцем чувствовал, что сдался: чему он тогда может научить дочь?

Полицейский участок в этот месяц стал чуть ли не вторым домом Кроуфорда. В первые дни телефон детективов разрывался от звонков, мужчина кричал и ругался: как могли такое допустить? Почему еще не пойман виновник происшествия? Заказ ли это? И, главное, почему тела не были опознаны? «Почему вы ничего не делаете? Где результаты патологоанатомической экспертизы? От чего умерла моя жена?» Однажды Майклу просто сказали, что не могут ничего сделать, и ему нужно смириться, сходить в церковь или в бар: «Ваша жена мертва. Что толку от ваших звонков? Вы не воскресите ее, вы не пророк Илия и не Апостол Петр! Мы сделали все, что смогли, а если позвоните еще раз – мы расценим это как хулиганство». И все. А сколько он ждал, сколько общался с детективами – все было безрезультатно.

Холли. Она не могла умереть. Никто не видел ее тела, значит, она может быть жива, только вот где она? Кроуфорд, после месяца моральных пыток, дабы не впасть в депрессию, решил провести собственное расследование, и однажды отправился на территорию бывшей психиатрической клиники: нужно осмотреть место преступления. В том, что это было преступление, мужчина не сомневался. Инфекция не могла взяться из пустоты, ее кто-то создал, и намерения этого кого-то были самыми темными.

Клинику перекрашивали: вначале она была окрашена в светлые тона, а теперь стала багроветь. Злая шутка. Майкл подошел к охранникам и заговорил с ними. Ему сказали, что клинику перекупили, и теперь у нее новый владелец.

– А что со старым владельцем?

– Вы не читаете газеты? Все погибли, не осталось никого: какая-то зараза, – ответил охранник.

– Могу я пообщаться с новым хозяином больницы? – спросил Кроуфорд. – Моя жена работала в этой клинике, и я не верю, что она мертва.

– Нет, не сможете: я сам не знаю, кто это, да и не в моих полномочиях давать такую информацию.

Майкл бродил вокруг периметра клиники. Так, нужно вспомнить все, что он знает об этом месте и главном враче. Жена рассказывала, что «Маяк» окружен силовым полем, созданным главным врачом в содружестве с какими-то внушительного ума людьми, видимо, физиками. Холли часто приносила домой больше денег, чем ей полагается: поощрения. Атмосфера в клинике была не особенно светлой и праздничной, но в целом жену все устраивало. Главный врач был замкнутым и нелюдимым, ходил с работы домой, а из дома на работу, а что он делал в отпуске – тем особенно не делился. Странный человек. Так, надо бы вспомнить пару случаев, когда он общался с доктором Викториано.

Однажды у Викториано был день рождения, на который его сотрудники решили закатить небольшую вечеринку: был ноябрь, ветер пронизывал до костей, и так хотелось провести этот вечер дома, но Хонеккер все равно решил устроить Рубену сюрприз и позвал всех, кто более-менее симпатизировал Викториано. «Сюрприз? Ты серьезно, Эрвин?» Эрвин отвечал Кроуфорду: «Он ненавидит тусовки и прочее, но я считаю, что его надо немного развлечь: трудоголики долго не живут». Боб подтвердил, и тоже решил поучаствовать, хотя сам далеко не всегда был расположен к вечеринкам. Эрвин и Рут купили в местном супермаркете огромный торт и решили подарить его в конце рабочего дня, остальные скинулись на вино, внушительного вида портсигар и дорогую зажигалку. Потом запланировали поход в оперу, естественно, заказав билеты заранее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В пятницу (удачное совпадение), часов в шесть все собрались возле кабинета Викториано, Майкл и Холли тогда были с ними (Холли посчитала, что мужу нужно развеяться); все были в праздничных колпачках. Рубен громко скрипнул стулом, видимо, собрался выходить. Распахнув дверь, он увидел своих подчиненных с тортом и чем-то, упакованном в подарочную бумагу. «С днем рождения, мистер Викториано!» – сказали все хором, и захлопали в ладоши (те, у кого не были заняты руки). Рубен стоял ошарашенный, потом поправил очки и потер уставшие глаза. «В смысле? Вы серьезно?» – спросил главный врач. «Да, мы серьезно», – сказал Хонеккер. – «Посмотрите на подарки, а потом мы идем в оперу, надеюсь, вы не заняты этим вечером?» Викториано ухмыльнулся и цокнул языком, взял из протянутых рук подарки, развернул и медленно помотал головой, как бы говоря: «ну вы даете!» «Давайте тогда выпьем вина в моем кабинете, раз уж вы все тут собрались», – расщедрился Рубен. – «Хонеккер, неси бокалы».

«Тридцать восемь лет – отличный возраст, я считаю», – начал Эрвин. – «Можно подвести итоги того, что уже сделано, а потом хлопнуть себя по лбу, поняв, что тебе скоро сорок!» – широко улыбнулся мужчина. – «Мы все знаем, что вы, мистер Викториано – большой ученый, и что бывает тяжело совмещать работу и науку. Мы так же знаем, что бываем нерасторопными и, что уж говорить, часто нам не достает энергии: психиатрическая больница – это крайне специфическое место: люди выгорают, и иногда им самим требуются специалисты. Но вы – это что-то с чем-то: несгибаемый человек, трудолюбие и ум которого освещают нам путь. От лица коллектива желаю вам больше отдыхать, вот честно: немного лени, безделья, слетать в Германию, но исключительно для того, чтобы посмотреть на горы в Цугшпитце или погулять в саду Майнау, а не чтобы общаться с местными психиатрами на научные темы: когда вокруг слишком много психиатров – невольно сам становишься подозрительным», – пошутил он. – «За вас!» И все отпили из бокалов, включая Рубена. Юмор Хонеккера был известен на весь «Маяк», и шутки вышли вполне удачными. Он всегда считал, что психиатрам нужно быть чуть менее серьезными, иначе действительно впадешь в депрессию, пропуская через себя каждый день жалобы, боль и ужас.

«Наш главный врач – то есть вы – действительно сильный человек», – стала говорить Холли. – «Управлять психиатрической клиникой – тяжелое дело. Психиатров в народе считают странными людьми, чудаками, которые сами страдают психическими заболеваниями, но мы уверены, что ваша научная деятельность, ваш будущий проект покажет всему миру, что излечение самых страшных недугов возможно, и что психиатр – это нечто большее, чем сборник цитат из учебников, и вообще не вселенское зло. Вы сможете сдвинуть науку на новый уровень, помочь миллионам людей! Ваш метод заинтересовал многих, включая нас, он уникален в своем роде. До такого додумается далеко не каждый: пациенты благодарны вам, а также благодарны вам и мы за отличное руководство. Вы – хороший босс, думаю, скажу от лица всех присутствующих. Мы вас очень уважаем и ценим. И присоединюсь к Эрвину: пожалуйста, чаще отдыхайте: вы нам нужны. С праздником!» – закончила женщина, чокнувшись с Майклом, стоящим рядом. Все подняли бокалы вверх, а затем отпили вина. Эрвин пошел резать торт, остальные, кто пожелал, тоже стали говорить тосты.

Все это время Рубен сидел на краешке своего собственного стола, улыбаясь и смотря на всех с хитрым прищуром. Его обычно холодные глаза наполнились огнем. Да, ему определенно нравились слова коллег. Майкл помнил, каким был Викториано, помнил черты его лица, но увы: знал он о главном враче немного. Рубен не любил говорить о себе, не было в нем и особенного нарциссизма, но что-то в его поведении выдавало очень непростого, таинственного человека. Он был неразговорчивым, не подпускал к себе близко, очень любил красный цвет в одежде, одевался всегда со вкусом, любил курить в кабинете и трясти с коллег отчеты. Был ли он хорошим боссом на самом деле, или Холли немного слукавила?

Жена рассказывала Майклу, что у Рубена нет ни жены, ни детей, он ничем не связан, кроме работы и научной деятельности, в город выезжал редко (видимо, не терпел городского шума и суеты), не выносил праздности, глупости, был весьма прямолинейным и иногда жестким, знал несколько языков. Его внешний облик был весьма пугающим: огромный шрам на полголовы, ужасные следы ожогов на шее и руках; цепкая профессиональная хватка, умение находить выход из любой ситуации, и, пожалуй, все, да и то многие вещи были лишь предположениями.

Они попробовали торт, Рубен с удовольствием съел свой кусок, затем взял в руки подарки, щелкнул зажигалкой прямо перед своим лицом. Маленький огонек вспыхнул и тут же погас. Портсигар, видимо, ему тоже пришелся по душе, раз Викториано осторожно положил его на видное место на своем рабочем столе. «Опера, говорите? А какая?» – спросил Викториано у коллег. «Травиата, мистер Викториано», – сказала Рут. «Это замечательно, а во сколько начало?» «В восемь, мы как раз успеем!» – ответила Рут. Дальше разговоры пошли о разном: о семье, последних новостях города; одна женщина жаловалась, что ее взрослые дети по уши в учебных долгах (тоже учатся в кримсонской медицинской академии, но на стоматологов), дочь из-за этого впала в депрессию, а Рубен на это отвечал что-то вроде «неправильно мотивируете» и «вы же психиатр, пропишите дочери что-нибудь». «Вы же были отличником?» – поинтересовалась она у Рубена. – «Что мотивировало вас?» На это Викториано сказал, что его мотивировала сама жизнь.

Мало. Мало данных. Так, надо собраться и кое-что понять. Когда он в последний раз видел жену, что она говорила, как себя вела? Она была беспокойной, причем ощутимо, но ничего не рассказывала, ничем не делилась. Будто… знала? Или предчувствовала какую-то беду. Никто не может предсказать, когда умрет: Кроуфорд не верил в экстрасенсорику, но все-таки что-то в поведении Холли было подозрительным. А Викториано? Холли рассказывала мужу, что Рубен узнал что-то важное для него (видимо, получил не то, что ожидал), потом бушевал от ярости несколько дней, затем вызывал десятерых своих коллег (включая жену Майкла) на ковер – устраивал мозговой штурм: ему отказали в предоставлении гранта, и он требовал у всех свежих идей насчет того, откуда ему взять деньги на проект. А потом, спустя какое-то время, он внезапно успокоился, стал шелковым и щедрым. Что это значит? Ему кто-то выделил деньги? И так все потерять! Нет, в голове не укладывается! Он погиб, когда был в прекрасном расположении духа, когда, похоже, в жизни все начало налаживаться. Странные совпадения случаются, но это совпадение выглядит уж чересчур странно.

Они выпили еще вина, доели торт и направились в оперный театр Кримсон-сити. Всего осталось пять человек, не включая именинника: Холли, Эрвин, Майкл, Рут и Боб. Рут везла их на своей машине. В театре было людно. Они сидели на одном ряду, а сидение Майкла было прямо рядом с местом Викториано. Майкл периодически видел, как Рубен прикрывает глаза от удовольствия: видимо, очень любит оперу. «Травиата» в итоге понравилась всем, хотя, скажем, Боб не был любителем высокого искусства; он любил смотреть старые американские комедии. Но что дает этот факт о любви к опере? Кажется, ровным счетом ничего. Нужно вспомнить еще какой-то случай…

Кроуфорд уже обошел клинику кругом и решил дать еще один круг. Хотя… Может быть, дойти до дома Викториано? Неужели его тоже узурпировали новые жильцы? Майкл сел в машину и направился к дому Рубена: он знал, где живет психиатр. Дорога не заняла много времени, и вот он – этот коттедж. Кажется, в доме пусто. Мужчина постучался и пару раз нажал кнопку звонка. Ответа не было. Внимание вдруг привлек почтовый ящик: может быть, там что-то есть интересное? Майкл засунул руку вовнутрь, и с радостным волнением достал письмо. Может, это зацепка? Он разорвал конверт и развернул лист, исписанный крупным размашистым почерком. И вот что он прочел:

«Дорогие новые хозяева дома!

Хочу сообщить вам, что в ночь на двадцатое мая две тысячи тринадцатого года в расположенной неподалеку психиатрической больнице “Маяк” случилось странное происшествие: если вы читаете “Кримсон-пост”, то вы знаете, о чем я говорю: не выжил никто. Хозяин этого дома был главным врачом “Маяка” и моим большим другом. Очень прошу вас прислать на мой адрес несколько предметов, которые вы найдете в доме. Во-первых, студенческий альбом с фотографиями выпускников (мы учились в одном университете на одном факультете). Во-вторых, картину Веласкеса “Триумф Вакха”, которую я подарил мистеру Викториано в шутку. В-третьих, книгу ‘”Антология нейрофизиологических открытий XX века”: больно ценная. В-четвертых, огромный кружевной платок с инициалами “Л. В.”, который был невероятно дорог моему другу. И, наконец, памятные сувениры: плачущий ангел и бюст Гаэтена Гасьяна де Клерамбо (мужчина в пенсне и с усами, стоит на бывшем рабочем столе Рубена). Буду вам очень благодарен: я скорблю по своему другу, и единственное, что мне осталось – хранить память о нем.

С уважением к вам, Грегори Марш.

Улица Линкольна, 148, северный пригород Кримсон-сити. Если возникнут вопросы – позвоните на номер 1-875-148-2094.

P.S.: очень прошу вас сохранить библиотеку Рубена в целости и пожертвовать в новый университет города на психологический факультет: в библиотеке есть огромное количество уникальных книг, которые обязательно найдут своих хозяев среди умных и талантливых студентов, каким был мой друг».

Майкл прочитал письмо и немного потряс головой: значит, у Викториано был лучший друг. Он хорошо знал главного врача, и уже сдался, смирился со своей потерей. Может быть, им есть о чем поговорить? Раз они с Викториано учились на одном факультете – значит, этот Марш тоже психиатр? Вполне возможно. Нужно набрать этот номер и поговорить с автором письма. Кроуфорд достал мобильник и набрал указанный в письме номер. Был вечер, поэтому, скорее всего, Грегори уже дома.

– Алло? – произнес Марш спустя несколько секунд гудков.

– Здравствуйте, вы – мистер Марш? – уточнил Майкл.

– Да, это я, а вы случайно не новый хозяин дома Рубена Викториано?

– Да! То есть… Не совсем. Я – муж коллеги мистера Викториано Холли Кроуфорд, меня зовут Майкл.

– А-а-а-а, Холли Кроуфорд! Да, Рубен рассказывал мне о вашей жене. Я так понимаю, это вы купили дом?

– Нет, мистер Марш, я… Как бы вам объяснить… В общем, я думаю, что и ваш друг, и моя жена живы, но находятся где-то в плену. Я не знаю, кто все это затеял, но я вижу много несостыковок в этом деле…

– Вы – полицейский?

– Нет, я нотариус. В полицию я звонил множество раз – но они не хотят ничего делать, и от безысходности я решил начать расследование сам. Я не верю, что моя жена мертва. У нас маленькая дочка. Я хочу встретиться с вами и поговорить. Можем устроить? – спросил Кроуфорд. Марш немного помялся, но сказал:

– Да, это возможно. Приезжайте… Так, подождите, откуда у вас мой номер телефона? – с подозрением добавил психиатр.

– Не сочтите за дерзость, но мое «расследование» привело к дому вашего друга, и я… нашел ваше письмо в его почтовом ящике. Вы можете сразу же послать меня к черту, если не терпите, как и большинство людей, когда читают ваши письма, но я вас очень прошу мне помочь! Моя дочь сходит с ума, и я вместе с ней! – голос Майкла предательски дрогнул.

– Хорошо-хорошо, мистер Кроуфорд! Давайте встретимся на выходных, скажем, в субботу, в ресторане «Закат», часов в пять вечера, вам удобно? – дружелюбно предложил Грегори. – Вы знаете, где находится этот ресторан?

– Я знаю, мистер Марш. Спасибо!

– Ну, тогда до встречи!

Так, до субботы еще два дня. Но дело продвинулось! Майкл положил письмо обратно в ящик, сел в машину и поехал домой. Дома Дайана встретила его с растрепанными волосами и в пижаме: собиралась спать?

– Папа, где ты был?

– Дайана, послушай меня внимательно. – Майкл взял дочку за руку, провел в гостиную и посадил рядом с собой на диван. – Я почти уверен, что наша мама жива. Я ездил к больнице «Маяк», и там… нашел человека, который хорошо знает маминого начальника, и мне показалось, что он может нам помочь. Мы встретимся с ним в субботу…

– Но папа! Мамы не…

– Дайана, мама жива, и я сделаю все, чтобы найти ее. Мы снова будем вместе, как раньше, понимаешь?! – воскликнул со слезами в голосе Майкл.

– Папа, ты сошел с ума, – выразительно добавила дочь. – Полицейские нам не помогли, а что ты можешь сделать? Ты не полицейский. Мне сегодня приснилось, что я – птенчик, который упал из гнезда, а вокруг меня летает птичка. Это мама. Я знаю, она умерла.

Майкл обнял дочку и решил ждать субботы.

Два дня пролетели быстро, Майкл оставил Дайану дома и поехал к пяти часам в условленное место. В ресторане он огляделся, прошелся между столиков, и, наконец, увидел одиноко сидящего лысоватого и полноватого мужчину.

– Добрый вечер! Вы – мистер Марш?

– А вы – мистер Кроуфорд? Да, все верно, присаживайтесь! Закажете что-нибудь себе? – сказал Грегори.

– Нет, я не голоден…

– Тогда выкладывайте! Чем я могу помочь? – улыбнулся Марш, отправив в рот полную ложку греческого салата.

– Вы были другом мистера Викториано, клинициста из «Маяка». – Марш кивнул. – Моя жена работала там, я вам говорил. Вы верите, что они погибли? Что вся больница разом заразилась смертельной болезнью? Я думаю, что они пропали или куда-то уехали. Да, это странно, – поправился Майкл, смотря на то, как лицо Марша приняло удивленное выражение, – Но откуда взяться этой заразе? Клиника всегда была чистой, а жена рассказывала мне, что Викториано не позволил бы нарушить порядок в своей обители ничему на свете. Может быть, это вообще заказ или какая-нибудь локальная диверсия? У Викториано были враги? Он имел дело с полицией или международные связи?

– Постойте-постойте, слишком много вопросов, – хихикнул Марш. – Насчет врагов не знаю, но международных связей у него было порядочно, особенно с Германией. Не знаю, есть ли им дело до его смерти, но я не думаю, что в этом виноваты иностранные агенты. На самом деле я тоже не верю во всю эту историю.

– В то, что все погибли?

– Да, именно. Все было слишком спокойно, Рубен позвонил мне радостный и сказал, что нашел деньги (правда, не уточнил, где именно), а потом я его не слышал несколько дней. В день его смерти (предполагаемой смерти) я не предчувствовал ничего ужасного, все было как обычно: я пошел на работу…

– Вы – тоже психиатр?

– Да, я – психиатр, мы с Рубеном были лучшими студентами курса, – прихвастнул Грегори. – Так вот, я пошел на работу. Был обычный день, ничто не предвещало беды, я поработал, вернулся домой к жене, а на следующее утро я прочел в газете «Кримсон-пост» статью, она была на первой полосе: «Неизвестная инфекция поразила психиатрическую клинику “Маяк”, шестьдесят жертв среди персонала, все пациенты погибли». Там был некролог, посвященный Рубену как почетному гражданину Кримсона и ученому… Отличная новость с утра! – лицо Грегори стало кислым. – Кэрри, моя жена, тоже была в шоке… Так вы говорите, что не верите в смерть Холли?

– Не верю. Вы как психиатр должны понять мое положение: я чуть не скатился в депрессию из-за того, что Холли больше не вернется домой, моя дочка…

– Да, я вас очень понимаю и сочувствую вам! Что вы хотите предпринять? Вы общались с детективами?

– Общался, но без толку: не хотят делать вообще ничего, а мой последний звонок вообще расценили как хулиганство! – Кроуфорд отвлекся и заказал у официантки капучино, и теперь рассказывал снова. – Я ходил на допросы, мне задавали дежурные вопросы вроде «где вы в последний раз видели свою жену, и как она себя вела?» или вообще спрашивали, здоров ли я психически, предлагали обратиться к мозгоправам!

Кроуфорд осекся, жалея о том, что сказал, ведь он мог оскорбить Марша, но тот улыбнулся и знаком показал, что не обижен и слушает.

– То есть к психологам или кому-то еще, кто занимается психологическими проблемами, а еще говорили сходить в церковь или бар и смириться с гибелью Холли! А я не могу, я чуть сам не ушел на тот свет! И я уверен, что не я один: у всех докторов были друзья или родственники, что уж говорить о пациентах. Это скандал, и я не думаю, что я один хочу вернуть свою жену. Вот, что я предлагаю: нужно кинуть клич, собрать всех, кто неравнодушен, и попробовать провести собственное расследование. Что могу я один? А если мы – те, кто не смирился, – объединимся, мы сможем найти хоть что-то! Я не знаю, где моя жена, и жива ли она, но Холли не могла погибнуть вот так!

Марш слушал и чесал бороду.

– Пожалуй, я поучаствую: я тоже не могу поверить, что Рубен погиб на творческом пике. Если бы вы знали, как он хотел реализовать свое изобретение, и как он разозлился, когда в НИИ ему отказали! Это была катастрофа для него! Я приезжал тогда в клинику, мы с ним вспоминали университетские годы, потом я прогулялся по территории и поговорил с его пациентом – Уизерс, кажется, забавный такой альбинос. Я тогда пожурил Рубена, мол, он чересчур властен и строг, и что к пациентам нужно относиться немного добрее и мягче: парень его побаивался, мягко говоря. А теперь его родители наверняка опечалены. Быть может, и их привлечь?.. Да, вы не в курсе, что случилось с «Маяком» после всего? Его разрушили?

– Перекупили.

– Кто?

– Не знаю, охранник не сообщил... Побаивался, говорите? А почему? Каким он был? – спросил Кроуфорд.

– Рубен не любил ввязываться в авантюры, ему тяжело было поддерживать эмоциональную связь с людьми. В университете был любимчиком, но девушки его обходили стороной: больно грозен. Да, характер не сахар, вдобавок скрытный, и даже для меня его душа была загадкой. Он говорил мне, что очень любил свою старшую сестру, и она любила его, а их родители были неприятными людьми. Он пострадал в пожаре, отец запирал его в подвале потому, что стеснялся сына, и Рубен, должно быть, стал отвергать мир… Да, в нем это определенно было.

Марш доел салат и выпил вина, Кроуфорд – свой кофе. «Ах вот что изуродовало Викториано: пожар. Да, это вполне реалистично. Но то, что он вообще практически ничем не делился даже с лучшим другом… Это странно».

– А он рассказывал вам что-нибудь перед его предполагаемой смертью? – пожелал узнать Майкл.

– Он позвонил мне в невероятном воодушевлении и рассказал, что достал деньги на проект. Я поздравил его, был несказанно рад! Но как только я спросил, где именно он взял средства, Рубен ответил, что это тайна. Мне показалось это подозрительным, – отметил собеседник.

– Может быть, вся эта ситуация с «Маяком» связана с этой новостью? Но, опять же, как именно?

– Не знаю, мистер Кроуфорд, не знаю… – Психиатр положил подбородок на руки, сплетенные в замок.

Они посидели еще несколько минут в полном молчании. Через открытое окно ресторана прорывался теплый летний вечер; «Закат» находился на набережной и продувался всеми ветрами, поэтому не было особенно жарко.

– Мистер Марш, скажите, а как можно достать список контактов всех, кто может нам помочь? Все телефонные книги были у Викториано; Холли тоже имела кучу контактов – там были почти все ее коллеги, но свой мобильный телефон она забрала с собой в тот самый злополучный день. Ведь ничего не предвещало!..

– Успокойтесь, постарайтесь успокоиться, мистер Кроуфорд: нам сейчас нужно мыслить трезво, – попытался урезонить Майкла психиатр. – Давайте так: может быть, я попробую поискать пофамильно в справочниках контакты родственников как можно большего числа бывших пациентов? А! Более того, я знаю одну женщину, которая лечилась у Рубена; она – наша с ним общая знакомая. Поговорите и вы с подругами Холли. Будем искать, будем искать… а что нам остается?..

Мужчины пожали друг другу руки, Марш записал отдельно в своем мобильнике телефон Кроуфорда, который два дня назад высвечивался у него на экране, но был еще незнакомым, они расплатились по счету и вышли из ресторана. Легкий бриз трепал уж очень отросшие за этот месяц депрессии каштановые волосы Майкла, а вечернее красное солнце превращало зрачки его карих с прозеленью глаз в маленькие бусинки. Появилась надежда.

– Красиво, правда? Жаль, пахнет не как на море… Вы были на море? – поинтересовался Грегори у Майкла.

– Я был во Флориде с Холли и Дайаной. Дайана – наша с Холли дочка, ей тринадцать. Любит математику и головоломки. Пытливая. Я бы отдал ее в полицейскую академию, как закончит школу, – мечтательно протянул нотариус.

– Берегите дочь, мистер Кроуфорд… а можно Майкл? – Майкл ответил, что можно. – Майкл, берегите дочку: возможно, именно она наведет вас на какую-нибудь интересную деталь.

Дорога до дома далась нотариусу гораздо легче, чем путь в «Закат»: у мужчины появилась слабая надежда на то, чтобы выйти на след жены. Словно тяжкий груз ушел из груди, стало легче дышать. Главное – начать что-то делать. Даже если и не удастся (Майкл пытался гнать эту мысль, но она сверлила ему череп изнутри) – все равно это лучше, чем тратить время впустую: из дома в контору, из конторы домой… Они любили играть с Дайаной в настольный теннис и бадминтон, особенно летом; ракетки и теннисный стол находились в гараже. Дом их был небольшим, с треугольной мансардой, где жила девочка, мини-камином и уютной гостиной с креслами-мешками и большим кожаным диваном с ворохом цветных плюшевых подушек.

– Дайана, я дома! – произнес Кроуфорд, скидывая кроссовки.

– Папа! – дочь бросилась навстречу и обняла отца. – Ты поговорил с этим человеком? Что он сказал? Он поможет?

– Слишком много вопросов, – шутливо ответил нотариус. – Но я думаю, что это был полезный разговор. Что я тебе всегда говорю?

– Ниль дэспэрандум!* – продекламировала Дайана.

– Да, не отчаиваться. Пойдем играть в бадминтон!

Они с дочерью добрались до захламленного гаража, достали ракетки и ушли на задний двор играть. Очень давно они так не отдыхали душой. Каникулы у Дайаны уже шли полным ходом, лето затеплило черепицу на крышах, и теперь по ним тек солнечный сок; жирные черные жуки путались в высокой траве и деловито гудели над головами, мохнатые шмели собирали нектар, круглые и пузатые фонарики гирлянд, прикрепленных к фронтонам некоторых домов их южного района, покачивались на проводах стеклянными ребяческими шалостями, как цветными стеклышками-лупами, создавая ощущение большого семейного праздника с шарлоткой и мороженым. Местные мальчишки катались на велосипедах с бутылками колы в багажниках, то и дело дурашливо тренькая звоночками, вертя руль в разные стороны от недостатка координации и мастерства, соседка выгуливала своего сеттера, помаргивали шашечками одинокие такси. Дайана была живой, впервые за весь этот месяц: ее смиренное спокойствие в последние недели было скорее тупой подавленностью, ощущением пепла на одежде, угасшим скаутским костерком. Ее джинсовый комбинезон с заклепками, длинные каштановые волосы, собранные в два хвоста резинками с мотыльками, и домашние шлепанцы прыгали вместе с ней, когда девочка отбивала удары.

На следующий день Кроуфорду позвонил Марш.

– Майкл, добрый день! Это Марш, мы с вами вчера беседовали. Я вчера, как только прибыл домой из ресторана, стал звонить этой женщине, которая лечилась у Рубена и была также моей знакомой, ее зовут Мариэтта. Мариэтта, по счастливой случайности, знает родственников еще нескольких бывших пациентов «Маяка»: они живут в одном районе, в западном, недалеко от самой клиники. Я дам вам ее номер, пообщайтесь с ней! Как ваше самочувствие?

– Спасибо большое, Грегори, мне стало гораздо лучше, и дочка понемногу придет в себя. Но тут скорее нужно беспокоиться обо мне, это я сплоховал: у нее энергии выше крыши, а я чуть не опустился. Но я думаю, что все наладится, – ответил нотариус. Они обменялись еще парочкой слов, Грегори продиктовал номер, и Майкл решил позвонить сегодня же.

Кроуфорды пообедали, Дайана ушла на задний двор и расположилась в гамаке с мобильником и книгой (что ей было нужнее – девочка не определила), а Майкл распахнул окно, сел возле него, и набрал номер Мариэтты. Женщина долго не отвечала. Тогда Майкл решил записать сообщение на автоответчик.

– Привет, это Мариэтта всенебесная, оставьте свое послание! – произнес приятный и мелодичный женский голос.

– Здравствуйте, меня зовут Майкл Кроуфорд, я – знакомый Грегори Марша. Грегори говорил мне, что вы знаете доктора Викториано и лечились у него. Моя жена работала в его клинике. Если вы читаете газеты, вы наверняка слышали об инфекции, поразившей «Маяк», и о том, что в живых никого не осталось. Но я уверен, что моя жена жива, а Грегори уверен, что мистер Викториано тоже жив, он – его друг. Мы хотим организовать своего рода тайное общество, если вас не напугает эта фраза: мы должны найти своих близких, в произошедшем много несостыковок. Я не из полиции, я нотариус, и не хотел бы, чтобы вы обращались в участок: они все равно не помогут нам. Пожалуйста, перезвоните мне!

Сообщение вышло длинным, но зато толковым: ничего лишнего. Но насчет «тайного общества» он, конечно, переборщил. Не отпугнет ли?

Поздно вечером, уже за полночь, Майкл лег в кровать, но не мог заснуть и беспокойно ворочался с боку на бок. Кровать из уютного пристанища для уставшего теперь превратилась в тяжелую королевскую ложу в опочивальне: одеяло было завалено беспокойными мыслями, подушка была ими заполнена и забита доверху, как перьями, они путались и переплетались.

«Май, дай мне эту вазу, ее давно пора выкинуть!»

«Дайана, не лезь в окно, кто тебя этому научил? Для чего дверь?»

«Звонила Элис, просила помочь ей с телевизионной антенной, а еще ее Брэд (назвала в честь любимого актера, вот дура) все порывается помочиться на наши ворота, чертова собака!»

«Викториано сегодня опять устроил всем разнос: вечно недовольный. Сплетничали с Рут на перерыве в ее кабинете. Мне показалось, что наша Татьяна положила на него глаз: ты бы видел, как она на него смотрела! А с виду и не скажешь, скромная девочка. Как я заметила ее взгляд – тут же потупила глазки! Тут явно что-то не так».

«Милый, я согласилась участвовать в проекте Викториано. Я не знаю, где он все это организует… Помнишь я говорила, что он хочет изобрести какую-то машину, объединить сознания людей в общий мир? По-моему, довольно интересно…

Интересно…

Интересно…»

*Nil desperandum – не отчаиваться (лат.) Гораций, «Оды».

IX. Гроза

Глаза

Цвета Льда

Не ищут правды

Глаза

Цвета Бури

Не ищут света

Глаза

Цвета Звёзд

В них я оправдан

Хоть и нарушаю

Свои обеты...

(Thornsectide – Глаза ангела)

Болело в затылке. Боль была тянущая и тупая, ощущалось присутствие под кожей чего-то инородного. Будто заноза, только плоская и прямоугольная. Сказали, нужно привыкнуть.

Марсело было нехорошо: он с утра принял душ, выпил чаю, потом процедура – и вот он, казалось бы, должен идти работать, но недомогание было сильнее, придавливало его к кровати. К девяти их всех оповестили, собрали и распределили по залам; кто-то в толпе сказал, что операция займет несколько дней: в «Мобиусе» сотрудников было бесчисленное множество. Но так совпало, что в первый день объявили: чипирование обязательно пройдут новые сотрудники, а также те, кто с ними контактирует. Ну а психиатр был из числа контактирующих.

Марсело помнил, как встревожена была Хоффман – самоотверженная девушка стала не то чтобы дорога, но ощутимо важна ему, ведь они проработали бок о бок много лет и симпатизировали друг другу (правда, Хименес понимал, что в отцы ей годится, так что стоит остановиться на дружеской симпатии). На вид ему было, пожалуй, шестьдесят, но по паспорту – всего пятьдесят четыре: солидный возраст, но еще не старик. Правда, морщины избороздили лоб: приходилось очень много думать, что естественно для именитого ученого.

Психиатр лежал, тупо уставившись в потолок. И как скоро ему удастся привыкнуть к чипу? Нужно будет идти работать хотя бы через несколько часов: всем сотрудникам, почувствовавшим слабость, разрешили полежать в своих комнатах пока им не станет лучше. Интересно, жена тоже так долго отходила после первой операции? Ей удалили левую грудь, но рак распространился метастазами, и ей уже было не помочь. Но где рак, а где чип: операция совершенно несложная, и, вроде бы, должна легко переноситься. Возможно, проблемы с иммунитетом. Даже чай не особенно помог взбодриться: Марсело не любил кофе, предпочитая ему молочный улун.

Ну, раз так, можно придаться мыслям, которых он боялся больше всего, и которыми никогда бы ни с кем не поделился. Когда-то давно, когда Марсело еще преподавал в кримсонском медицинском университете, он вел дневник. Бумажный, не электронный, темно-синего цвета, с инициалами и тесьмой. Обычно он записывал туда афоризмы и перлы от студентов, обладая неплохим чувством юмора. В кримсонском университете была традиционная читка в день выпускного бала, уютный междусобойчик, где факультеты собирались большими компаниями среди гербов вуза, разбросанных фантиков от конфет, конфедераток и пустых или полупустых бокалов, а преподаватели зачитывали самые смешные фразы, которые удалось зафиксировать. Тогда в аудиториях царила непринужденная, праздничная атмосфера шуток и веселья; девушки и молодые женщины, поскольку видят друг друга в последний раз, звонко перебрасывались уже не такими обидными колкостями или рыдали в обнимку, юноши и молодые мужчины, громко смеясь, хлопали себя по ляжкам и тискали своих однокурсниц, которые зефирно смущались или наигранно давали им по лбу, словно дети, а преподаватели поддерживали их во всем этом с бокалами шампанского. Выпускных на веку Марсело было порядочно (включая его собственный), но этот он запомнил на всю жизнь.

В аудиторию зашли стайки девушек и молодых женщин, среди которых было несколько самых талантливых, которыми Хименес гордился, будто они его дети. «Эй, Кэрри, защитилась на “отлично?”» – Кэрри Голдстейн, низенькая стройная молодая женщина с короткими светлыми волосами и широкими плечами, помахала Марсело рукой, кивнула и поправила свое пышное, белое с золотым, платье. Она держала под руку полноватого, но харизматичного Грегори Марша, который отвесил Марсело шуточный поклон, как бы говоря «моя детка». Зря он так: Кэрри справлялась со всеми заданиями сама и могла дать фору большинству однокурсников мужского пола. Они занимались любовью с Грегори в общежитии, потом повторяли конспекты и писали рефераты, потом снова занимались любовью, а потом провожали самолеты под звуки колонок из соседней комнаты, где жили два металлиста, вечно мешающие всем спать. Теперь же они выглядели такими счастливыми, словно пришли на собственную свадьбу. Конечно, учились не покладая рук, и заслуженно получили свои красные дипломы. А подобное притягивает подобное.

За ними в аудиторию ввалилась целая компания хорошистов, которые, может быть, иногда относились к учебе спустя рукава, но всегда работали, если им было что сказать. Некоторые из них говорили редко, но метко, знали материал, но были, возможно, слишком робкими или неуверенными в себе. Марсело являлся научным руководителем одного из них; высокий, рыжий веснушчатый молодой мужчина отделился от товарищей, спешно подошел к Хименесу и пожал ему руку, сказав: «Спасибо вам за все, вот от души! Лучший в мире преподаватель!» «Спасибо тебе, Хью! Небось в клуб с друзьями поедешь сегодня? Стипендию последнюю не трать на всякие глупости: скоро будешь горбатиться на зарплату! Лучше проведи ночь с какой-нибудь томной гетерой, с которой есть о чем поговорить после», – шутливо сказал Марсело и подмигнул, видя, что выпускник уже навеселе. Хью посмеялся, пообещал не баловаться и вернулся к однокурсникам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Студенты заходили и заходили; кто-то вообще пришел по приглашению, и его или ее протащили в университет с разовым пропуском, а кто-то вообще отчислялся, но успел до того подружиться с другими студентами, что не мог не появиться. Марсело искал в толпе одно-единственное лицо: придет или не придет? Шутки уже были заготовлены, и студенты, небось, приготовили сюрприз (музыкальный, возможно: девушки из соседнего потока, не специализирующегося на психиатрии, притащили три гитары, заполненные вдоль и поперек наклейками). Но где он? Разве можно не явиться на собственный выпускной? И странно, что Марш его не притащил, хотя… Девушка рядом с ним выглядела воодушевленной, а Грегори смотрел только на нее. Все уже расселись по местам (в этот раз «галерка» переместилась на первые ряды), гомонили и шумели. Неужели…

Дверь распахнулась, и Рубен вошел в аудиторию, огляделся. Марш поманил друга, мол, иди к нам, и Викториано стал неловко протискиваться между рядами. Марсело успел рассмотреть его костюм: красная, словно кровь, тройка, идеально белая рубашка. И желтый-желтый подсолнух в нагрудном кармашке. Рубен присел рядом с другом, кивнул Кэрри, и направил взор на Марсело.

«Уважаемые, давайте в последний раз меня послушаем!» – беззлобно сострил Марсело. Все затихли. – «Миновал еще один учебный год, а для многих из вас он – последний!» – все дружно засвистели и захлопали в ладоши. Рубен сидел неподвижно и смотрел в пустоту. – «Вы учились четыре года, многие из вас уже завершили или завершают ординатуру, а это от трех до семи лет – ну, сами знаете – и вот прошли, или скоро пройдут, самые увлекательные года вашей жизни. Печально, согласен. Но зато вам теперь открыты двери для специализации! Многие из вас станут психиатрами, кто-то изберет иную смежную специальность, не суть важно – важнее всего то, что здесь вы нашли друзей, и, может быть, даже любовь», – произнес Марсело, поглядывая на Марша и Голдстейн. – «А отношения, по моему скромному мнению, это замечательное подспорье для вдохновения, а без вдохновения, в свою очередь, невозможно работать. Я желаю вам быть вдохновленными людьми, любить свое дело, любить пациентов и друг друга. С праздником!» Новый взрыв аплодисментов и криков «браво» сотряс класс. Хорошо сказал, емко и торжественно. Выпускники чокнулись и выпили шампанского, Марсело тоже пригубил из бокала и взор его опять упал на Викториано. Рубен молча тянул шампанское, не проявляя к происходящему особенного интереса. Была еще группа (точнее, рассеянное множество) тихих студентов, которые пришли ради формальности, но даже они не были столь… безразличны? Что-то случилось? Нужно будет поддержать его.

Началось представление. Хименес зачитывал эпичные фразы под хохот самих авторов и их друзей. Этот поток оказался весьма дружным: Марсело видел в сети фото, на которых был запечатлен поход, и не один. Вот студенты стоят цепочкой, обнимая необъятный ствол секвойи кирпичного цвета, вот они же кривляются на камеру, вот кто-то уронил рюкзак, вот они сидят вокруг костра, жарят сосиски и маршмэллоу. Да, отличный поток, редко такие встретишь. Выпускники насмеялись и решили сыграть с десяток блюзовых композиций на гитарах. Марсело присел на стул и стал слушать; он пытался отвлечься, но взгляд все равно падал на Рубена. Тот перестал быть безразличным, в его позе появилось… напряжение? Ему явно не хочется здесь находиться. Но тогда зачем он пришел?

После своеобразного концерта все разбрелись по разным углам аудитории и продолжили праздновать. Кто-то притащил торт, и все дружно стали его поедать, даже не разрезав. Рубен разговаривал с Маршем и Кэрри, но что-то тяготило его. Через какое-то время пара отделилась от Викториано, чтобы успеть пообщаться с другими, и любимый ученик Хименеса остался один. Марсело помахал ему и поманил к себе. Выпускник поднялся, протиснулся вновь между рядами, и подошел.

«У вас все хорошо Рубен?» – Марсело внимательно оглядел ученика.

«Я бы хотел провести этот вечер с вами».

Марсело будто огрели по голове. Он это сказал?

«Простите, я верно расслышал? Вы хотите провести выпускной у меня в гостях?»

«Да».

В желудке Хименеса взорвалась атомная бомба. Последний шанс увидеть ученика – и так… близко. Не верится.

«Хорошо, Рубен, о чем речь! Давайте после всех церемоний сразу же поедем ко мне, я приготовлю что-нибудь поесть. Что вы любите? Или, может, в ресторан?»

«Нет, только к вам».

Викториано хотел было повернуться и отойти, Марсело открыл было рот, чтобы что-то спросить, но Рубен медленно помотал головой из стороны в сторону и сел неподалеку, налив себе еще напитка и принявшись молча разглядывать пирующих.

Не хватало воздуха: что это может значить? Наверное, не то, чего успел напридумывать себе преподаватель: они просто посидят, побеседуют… в последний раз. Нужно что-то ему подарить, что-то для самого Марсело ценное, то, с чем будет сложно расстаться… В последний раз. В последний. Он больше не увидит своего любимого ученика, свою новость, того, о ком мужчина постоянно думал, когда никто не видит, того, кому писал в голове письма, того, кого хотелось уберечь от суеты, скрыть у себя в объятиях, спрятать как драгоценный кристалл и светоч. Хименес не мог себе определенно признаться, что именно он чувствует к ученику, да только хотелось излечить шрамы его, дотронуться до холодных рук, сжать запястье его двумя руками, протиснуться своими пальцами между его пальцев, провести подушечками другой ладони линию ногтей, пройтись большим пальцем по косточкам кисти, ласково подняться к предплечью, слегка нажимая на лучевую кость и ульну, затем добраться до плеча и прикоснуться к нему теплым дыханием, затем стиснуть ученика в объятиях, и стоять, обняв его, так долго, как позволит Рубен. О большем преподаватель не позволял себе думать: это запретная связь, тем более отношения между мужчинами – это определенно неприлично и порицается обществом.

Выпускники наговорились, и пора было идти на вручение дипломов. Все зашелестели и заскрипели стульями, нахлобучив конфедератки на головы, стали протискиваться меж рядами и спускаться по лесенкам к выходу из аудитории. Некоторые решили сфотографироваться с Марсело, и мужчина с радостью согласился, не упуская Рубена из виду. Последний вышел, Марсело в очередной раз сказал «сыр», и направился вместе со всеми в актовый зал.

Зал был битком набит, на первых рядах сидели преподаватели, а все остальные места занимали выпускники, сидя чуть ли не друг на друге. Марсело прошел чинной походкой до преподавательского ряда, и уселся. Прогремел гимн университета, на трибуну вышел ректор, прочитал скучную речь, и началось награждение выдающихся студентов. Марсело лично постарался, чтобы Рубена наградили: постоянно просил ученика написать дополнительную статью, поучаствовать в научной жизни учебного заведения (Рубен был только «за»), но, разумеется, пришлось и покрутиться в формальном плане: кое-кого попросить, кое-кому подарить дорогой коньяк, найти нужные документы.

Ректор пожимал руки молодым и более взрослым женщинам, юношам и мужчинам, обнародуя их заслуги и вручая им дипломы с золотым знаком, те говорили пару благодарственных слов, а Марсело был ужасно взволнован: все ли он сделал для того, чтобы увидеть своего любимца на сцене? И вот объявили его.

Викториано поднялся, добрался до сцены, взошел по ступенькам, на ходу поправляя пиджак. Ректор заговорил в микрофон: «Рубен Викториано – один из самых талантливых студентов, что когда-либо заканчивали наш университет. Помимо отличной учебы, этот юноша написал огромное количество научных статей, всегда держал руку на пульсе и удостоился президентской стипендии. Давайте поздравим мистера Викториано с окончанием учебы!» Рубен добрался до трибуны, ректор вручил ему диплом с золотой меткой и пожал руку. Зал зааплодировал, Хименес хотел было встать, но заметил боковым зрением, что все сидят, и остался на своем месте, хлопая как можно громче. Ректор уступил трибуну Рубену, и тот приготовился произнести речь. Марсело замер.

«Я благодарен всем, кто помог мне стать тем, кем я являюсь. Я надеюсь, что этот замечательный университет выпустит еще немало талантливых специалистов, которые внесут свою лепту в поддержание здоровья нашей нации. Поздравляю всех, кто сегодня покинет эту обитель науки и будет спасать жизни. Это благородное дело. Спасибо вам», – сказал Викториано, а затем поднял вверх руки, в которых держал свой диплом. Зал взорвался аплодисментами снова, Хименес чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Пошла череда вручения дипломов остальным выпускникам, уже безо всяких речей, а те, кому уже вручили их ценные корочки, спешно покидали зал: их уже ждет концертная программа в кампусе!

Хименес поймал Рубена в коридоре.

«Рубен, вы замечательно сказали, я очень рад! Ну, каково это – быть лучшим студентом медицинского университета Кримсон-сити?»

«Да я не лучший, помимо меня есть много талантливых выпускников», – Викториано искренне улыбнулся. Искренняя улыбка. Впервые холод не сковывал аристократичную линию губ. Хименес хотел было сказать, что не согласен, но приберег это напоследок.

«Пойдете на концерт?»

«Да что там слушать? Моего любимого Дебюсси все равно не будет», – легкомысленно отвечал выпускник.

«Тогда как насчет поехать ко мне в гости?» – предложил преподаватель. Викториано согласился, они вышли и направились к машине Хименеса. Последний часто подвозил Рубена до его съемного жилья, и на этом же «Форде» теперь вез к себе.

«А где вы планируете работать, Рубен? Вам еще нужно пройти специализацию, чтобы устроиться в клинику», – напомнил Хименес.

«Я останусь, но, как вы знаете, специализация в другом крыле университета, занятия нерегулярные, много практики, и мы с вами больше не увидимся».

«А жить вы на что будете?»

«Остались недурные сбережения от родителей… Как закончатся – буду подрабатывать младшим научным сотрудником, а потом постараюсь подняться», – отвечал Рубен.

«У вас есть мой номер: звоните, если будут нужны средства, я постараюсь…»

«Не нужно, я сам».

Самостоятельный. И слишком гордый. И скромный одновременно.

Они подъехали к дому Хименеса, вышли из автомобиля. Вечер был обнимающе-теплым, окна в старинной многоэтажке были распахнуты настежь, на карнизах сидели сойки. Слабый ветер трепал сушащиеся полотенца, донося до Рубена запах стирального порошка, волнующиеся деревья предгрозово шумели.

«Скоро пойдет дождь, и всем придется либо спрятаться, либо танцевать в кампусе прямо под потоком воды», – заметил Хименес.

«Пусть танцуют: скоро танцы закончатся, и начнутся веселые трудовые будни», – сострил Рубен, смотря Марсело в глаза и улыбаясь. Последний горячо отреагировал на шутку: его ученик так редко проявлял свое чувство юмора! Да еще и с ним. Они прошли к лифту, поднялись на этаж, где располагалась квартира Хименеса, зашли внутрь. Марсело спросил у Рубена, голоден ли он, и, получив утвердительный ответ, пошел на кухню готовить спагетти болоньезе. Викториано между делом прошелся по гостиной, которую он уже изучил вдоль и поперек, снял и повесил на вешалку свой пиджак, и уселся в привычное светло-серое кресло у окна. Был еще не поздний вечер, но небо хмурилось, поэтому пришлось включить темно-зеленый торшер, потянув за веревочку с толстой бусиной на конце. Да, он видит эту комнату в последний раз. Единственное место, где его понимали, выслушивали, не критиковали, заботились о нем безо всякой корысти и подоплеки. Или подоплека была? Он должен сегодня это выяснить. Хименес позвал на ужин, и Рубен с удовольствием принялся за еду.

«Рубен, вы правда больше не удостоите меня своим вниманием?» – шутливо произнес Хименес, но в глазах его была грусть.

«Не думаю: дел будет много. Но я благодарен вам за все», – ответил выпускник.

Они поужинали и перешли в гостиную. Началась гроза, дождь барабанил в стекло, ветер вспенивал шторы, поэтому пришлось закрыть окно. На кресле лежал темно-зеленый, в тон торшеру и книжному шкафу, клетчатый плед, и Рубен с удовольствием завернулся в него.

«Знаете, Рубен, я даже не знаю, что вам подарить напоследок. Разве что антологию нейрофизиологических открытий XX века: книга замечательная, профессионально собрана и проиллюстрирована. Разумеется, вы все это уже знаете, но книга и правда отличная».

«Я буду рад получить от вас последний подарок».

Хименес встал и направился к книжному шкафу, Викториано бесшумно поднялся тоже, и поспешил за ним. Рубен тронул Марсело за плечо и начал говорить.

«Родители меня не любили, мать фыркала в мою сторону и обожала только Деву Марию, а отец бил, унижал и запирал. И тогда я казнил их обоих. Мою сестру убили крестьяне. Они подожгли амбар, где мы с ней играли, она успела вытолкнуть меня в окно, а сама сгорела заживо, нечеловечески кричав от боли. Я любил ее. Я остался один», – неожиданно разоткровенничался Рубен. – «Иногда мне не хватает простого, человеческого... Обнимите меня».

Марсело, перестав копаться в шкафу, не смог скрыть изумления: он правда об этом попросил? Сегодня какой-то очень странный день. Викториано всегда был скрытен, никогда не рассказывал о своей семье, а тут выложил, да еще и такое личное! Конечно, не стоит его осуждать, хотя убийство собственных родителей… Разумеется, ни о какой полиции речи быть не могло, все это останется между ними. Марсело без лишних слов притянул ученика к себе и заключил в объятия.

Рубен переместил руки к шее Марсело, слегка провел пальцем по уху его, и положил голову на плечо преподавателя. В это время в душе последнего заметались самые коварные демоны, что существуют на этом свете, дыхание будто остановилось. Главное – что их никто не видит. Но это простое объятие было… не дружеским? Марсело выдохнул и прижался щекой к виску ученика, и стиснул руки еще сильней. Самое дорогое, что у него осталось – и это последний раз, когда они видятся! Хименес захотел во всем признаться, выговориться, рассказать ученику, что он на самом деле чувствовал все эти годы, но не решался. Как пятнадцатилетняя школьница! Еще и покраснел небось!

Марсело нерешительно перехватил руку ученика, и со всей нежностью, которая в нем была, стиснул ее в своей ладони. Затем, видя, что ему позволяют, он не сдержался и уже уверенно протолкнул свои пальцы между пальцев ученика, переместил их сжатые руки на плечо Викториано, и стал поглаживать большим пальцем кисть, прослеживая каждую выпирающую косточку.

«Рубен, я…»

«Я давно все понял, мистер Хименес. Только решитесь».

Что, что он позволит ему сделать? Возбуждение опутало колючей лианой, на которой распускались алые, усталые от ожидания мая цветы. Цветы набирали силу и становились бардовыми. Марсело наконец посмотрел ученику в глаза, боясь увидеть там презрение или неприятие, но Рубен смотрел на него спокойно и серьезно. Этот серьезный взгляд всегда электризовал затылок, как и любое появление Рубена в аудитории. Конечно, приходилось напускать на себя деловой вид и продолжать читать лекцию, но сейчас они были наедине, у него дома, а не в университете, и можно было… Что именно можно будет сделать?

Рубен снова прикоснулся к руке Марсело, взял ее в свою, и провел указательным пальцем мужчины по своим губам. Рука Хименеса предательски задрожала, и он, чтобы скрыть это, прочертил ладонью широкую линию от бровей Рубена, по шраму и до затылка. Он погладил ученика по голове, а тот прикрыл глаза. От одного осознания, что может быть дальше, Марсело пронзила новая, еще более острая волна возбуждения, а член стал понемногу набухать и твердеть. Он провел рукой по голове и шее ученика еще раз, и еще, и, наконец, прикоснулся губами к шраму, затем стал покрывать отметину мелкими поцелуями, одновременно ласково скользя одной рукой по горячей шее Викториано, а другой, уже мокрой от пота, отпустив себя, забрался под жилет и оглаживал теплое тело, скрытое рубашкой. Пальцы потянулись к пуговицам на жилете, но Викториано перехватил их, как бы говоря «еще рано». «Только скажи – и я перестану, прости меня!» – пронеслось в голове Хименеса. Но Викториано прикоснулся ответным жестом к лицу Марсело, добрался до затылка и потянул голову преподавателя к себе. Последний, окончательно оторвавшись от реальности, вновь стиснул ученика в объятиях и впился в его губы долгим поцелуем.

В голове Марсело промелькнула картинка с собственной свадьбы. Священник произнес «поцелуйте невесту», и они с будущей женой слились в жесте любви, перед этим обменявшись кольцами. Но этот, сегодняшний поцелуй был настолько порочен и страстен, что сравнить с женским было нельзя. Хименес пробовал Рубена на вкус, и находил это фантастическим, сравнимым с созерцанием рождения Венеры из пены морской. Неужели Господь подарил ему такое счастье? Мысль о том, что их встреча последняя, отнюдь не испарилась, словно капля дождя под палящими лучами, и больно ранила пылающее сердце. Это почувствовалось чуть ли не на физическом уровне. Даже если и так – значит, нужно сделать все, чтобы этот вечер запомнился навсегда им обоим.

Выпускник прекратил поцелуй первым.

«Что-то не так, Рубен? Скажите, и я…»

«Вам снился вещий сон на днях?» – неожиданно перебил Викториано.

Марсело вспомнил, что ему и правда снилось, что он тонет, падает на самое глубокое дно, вода утягивает его за собой плотными потоками пения пены, а потом течение прибивает его к острозубому скалистому берегу. Подавленные серые скалы, кусачая галька, плотная масса кучковатых облаков, которые наслаиваются на пики. Он поделился этим сном, и Рубен улыбнулся.

«Мне снилось, что у меня безумный оруженосец, а на рыцарском турнире меня убивают острым копьем».

«Я могу истрактовать сон с точки зрения психоанализа», – деловито начал Марсело, но Рубен опять перебил его:

«Мне кажется, вы сейчас хотите иного».

Марсело сел на диван и притянул ученика к себе. Они продолжали пробовать друг друга на вкус, и Рубен – о, господи! – сел на колени Марсело лицом к мужчине так, что ноги преподавателя были между ног ученика. Хименес решил, что пора начать расстегивать алый жилет, но руки почти не слушались, и выпускник проделал это в считанные секунды сам. Каждая расстегнутая пуговица уже на рубашке преподавателя сводила того с ума; они были летающими островами, которые распределялись по горячему постапокалиптичному бежевому небу, где ядерная зима вступила в свои права, не оставив ничего, кроме пепла далей и тайных страхов.

Рубен снял с себя рубашку, обнажив все свои ожоги и шрамы, которые Хименесу так хотелось увидеть; это желание было неестественным, можно сказать, фетишем или чересчур забористой фантазией, но она осуществилась. Тело Викториано было изуродовано так, что любой эстет сразу же отвернулся бы и сказал, что это искусство не для него, что он не понимает подобные перформансы, но для учителя это было высшей наградой за годы догадок и достраивания в воображении всего того, что он, как мужчина считал, никогда не увидит воочию. Тонкие ключицы перекатывались под кожей, видны были очертания ребер (в этот момент у Хименеса в сознании некстати возник вопрос: почему Рубен настолько худой, и что он вообще ест? Понятное дело – студент, но ведь это всего лишь шутка и не более). Член Хименеса умолял о прикосновении; что в это время чувствовал Рубен, мужчина не знал, но видел, что выпускник слишком сосредоточен, что его взгляд не бегает с предмета на предмет, а наоборот смотрит куда-то в сознание мужчины, и что Викториано сильно напряжен: девственник?

«Рубен, у тебя были отношения?» – нарушил тишину Марсело, обнаружив, что легко назвал своего студента личным местоимением «ты»: конечно, в такой-то ситуации!

«Нет, мистер Хименес, и, надеюсь, не будет», – ответил Викториано.

«Ты помнишь, что я сказал на празднике? Любовь дает нам вдохновение для работы, разве не так?»

«Во мне уже ничего нет».

Эта фраза подстегнула Хименеса начать покрывать поцелуями плечи, грудь и живот Рубена: так хотелось позаботиться, пригреть, просто слиться в единый организм, словно сиамские близнецы, иметь общую кровеносную систему и общее сердце. Чтобы красные ручейки крови циркулировали внутри их общей плоти, в перекрестьях образуя созвездия и молитвы, чтобы дышать одними легкими, альвеолы которых будут выкрикивать солнца и ветры, создавая симбиозы органов с вихрями и грозами, чтобы их кости звенели и пели, как коралловые арфы, и пение их соединяло одну-единственную мысль: «мы – иное».

«А что вам во мне нравится, сэр?» – вдруг спросил Викториано, когда Марсело, умерив свой испанский пыл, просто прижал ученика к себе и гладил по спине, прочерчивая линии худых лопаток.

«Нравится. И всегда нравилось. Ты не такой, как другие, в тебе есть что-то от древних королей», – ответил преподаватель. – «Я увидел тебя впервые, когда ты шел по коридору в класс общей нейрофизиологии к миссис Полесны; ты был один, и резко выделялся из толпы. Тогда ты еще не знал своего друга Марша, и был словно на острие».

Рубен поднялся, опираясь согнутыми руками на плечи преподавателя, и стал внимательно изучать его. А потом в глазах Викториано промелькнула страшная боль, которую он сразу же попытался спрятать, отведя взгляд. Хименес это заметил сразу.

«Ты до сих пор ее любишь?»

Викториано не ответил, а только тяжело вздохнул и упал в объятия учителя. Последний снова стал гладить его по голове. Столько всего хотелось сказать!

«Рубен, мне ты можешь рассказывать все, что угодно…»

«Вы примете меня любым, я знаю. Но она меня не отпустит».

Хименесу стало так горько, что даже спало возбуждение, еще несколько мгновений назад грозящееся разорвать его изнутри.

«Давай не будем о грустном. Гроза начинает утихать, слышишь?»

Рубен прислушался и действительно обнаружил, что дождь больше не барабанит в стекло, а ветер перестал так зычно завывать. Марсело нежно взял Рубена за подбородок и стал смотреть ему в лицо, смотреть до боли, так, чтобы из глаз посыпались искры: последний, последний раз – и он останется один со своим горем, терзавшим молодого человека с самого детства. Викториано вздохнул, как бы смиряясь со своим положением, и снова коснулся губами губ преподавателя, проявив инициативу. Атомная бомба в желудке приготовилась взорваться во второй раз, член снова стал твердеть, Хименес попытался расстегнуть на Рубене брюки, чтобы не задеть его плоть, которая тоже проявилась выпуклостью. Запах духов ученика был коварным блуждающим огоньком, и Хименес был готов идти за ним куда угодно, хоть в самую отвратительную трясину, окунуться в нее с головой и захлебнуться. Апельсиновый цвет? Диван стал тесноват.

«Может быть, пойдем ко мне в спальню?» – предложил Марсело. Рубен кивнул, и они направились туда. Этой комнаты Викториано еще не видел, но она тоже была оформлена в спокойные цвета с простой геометрией. Хименес снял с себя брюки и аккуратно положил на край кровати. Викториано сел на покрывало и, будто обреченно, лег. Марсело заметил это.

«Я тебя не заставляю, если хочешь – можем прекратить. Такое ощущение, что ты на эшафот идешь», – сказал хозяин квартиры. Но Викториано начал расстегивать свои алые брюки, а Хименес помог их снять, а потом лег рядом.

«Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал? У меня достаточно опыта», – обратился к Рубену преподаватель.

«Я не хочу, чтобы мне было больно, а в остальном на ваше усмотрение», – был ответ.

Марсело решил, что все должно быть идеально, и отправился в душ, а Викториано забрался под одеяло, лежа в чужой холодной постели. Марсело вернулся из душа, поискал в шкафу лубрикант, и увидел картину, которая тронула его до глубины души: любимый ученик свернулся калачиком на его постели, там, где Хименес иногда фантазировал до утра, удовлетворяя себя. И теперь это происходит на самом деле? Но Марсело сейчас не чувствовал того, что испытывал во время мастурбации; в его сердце закралась… вина? Недоговорил, недообнимал, недоласкал, и вот теперь предстоит простая физиология. Мужчине стало тяжело, но желание оказалось сильней.

Марсело лег на кровать вновь, залез под одеяло к Рубену, и обнял его за талию, а затем аккуратно стянул одеяло. Обнаженным его ученик выглядел как эфеб, правда, изломанный и свергнутый, и действительно не хотелось причинить ему и малейшей боли, но ведь первый раз – это, чаще всего, болезненно, или неприятно как минимум – значит, надо быть осторожнее. Хименеса атаковал ворох мыслей: для чего Рубен на это пошел? Чувствует ли он что-то сам? Реакция полового органа говорила о том, что действительно желание есть, и это успокаивало. Хорошо, что в комнате тепло, и не нужно прятаться. Рубен лежал к Марсело спиной, но, когда он почувствовал, что его тянут на себя, придвинулся ближе и положил голову на плечо своему взрослому любовнику. Сам, конечно, не ребенок, но Марсело был гораздо старше все равно. Викториано было любопытно.

Рука Хименеса обхватила член молодого любовника, и стала двигаться вверх и вниз, причем, похоже, мастерски (есть за что себя похвалить): Викториано почти сразу стал дергаться и шумно вздыхать, пока Хименес прижимал его к себе и целовал в шею. Преподаватель не дал кончить молодому человеку, зачерпнув пальцами смазку, и постарался как можно более аккуратно ввести палец. Кольцо мышц болезненно сжалось, но Рубен постарался расслабиться и впустить Марсело в себя. К первому пальцу через какое-то время присоединился второй, а затем третий. Хименес почувствовал, что выпускник расслабился, приподнял его и попытался войти. Получилось не сразу, но ощущение чужого члена в анальном проходе было интересным для Викториано, хоть и весьма неприятным. Рубен стиснул зубы и зашипел.

«Ш-ш-ш-ш, скоро боль уйдет».

Марсело стал двигаться внутри Викториано, умело задевая простату, и уже в скором времени Рубен начал громко вздыхать и задирать голову в порыве вцепиться во что-нибудь зубами и укусить. Марсело держал любовника обеими руками, они лежали практически на боку, и мужчина, отпустив себя, начал двигаться в рваном ритме, проникая все глубже, и, уже не стесняясь никого и ничего, застонал. Оргазм накрыл его быстро и был столь острым, что Марсело показалось, что он сломал худощавому любовнику ребра, стиснув его в объятиях (но, разумеется, это было не так). Член обмяк внутри, но выходить не хотелось.

Они пролежали так неизвестно сколько времени, но внезапно мужчина понял, что Рубен не кончил. Он вышел из Рубена и обхватил его пенис рукой вновь. Молодой человек снова положил голову на плечо любовнику. Движения были плавными, чтобы вновь пробудить острое желание, но не сразу; он множество раз огладил головку, а затем палец скользнул к точке под яичками и стал стимулировать ее, а другие пальцы нежно, но настойчиво обхватывали мошонку. Викториано через непродолжительное время испустил протяжный стон, и рука Марсело наполнилась горячим семенем. Все. Хименес вытер руку об одеяло, и вновь обнял любимого ученика, прижавшись губами к его уху и опаляя его горячим дыханием. Рубен обмяк, у него затекла шея, и пришлось убрать голову с плеча Марсело и положить на подушку.

«Посмотри на меня».

Рубен повернулся, сопя носом, и его взгляд встретился со взглядом Марсело. Серые глаза снова стали холодными, но не злыми, скорее… спокойными. Преподаватель убрал со лба любовника волосы, нежно запрятал их за ухо, провел пальцем по мочке, огладил ушную раковину. Ему хоть понравилось? Судя по стонам – да. Опыта у мужчины было действительно много, как с представительницами противоположного пола, так и с мужчинами, и он надеялся, что любимый ученик оценил его старания.

«Тебя подвести?» – спросил преподаватель, надеявшийся услышать, что Рубен останется на ночь, но не решавшийся это предложить.

«Сколько времени?» – поинтересовался Викториано. Марсело поднял голову: над кроватью были часы. Скоро девять вечера. – «Я пройдусь пешком».

За окном темнело. Сойки свистели и разлетались, хлопая крыльями. Дождь перестал. Марсело поднялся, надел халат, подошел к окну и открыл его. В комнату хлынул теплый летний аромат мокрого асфальта и липких от влаги листьев, шум машин. Сзади Рубен шуршал, одеваясь, застегнул ширинку, хрустнул суставами ноги, размяв ее, вздохнул. Марсело обернулся и увидел, что ученик уже собрался и готов уйти. Нет! Книга! Марсело быстрым шагом (слишком быстрым) направился к своему книжному шкафу, стал снова в нем рыться, и, наконец, достал «антологию нейрофизиологических открытий XX века». Выпускник стоял перед ним одетый и безразличный, будто ничего и не было. Мужчина вручил ему прощальный подарок.

«Рубен, прошу тебя, помни».

За окном прогремел салют.

Марсело лежал в кровати. Он здесь, в «Мобиусе», работает с любимым учеником рядом. Рубен все такой же, только стал слегка надменней, но и немудрено: известен в научном сообществе не хуже самого Хименеса. Да, он помнил, что нужно работать, что нужно поднимать себя с кровати каждый день, чтобы вечерами прозябать в тоске, а ночью исходить вдохновением и писать статьи, обедать, рисковать, ошибаться. Он помнил. Скоро STEM будет построен, скоро коды цвета агата застегнут обоюдоострую молнию дивного нового мира, стянут все, что содержится на задворках чужих подсознательных полей в симфонию эгоизма создателя, нитями своими рассекающего боль внутри операционных ламп, подчиняющего все, что ему дано и все, что он увидит там, в этом мире. Будет ли в нем место тому дню выпускного, о котором Марсело, не останавливаясь, писал в своем темно-синем дневнике несколько дней после? Шутка сменилась закатом, запахом мокрого асфальта, апельсиновым цветом, желтым подсолнухом, серебряным семенем в его руке.

Тупая боль в затылке утихла. Нужно возвращаться к работе. Марсело поднялся с кровати, оделся по-деловому, и вышел навстречу новому дню.

X. Несовершенства универсального игрового механизма

Подключите крылья,

Подключите воздух,

Оттолкнитесь сразу в стратосферу выше,

Где одно дыханье,

Где зерно искусства

Сохраняет трепет,

Нам покажет звёзды.

Полетели!

Ртутью дышат рыбы,

Нефтяные флаги,

Как эмблемы страха,

Разъедают силы,

Полетели

(Roman Rain – Полетели)

Рубен пережил вживление чипа спокойно, как и Хоффман; Ричмонд же, Холли и Хонеккер провалялись несколько часов в своих комнатах, а у Татьяны вообще поднялась температура. Чипы вживляли только сотрудникам, над пациентами и так проводился усиленный контроль после нескольких попыток бунтовать. Тогда ворчливый старик стал подговаривать пару крепких мужчин встать по обе стороны от двери и огреть Кейт чем-нибудь, но подходящих предметов не было, да и поймали их быстро: камера хоть и была маленькой, но в нее глядели неусыпно.

Аманда и Анна поссорились и теперь не разговаривали друг с другом: Зайлер нелестно высказалась о семье Филипс, а последняя такого простить не могла (по крайней мере, не так быстро). Лесли только и делал, что спал (их на время оставили в покое, чтобы доработать машину), но однажды ночью он проснулся от звона в ушах. Он тупо посмотрел в темноту – и вдруг пространство полетело с необычайной скоростью прямо ему в лицо. Лесли увидел старинный особняк, куда его кто-то тащил, маленький город, услышал чьи-то выстрелы, кто-то умолял убить его, ибо «не может так жить, потеряв все самое дорогое, что у него было», сверкающий нож и белые-белые горы с зелеными равнинами под ними. Видение пропало, и Уизерсу стало немного спокойнее. Он не понимал, что с ним происходило, но однажды, когда парень еще был дома, он увидел коридоры «Маяка» и лицо своего будущего доктора. Он умеет видеть будущее? Если так, то, похоже, его судьба незавидна.

STEM был построен через неделю. Изобретение возвышалось на десятки метров над полом, и действительно напоминало мозг-аттракцион со спинномозговым столбом, от которого, словно щупальца, ветвились каналы и иные детали, формирующие корпус и соединенные вовне с ванными. Задрав голову, можно было увидеть гигантский главный компьютер, скрытый стеклом – он был похож на фантасмагорические часы с ультимативно ярким Ядром в центре, сияющим так, что обручи, вертящиеся вокруг него при включении, дьявольски звенели металлическими огнями. Мощная батарея вращалась выше, над Ядром (разумеется, это было энергетическое ядро, пока не связанное с материальным носителем управляющего сознания), ниже Ядра была колба для мозга-контроллера (пока пустующая), от колбы отходили толстые кабели, ведущие к материальным фиксаторам и мониторам, и вся эта конструкция завершалась ванными, куда уже стали помещать подопытных, получавших разряды-фиксаторы иного, психического содержания. Психическое связывалось с осязаемым, проводящим ток, являющийся выражением мысли или образа. Каждая часть изобретения была ответственна за конкретный вклад в работу всего механизма. Структура и функция – словно в самом мозге. Высшее выражение сути слова «синтез». И теперь эта машина станет колыбелью лучшего из миров.

Рубен был в лаборатории один: он бродил вокруг своего изобретения и думал. Что было его изначальной целью: излечить все психические заболевания, или создать новый мир, куда можно погрузить человечество и моделировать его как угодно, и к чему это приведет? Какова цель проекта? Странно, но именно эта мысль терзала его сейчас больше всего. Вот STEM, вот подопытные, должна начаться долгая и тяжелая работа, результат которой неизмерим и непонятен, и осознание этой неподъемности тяготило смертельным грузом. Гипносинтез был методом, позволявшим синтезировать эмоции и образы пациентов при помощи нескольких скоординированных действий, погружающих их в состояние, близкое к гипнотическому, когда разрозненные островки самых простых эмоций и самых сложных образов преобразуются в сети, где все встает на свои места, а затем приходит покой. Во сне любой предмет может приобрести алогичные очертания, неестественную форму или цвет, когнитивные дорожки могут быть спутанными и образовывать то, о чем человек даже и не мог помыслить в состоянии бодрствования. Но чтобы подчинить всю эклектику содержания сознания, ее нужно стянуть в одну точку на затылке – точку памяти. Время во сне течет совершенно нелогично, могут случаться вещи из области хронофантастики или формироваться временные петли; мы можем телепортироваться, передвигаться со скоростью Света или пролетать сквозь Солнце – не важно; во сне возможно абсолютно все. И STEM создаст в себе глобальный сон, сон, состоящий из воспоминаний и образов разных людей, и то, как этот мир будет выглядеть – неизвестно никому. Как и сон, который мы увидим через доли мгновений, когда засыпаем. Эта неизвестность и вдохновляла, и пугала.

Но мало просто взять чужеродные друг для друга образы и создать из них сеть. Сначала нужно расщепить, а потом срастить…

– Отличная мысль, Рубен!

О, смотрите-ка, гости пожаловали! А Викториано даже не понял, что подумал вслух.

– Я просил сюда никого не впускать.

– Да, мне это известно. Но, как ты уже успел заметить, мы работаем вместе, и я тоже являюсь ответственным за твой проект, поэтому имею право посещать лабораторию, когда мне вздумается.

Рубен закатил глаза. Господи, за что! Еще и на «ты»! Викториано отлично помнил свой выпускной. Все, что случилось в тот день, мгновенно всплыло у психиатра перед глазами, когда он впервые заметил знакомое лицо в лаборатории. Один раз переспали – и можно фамильярничать?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Хорошо, делайте все, что угодно, но не мешайте мне думать. – Изобретатель опять решил дать круг и как следует рассудить, как именно нужно расщепить, чтобы потом собрать. Марсело медленно, но верно направился за ним.

– А как насчет того, чтобы подумать вместе? – предложил Хименес. – Что тебя беспокоит? И вообще, можем на «ты», если хочешь.

– Я не знаю, как повернуть вспять мой метод гипносинтеза так, чтобы в сознании подопытного произошло расщепление, но не такое, как при психозе, то есть нерегулируемое, а наоборот, регулируемое. Данные, – продолжал Рубен, – Которые я получил, меня заинтриговали, но эти образы… Они уже целостны, разъединять их – значит, возвращаться к началу. И даже если я попробую создать из того, что есть, новую картинку – что из этого? Я не смогу сохранить аутентичность личности сращаемого. Замкнутый круг, не находите?

– Нахожу. А что, если воздействовать на разные отделы неокортекса, и вызывать соответствующие реакции? Эти стимулы будут формировать новые эмоции, и картинка, будучи той же самой, переживаться будет иначе. Как тебе такое? – рассудил Марсело.

– Резонно. Нужно будет попробовать. Я как раз хотел начать воздействие не только на отдел памяти, чтобы фиксировать картинку, а еще на отделы, отвечающие за самосознание и речь. Важна не столько картинка, сколько самоопределение актора в ее поле, и проговаривание того, что он или она видит после сеанса. Иначе придется подключаться самому гораздо раньше, чем нужно, – ответил Викториано.

– Простой фиксацией и персеверацией не добьешься новизны, нужна игра. Игра освежает, обновляет, и создает новые когнитивные структуры. STEM – это универсальный игровой механизм, он же таким задумывался?

– Безусловно. Субъект втянут в эту игру, ее правила задает не он, а его подсознательные глубинные переживания. И еще у меня возникла трудность с тем, что я не понимаю происхождение новых образов из акций: например, откуда запах жвачки и паутина? Откуда солнце и облака? В изначальных данных этого нет. Как думаешь? Ты все внимательно изучал. – Рубен наконец-то назвал Марсело на «ты», последний почувствовал укол удовлетворения в мозг.

– Я думаю, нужны интерпретации самих испытуемых. Нужно начать опыты незамедлительно, – сделал вывод Хименес.

И в этот же день всех подопытных собрали по группам, распределив по схожести ассоциативных рядов. Рубен решил сначала подключать хорошо сраставшихся пациентов по парам, проводить сеанс, завершить его гипносинтетическим актом, а затем расспрашивать при помощи Хоффман на предмет того, что они видели и как себя чувствовали. Юкико была выспавшаяся и бодрая, пожала психиатрам руки и заявила, что готова работать.

Первыми в путешествие отправились Аманда и Ян. Аманде в последнее время было очень тяжело: таблетки давать перестали, слуховые и визуальные галлюцинации атаковали нестерпимым огнем. Ян страдал точно так же. Их поместили в капсулы. Вода была холодной; Аманда автоматически скукожилась от отвращения, когда ее облепляли датчиками, Ян был безразличен и сверлил взглядом потолок. Рубен подошел, скрестив руки, и посмотрел на бывших пациентов «Маяка» и по совместительству первопроходцев. Именно его лицо – лицо изобретателя – последним увидят они перед тем, как начать собирать из осколков собственных сознаний новую реальность – реальность, которая станет лучшим, что было и будет в их посредственной жизни. Он подошел к ванной, где лежала Филипс, и помахал ей ручкой, обаятельно улыбаясь. Мужчину распирало от гордости и любопытства. Неподалеку стоял Хименес, который вспоминал каждый гениальный ответ Викториано на занятиях и хотел чуть ли не прыгать от радости за своего ученика, смогшего реализовать свой талант.

«Погружение в STEM через 3…2…1» – отсчитал приятный женский голос.

Аманда почувствовала толчок, словно ее ударили в грудь и голову чем-то плоским и тяжелым, уже было начала задыхаться от паники, а затем ощутила, что падает куда-то вниз, словно летит с большой высоты. Это контрастировало с тем, что, вроде бы, еще мгновение назад она лежала в ванной под светом ламп. Лицо бывшего главного врача в последний момент то ли отсветилось плоской маской, то ли показалось будто загримированным, как у мима, но однозначно мелькнуло в пространстве и испарилось каким-то неестественным движением вправо и вверх, словно скользнуло рыбкой.

Девушка все падала, словно Алиса в кроличью нору, беспомощно болтая руками в воздухе и вопя. Внезапно она словно подвисла на мгновение, непроизвольно выдохнув «ах», а затем куда-то приземлилась. Поверхность была твердой. Девушка попыталась нашарить опору, обнаружила ее, кое-как поднялась. Темно и жутко, хоть разорвись и выколи глаз, словно в камере-одиночке. Аманда вытянула руки и пошла, словно сомнамбула, вперед. Не было вообще ничего: земля до начала времен. Носился ли Дух Божий над ней? Хотелось вспомнить Библию и помолиться, чтобы ее вытащили отсюда. Но ни вверху, ни внизу, ни спереди, ни сзади не было ни единого признака движения.

– Эй, алло! – крикнула в темноту Филипс что есть мочи. Ее крик разнесся пугливым эхом, которое все летело и летело, не отражаясь ни от какой поверхности.

«О» было невыносимым, и девушка заткнула уши, чтобы только не слышать собственный голос. Так, похоже, что здесь нельзя кричать, иначе затянет. Господи, как здесь мерзко! Чувство омерзения вызывало именно полное отсутствие всего на свете; пусть лучше здесь будут огромные тарантулы, но не пустота! Аманда уселась на плоскость (землей или полом она не могла это назвать), сжалась в комочек и заплакала.

– Эй, есть кто?

Аманда мгновенно вскочила: перед ней возникла высоченная фигура Левандовского, которую она ощутила на кинестетическом уровне. Поляк, похоже, тоже присел рядом от собственного «О», заткнув уши. Аманда взяла мужчину за руку, кое-как ее нащупав: раз попали вместе – значит и выживать нужно вместе. Они друг друга не то чтобы хорошо знали, но оба лечились в «Маяке» довольно давно, пересекались в столовой или саду.

– Что нам делать? – шепнула она поляку на ухо.

– Давай пока просто сидеть, – ответил Ян.

– Нас вдвоем сюда засунули первыми из-за одного и того же диагноза? Блин, голова болит, – пожаловалась девушка.

– Да, похоже, что так. Вот же!.. – мужчина шепотом выругался по-польски.

Они стали ощупывать себя и друг друга: вроде как, обнажены. Аманда застеснялась и хлопнула Яна по руке, когда он дотронулся до ее бедра. Внезапно они увидели завораживающее свечение. Огонек неспешно подлетал, покачиваясь, был шарообразной формы и абсолютно белого света. Аманда инстинктивно протянула палец… И тут произошло сразу несколько событий. Поверхность под ними стала обрушаться, Филипс, что есть силы, закричала, пытаясь зацепиться за первое, что было рядом – руку Левандовского, но тот точно так же падал, мечась в пространстве. Не имея опоры, девушка схватила шарик пальцами, и он… стал разворачиваться. От него с бешеной скоростью стали ответвляться белые объемные нейрогрибницы или корневища, сплетаться в подобия сложных косичек с неизвестным техническим звуком, а затем трансформироваться в смазанные фигуры. Фигуры дребезжали и издавали искаженные фразы.

«Мам, отдйэ!»

«Аманда, нелса дрогть чжх сбак!»

Ян вцепился в плечо девушки, и услышал:

«Jan, znovu palisz? Pokaż swoje kieszenie!»*

Но фраза была четкой. Значит, они уже близко? Но близко к чему? Пространство начало волноваться и рябить, будто они находились под водой. Вдруг перед ними полетели слайды с такой бешеной скоростью, что хотелось дико заверещать и выколоть себе глаза по-настоящему. Аманда махала руками перед собой, и случайно задела что-то осязаемое. Слайд вспорхнул перед ними и развернулся, словно конверт, затянув в себя. Они оказались в каком-то парке аттракционов.

– Эй, это Вроцлав! Это парк, я здесь был в детстве! – восторженно начал Ян. – Смотри, это та самая карусель, на которой меня вырвало в шесть лет! Господи, сколько лет прошло!

Мужчина направился быстрым шагом к аттракциону, вытирая глаза, на нем катались дети из среднего класса (судя по одежде). Аманда припустила за ним. Они остановились, и девушка посмотрела под ноги. Земля под ее ногами была отделана… уникальной мозаикой, которую ее мать заказывала для садовых дорожек. Уникальной! Маленькие красно-синие шестиугольники, «паззл Корея» (Аманда не знала, почему давным-давно прозвала так мозаику матери, она была совершенно не из Кореи) – откуда она здесь? Звучала живая музыка, но инструменты играли как-то коственно. Аманда чувствовала, что по ее ребрам водят смычком, и силилась понять, что происходит и почему она это ощущает. Девушка ощупывала себя, пыталась надавить на ребро, чтобы это прошло, но ощущение не покидало ее. Может быть, подойти к музыкантам? Девушка свернула по тропинке и направилась к небольшой деревянной сцене. Пахло свежеструганными досками, сахарной ватой и табаком. Музыканты были неплохо одеты, их жилеты были лавандовыми и изумрудными с перламутровыми пуговицами. Саксофонист быстро перебирал пальцами, играя на своем инструменте, но сам саксофон… эти звуки… Аманда силилась подобрать слово, чтобы описать то, что слышит. Словно… слишком сказочно, слишком старомодно, из другого века, скажем, из девятнадцатого, хотя когда там изобрели саксофон? Черт его знает!

Ян между тем наматывал круги, обходя карусель, состоящую из чашечек, напоминавших скрученные и поеденные насекомыми листочки; в каждой чашечке – да, он помнил! – было два места, и было за что держаться, но постоянный страх свалиться… да, он был всегда! И каждый раз говоришь себе: «больше не сяду», но тянет, влечет, словно к золоту или игре в морской бой! Левандовский прикоснулся к забору с полуслезшей краской, окружавшему карусель, поднес палец к носу, и ощутил тот самый запах железа, который так не хотелось отмывать по прибытии домой, а мама всегда заставляла мыть руки перед обедом.

– Аманда, иди сюда!

– Я здесь! – Аманда добежала до Яна, запыхалась. – Слушай, а почему я не вижу лиц музыкантов? Вместо них будто пятна: ни носа, ни глаз, ни рта… и играют они странно: я ощущаю, что они мне по ребрам играют, это просто не описать нормальным языком! Это ведь твои воспоминания?

– Это Вроцлав, место, где я родился. Мать часто водила меня сюда. Я, – он на мгновение обернулся на музыкантов и сощурил глаза, – Тоже не совсем припоминаю их лица, у меня они тоже расплываются. А ты не видишь их потому, что это мои воспоминания, и видел их только я. А ребра… я с детства ощущал себя в этом парке немного странно, словно в сказке какой-то, и представлял, что мои кости – музыкальные инструменты, на которых можно играть. Ну, ты меня поймешь, я полагаю: все эти фантазии рождаются у нас в сознании каким-то непонятным образом, и пояснить их суть может только психоаналитик.

– Я понимаю. У тебя было счастливое детство?

– Думаю, да: мать была швеей, а отец продавал старую технику. Жили бедновато, но в целом недурно. У меня было еще две сестры и три брата: большая семья. Я был вторым по старшинству.

Черт, было странно называть мужчину старше сорока на «ты» при том, что Аманде было двадцать три. Но если они оказались здесь вместе – может, пора познакомиться по-настоящему?

– Моя мама тоже работает швеей, ну как швеей… в ателье, модельер (ну, конечно, не высокой моды). Отец где-то в офисе работает, не уверена, что понимаю его профессиональные обязанности, так сказать, – ответила девушка. – Блин, ты видел лицо доктора Викториано, когда он смотрел на нас в этих ужасных ванных? Сильно напугал. Он тебя лечил?

– Да, лечил. Вроде бы адекватный человек, достаточно умный. Но мало ли что у него там в голове. Думаешь, эту машину он построил?

– Там позади него стоял еще какой-то то ли доктор, то ли ученый, наверное, вместе создали, – предположила Филипс.

Они шли по парку и разговаривали. Аттракционы мерцали, купаясь в снопах солнечных лучей, с земли, громко хлопая крыльями, поднимались голуби. Какой-то мальчик без лица выдувал мыльные пузыри; Аманда вспомнила, как родители подарили ей бутылочку, чтобы девушка не скучала. Странный подарок для ее возраста, но что не сделаешь ради улучшения настроения ребенка, каким бы взрослым он ни ощущал себя.

Внезапно пространство снова начало искажаться, между аттракционами образовались разломы, из которых доносились чьи-то голоса. Колесо обозрения завертелось с бешеной скоростью и начало распадаться с громким скрежетом. Аманда с визгом заткнула уши, Ян схватил ее за талию и прижал к себе. Небо стало осыпаться голубыми лоскутами, земля кое-где разверзлась. Прогалины зияли, в них затягивалась сказочность этого места. Люди с безглазыми и безротыми лицами стали безродными, отчужденными, и начали распадаться вместе с парком.

– Ян, вспоминай!

Но Ян в панике дернул ее за руку со всей силы, девушка чуть с размаху не шлепнулась на колени, и мужчина поднял ее, потащил как можно дальше от разломов. Небо полетело пикселями и глыбами, бесформенные карусели плавились, словно восковые фигуры. Тогда Аманда напрягла мозг, силясь вспомнить что-нибудь. Из разломов полилось что-то, напоминающее смолянистую лаву, пленники STEM стремглав понеслись обратно к первому пятачку, где они оказались, обернулись – и увидели абсолютно черное пространство, в некоторых местах которого были осветленные участки с кусками каруселей, обрывками саксофонной музыки и запахом сахарной ваты и железных ограждений.

«Пора их вытаскивать, выводите».

Голос Рубена был приглушенным, едва слышным. Тут же пространство начало всасывать Филипс и Левандовского, они полетели куда-то наверх, на мгновение заметили знакомый шарик – и очнулись, открыв в изумлении глаза. Они снова здесь, в лаборатории; яркий свет бьет в глаза, вокруг ходят люди в белых халатах, неподалеку кто-то строчит по клавиатуре. Было так дурно, что Аманду вырвало прямо в ванну. Левандовскому было не лучше, он метался, держался за голову и плакал. Викториано стоял над ним, цокая языком, потом провел рукой в перчатке по темным волосам мужчины: «погладил». Хороший. Левандовский зарычал и попытался укусить Рубена за руку, но боль в висках была настолько сильной, что не осталось энергии на укус.

– Всего лишь первый сеанс, Ян, а ты уже рыдаешь. Нехорошо. Посмотри на соседку: ее стошнило, но она не плачет. Хоффман! – Юкико подошла быстрым шагом. – Опроси его на предмет того, что он видел, я займусь Филипс.

Марсело наблюдал за всей этой картиной со стороны, Эрвин, Холли и еще некоторые психиатры «Маяка» тоже стояли вокруг STEM: такой знаменательный день – и не пригласить! Бывший преподаватель тоже попросился хотя бы понаблюдать за опросом, и Викториано взял его с собой в соседний кабинет. Там уже сидела стенографистка, готовая записывать беседу.

Аманда описывала с трудом, насколько хватало воображения, и у Рубена сразу же возник вопрос: что это был за белый шарик, что за свечение? Возможно, это было Я одного из испытуемых, или что-то вроде того, попытка сознания пересоздать или пересобрать самое себя. Или это сознание вообще, эквивалент разворачивающего структуры воспоминаний разума? Он спросил Аманду, что она думает о шарике, та ответила, что он был похож на мячик и одновременно алмаз с бесконечным количеством граней. Если это что-то, напоминающее самоцвет со множеством граней – значит, наверное, это какой-то символ Начала, точка всех возможных исходов, откуда разворачиваются сценарии. Странно, что именно Филипс дотронулась до шарика первой, но попали они в воспоминания Левандовского… Конечно, это первые воспоминания: детство, радость, схожая с чепчиком сказочного персонажа, ответвления личностных отношений к тому, что происходило, беззаботность, игра. Игра! Это ведь одно из ответвлений, словно на игровом поле: фишка перемещается по одной траектории, затем спускается на два хода назад, поворачивает в сторону… Они сами строили изначальный сценарий. А прозопагнозия – естественное явление при первых сеансах, тем более в чужих воспоминаниях. Мир еще не построен, он только начал возводиться сам из себя, поэтому так же неудивительно, что он настолько быстро разрушился. Однако интересной деталью было и то, что девушка увидела дорожки с мозаикой из ее собственных воспоминаний. И эта одежда на музыкантах, ее цвет… Это цвет кристаллов на таксидермистской рыбе, с которой ассоциативно отождествлял себя поляк. Кристаллы скрепляли ее. И это ощущение игры на ребрах из детского самоощущения Яна. Соотношение! Ребра, рыбьи кости, игра на костях, лавандовые и изумрудные пиджаки с перламутровыми пуговицами. Но пуговицы были у Аманды, они из ее ассоциативного ряда! Похоже, сращение началось.

Опрос Левандовского был не менее интересен: Хоффман выяснила, что воспоминания мужчины были недюжинной яркости и точности. «Похоже, STEM усилил их, окунул в них как в кинофильм», – подумал Рубен. Почувствовать себя героем фильма – не об этом ли мечтают многие люди? Чем не еще одна функция изобретения? Но есть один существенный минус: неустойчивость пространства. Время текло как бы внешне по внутрисознательным законам каждого, но доминирующее воспоминание Яна поглощало время того, кто оказывался в нем гостем (то есть время Аманды), но пространство было общим и было ровно поделено, никто не был в нем хозяином, и, похоже, из-за этого оно не могло стать целостным. Континуум – вот с чем предстояло работать. Континуум сращений. Свести время и пространство, чем STEM похвастаться пока не мог: все-таки мозг человека сложнее любого искусственно созданного механизма.

Все специалисты вернулись в зал STEM, и Рубен приказал привести еще троих подопытных, среди которых был ворчливый старик: пусть увидит, насколько его изобретение важно, и потешится своей небольшой ролью в его испытании. Всех подключили, совершили обратный отсчет, и стали ждать. Прошло чуть более получаса, гораздо меньше, чем на первом испытании. Показатели старика были печальными: его мозг был на грани смерти.

– Сэр, номер 31 не выдержит, выводить? – спросила женщина-оператор.

– К черту его, пусть думает, что это чистилище, – ответил Викториано.

Через пару минут мозг номера 31 умер окончательно. Продержался чуть больше тридцати минут, слабовато. Стоит ли из этого делать вывод, что всех стариков придется убить, не подключая к механизму?

– А ты что думаешь? – обратился Рубен к Марсело.

– Люди с деменцией неспособны будут воспринимать мир STEM, что уж говорить о том, чтобы выстраивать его, – рассудил Хименес. – Нужно избавиться от них.

– А мы с тобой одинаково мыслим, выходит, – ухмыльнулся изобретатель, и подал учителю изъеденную ожогами руку, тот с удовольствием стиснул ее в своей.

А что будет с Уизерсом? Рубен совсем забыл о парнишке. Не хотелось, чтобы он умирал: такой богатый материал! Нужно будет подселить его в STEM на следующий день, желательно одного или с тем… кажется, Кристианом. Им занималась Рут Финчер, которая пала жертвой своей собственной глупости.

Новые путешественники рассказывали, что видели части какого-то парка аттракционов, но встречали в нем маячки из собственных воспоминаний. Но выходила все равно какая-то каша. Мир не строился совсем! Рубен успокаивал себя тем, что это только первые испытания, и все образуется в прямом и переносном смысле этого слова. Юкико показала ему и Эрвину с Холли комнату отдыха для элитного персонала, где можно было пообщаться за чашкой кофе. Холли и Эрвин были немного в прострации от предложения Викториано, но, помня, что они недавно обсуждали свое положение балласта, решили не отказывать. Марсело, естественно, был с ними. Также присоединились несколько штатных психологов, несколько бывших сотрудников «Маяка» и Джон Ричмонд. Викториано уселся рядом со своим учителем, по другу сторону была Хоффман.

– Хорошо бы мы все познакомились как следует! – предложил Марсело. – Работаем уже больше двух месяцев вместе, но совсем не знаем друг друга! Юкико, ты как считаешь?

– Почему нет? – Японка засунула в рот приличный кусок шоколада, который принесла с собой, и стала говорить с набитым ртом. – Вы – мисс Кроуфорд? Да, мы пересекались, но я мало с вами общалась.

– Да, меня зовут Холли, и я… – Холли хотела добавить «не хочу здесь находиться», но сдержалась. – Я работала с мистером Викториано в клинике. Больше мне нечего рассказывать.

– А вы – мистер? – уточнила женщина-штатный психолог, с которой бывшие врачи «Маяка» вообще не пересекались.

– Хонеккер. Я австриец, переехал в Кримсон давным-давно. Работали с мисс Кроуфорд вместе. Мистер Викториано привез нас сюда, не жалуемся.

– Рубен, скажи что-нибудь! – подал голос Марсело.

– А что мне еще сказать? Я тут штуку одну изобрел, вам понравится, – съехидничал психиатр. Хоффман не сдержалась и улыбнулась.

– Мистер Викториано, какие выводы делаете? – поинтересовался Ричмонд.

– Мне нужно еще завтра послушать интерпретации одного моего пациента, зовут Уизерс. Кататоническая шизофрения, но в целом букет более обширен. Отличается интересным мироощущением. Конечно, – продолжал ученый, – Практически любой психически больной человек отличается своеобразной картиной мира, но этот вдобавок скрытен. Три года у меня лечился – а я не добился от него почти ничего внятного.

– А вы будете подключаться сами? Как вы это себе представляете? Ядром же вы не станете? – спросил один из штатных психиатров «Мобиуса».

– Я бы с удовольствием стал Ядром, но мне еще пожить охота, – ухмыльнулся Рубен. – Подключусь как обычный подопытный: больно хочу посмотреть на мир, который создаю.

– А что сегодня получили? – спросила женщина-психолог.

– Я думаю, что STEM не хватает пространственно-временной континуальности. Один из испытуемых захватывает время другого, а пространство распадается из-за того, что не принадлежит никому. Но образы, полученные в ходе акций синт-мэморитов, в информационном кольце встречаются, причем интересными ассоциативными связками: ребра-музыка, одежда-кристаллы цвета этой одежды, ребра-кристаллы. Подсознание, сами знаете, непростая вещь. И, как я предполагал, первые воспоминания – из детства. Ребенок отнюдь не невинен, но его фантазия не так уж замылена образами из поп-культуры или культурными кодами – в этом прелесть работы с детскими воспоминаниями, – рассказывал Викториано.

Они долго разговаривали и не торопились уходить. Викториано пояснил, что механизм – хрупкая штука, в него нельзя вводить много испытуемых сразу: каша станет еще наваристей.

– Вас, мисс Хоффман, ничего не держало в городе? – спросила у японки Кроуфорд.

– Я уже рассказывала мистеру Викториано о своем прошлом: переехала из Японии в юном возрасте, жизнь скучна и отвратительна, быт и семья совершенно непривлекательны… а тут такое предложение!

– Все мы пришли сюда за новой жизнью. – Хименес хлебнул чаю. – И пожинаем плоды наших решений. Кто-то решился быстро, кто-то мучился, – на этой фразе Холли стало невыносимо тяжело, но она промолчала, – Но проект STEM объединит наши усилия, несмотря на проблемы, что неизбежно встанут у нас на пути...

– Опять тост, как на выпускном? – хмыкнул Рубен. Это провокация? Марсело в душе сконфузился, но договорил фразу.

– Был бы тост, если б нам прислали немного вина, – выкрутился Хименес.

– Вино есть, – встрял Ричмонд. – У нас есть не только вино. Приглашаю вас, мистер Викториано, и вас, мистер Хименес, после первых успехов проекта (вы должны сперва отчитаться начальству – это условие) на нашу закрытую вечеринку. Мы не говорим об этом рядовым членам «Мобиуса», но здесь собрались, так сказать, сливки общества, причем так удачно, что все, кто здесь есть, приглашены. Мистер Хонеккер и мисс Кроуфорд? Вы – новички, но тоже можете приходить. Приглашения вышлют.

Ричмонд, Викториано и Хименес прошли в зал STEM, чтобы получить данные, которые уже практически приготовили операторы и стенографисты, остальные разбрелись по своим делам. Эрвин и Холли пошли в обеденный зал.

– Как считаешь, зачем нас пригласили? – спросила женщина у австрийца, когда они набирали еду.

– Может быть, будут Викториано оды петь, а потом нажрутся и будут шутить на остросоциальные темы, – отозвался Хонеккер. – Ничего интересного. Пригласили просто так.

– Но ведь мы и правда новички, мы не принадлежим к какой-то особой когорте, – возразила психиатр. – Может быть, они хотят…

– Не выдумывай, Холли. Убить нас?

– Я не об этом! Посвящение. Эта организация не так проста, как кажется. У меня нехорошее предчувствие. – Женщина была встревожена. Это состояние уже стало привычным за два месяца работы в «Мобиусе». Но Эрвин заверил ее, что все будет хорошо.

Рубен и Марсело сидели в кабинете Викториано над кипой листов с графиками и схемами. Часы показывали пять вечера.

– Рубен, а пообедать? – нарушил тишину Хименес.

– Да, Hominem te esse memento**, – бросил Викториано. – Чуть позже.

– In solis tu mihi turba locis***, – отстраненно произнес учитель.

– Что это за выражение? – Рубен поднял голову и внимательно оглядел Марсело.

– Да так, не важно.

Викториано пару секунд изучал учителя, затем почесал затылок, размял шею, и снова наклонился над документами, стал писать. Да, немного исказил смысл, но не цитировать же то, что ученику уже давно известно, и выдавать себя с потрохами. Марсело нравилось наблюдать за любимым учеником, когда тот был занят работой. Хименесу самому пришлось работать в поте лица всю свою сознательную жизнь, и он любил, когда рассудок занят делом, но иногда действительно стоило помнить, что ты – всего лишь человек.

Аманда и Ян были в ужасном состоянии. Викториано провел с ними сеанс гипносинтеза (естественно, не с обоими сразу), но головы и у девушки, и у мужчины раскалывались. Филипс плакала, лежа ничком на постели, ее спрашивали о том, куда исчез старик, который вечно говорил, что Викториано – чудовище, и что он лучше умрет, чем станет «подопытным кроликом». Девушка, после невнятного бормотания, сказала четче, что не видела старика и не знает, где он, и от нее отстали. Ян же был до смерти уязвлен тем, что его уличили в слабости, да еще и человек, который младше на семь лет! Изобретатель! Да что он о себе возомнил! Да, интересно было вернуться в детские годы, но не такой ценой! Ян краешком уха услышал имя «Лесли», когда Викториано и какой-то неизвестный второй ученый общались в зале STEM, и понял: парня надо предупредить.

*Ян, ты опять курил? Покажи свои карманы! (польск.) Переводила в переводчике т.к. польского не знаю, не бейте.

**Помни, что ты – всего лишь человек (лат.) Тертуллиан, Апология.

***В уединении ты для меня весь мир (лат.) Тибулл, Элегии.

XI. Навязчивые идеи

Ваша жизнь – котёл порока.

Так услышьте божий глас

Истина в устах пророка.

Падший Ангел среди вас.

Ваша смерть – вопрос лишь срока

Знайте, будет судный час

Я – всевластная длань Бога,

Я был избран среди Вас!

Мирозданье – горстка праха,

Знайте! Я дарую свет!

Он сожжет все ваши страхи!

Высший мне дает ответ.

(Thornsectide – Иерофант)

В «Мобиусе» действительно существовала особая когорта людей: они не были приближенными к администрации, просто создали своеобразный круг, куда со скрипом принимали новых членов. Джон знал, что члены круга не особенно любят его расширять, но уже растрезвонил всем о том, кто такой Викториано и что у него за проект. Обещали подумать, и в итоге вынесли совместное решение: пусть приходит. А вот взять Хонеккера и Кроуфорд практически наотрез отказались, но Ричмонд убедил их в том, что эти два человека – ближайшие коллеги и друзья Рубена, и уж их-то лицезреть не будет лишним. Отказ за отказом, но инженер умел убеждать. Теперь оставалось ждать результатов эксперимента. И, скорее всего, ждать довольно долго. Марсело, конечно же, тоже внес свою лепту, правда, сомневался, стоит ли присутствовать его любимому ученику на подобном… своеобразном игрище. Но дело уже сделано.

На следующий день Рубен проснулся с четкой целью: ему нужен Уизерс. Не то чтобы сильно беспокоил, но нужно поторопиться. Правда, большой проблемой было то, что мир никак не хотел собираться воедино, и альбиносу нужнее всего поэтому кто-то, кто сможет помочь ему организовать пространство и не отберет время. Но кто? Уайт не подходит: они, конечно, неплохо срастаются, но он тревожный, нужен кто-то покрепче. Филипс показала неплохие результаты – но она в невменяемом состоянии, как и Левандовский. Может быть, Клемент? Художник, страдает депрессией, но в целом неплохой кандидат на сращивание. Правда, у него нет пары, срастался плохо с другими, но, может быть, окажется к месту и ко времени? Или Сильвия? Продавец-консультант, биполярное аффективное расстройство. Но ее нестабильный эмоциональный фон может расколоть пространство, которое желательно бы не раскалывать. В «Маяке» ее подсобрали, но сейчас у всех бывших пациентов явно не самый лучший жизненный период. Рамки довольно сильно расширились, не всегда вмещаясь в поле эксперимента. Новая стезя, как у него, так и у них, посвящение, болезненная смута, ухудшение. Намеренное! Нельзя оставлять пациентов в здоровом состоянии – тогда их разум станет слишком скучно препарировать. Но проблема в том, что расшатанная колесница не держит строй.

Рубен ломал голову, сидя в своем кабинете. Что делать с его экспериментом? Он обречен на провал! Ложная дилемма, да: быть либо с устойчивыми пациентами, но с неинтересным содержимым, либо оставить все, как есть, но не организовать целостность мира STEM. В чем смысл фильма, если кадры в нем разорваны? Смотреть на отдельные кадры, не видя общей картины? Тогда мы снова приходим к началу: эксперимент нежизнеспособен. Гипносинтез? Плохо помогает. Филипс вчера рыдала, как плакальщица возле могилы – Кейт доложила о ее состоянии. Отправить к Хоффман? Но нельзя же всех повесить на Хоффман! А у него уже другой статус, он – больше ученый, нежели врач. Лиминальная стадия пройдена. Ученый убил эскулапа. Разум убил профессиональную этику. Всесилен, и уже расторгнул договор с обществом, подписал кровью коллег новый договор – со сверхпричинным, сверхдогматическим светом. И свет этот уже сочится из его глаз, угол обзора расширен, утопия отвергнута, и да здравствует новое мироустройство!

«Понятия без созерцаний пусты, созерцания без понятий слепы».* STEM без образной сети пуст, а значит бессмыслен, образная сеть без STEM не модифицирована в технохимическом устройстве, а значит скрыта. STEM – конструкт, сознание – запутанный, если распутывать, но если схватывать в целом – единственно доступный феномен для самое себя. Да! Тот светящийся шарик – это ли не точка исхода, где соединены все скрытые возможности STEM? Как та самая точка сингулярности? Из сингулярности развернулась Вселенная - из сингулярной отметки на абсолютно чистой карте развернулась корневая система искусственного мира. В каждом ответвлении – чья-то моральная дилемма перед папертью, чей-то сосед, что ровно в полночь запирает окна и жует табак, чей-то немой укор, чей-то суровый выговор без последствий, чьи-то родственники, что некритичны к новостям по телевизору, сахарный смешок той самой дочери подруги матери, жуткое старинное зеркало, стоящее в коридоре родительского дома, запах монпансье, случайный порез от цветной стекляшки, упавшая невзначай визитная карточка. Да что угодно! Секреты. То, чего мы не замечаем за общим ходом вещей, то случайное, что формирует фон, в который мы интегрированы как источники суждений. STEM – это схема случайностей, фигура обломков, холодное одеяло, под которым ощущаешь каждый волосок.

Верить в четкий план, разумеется, хотелось, но Рубен понимал, что любой план несовершенен, в любом плане заводятся короеды. Может быть, поговорить с Хименесом? Все-таки бывший преподаватель довольно неплохо ему помогал.

– Добрый день, над чем работаешь?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Надо же, призвал телепатически что ли? Дверь открылась достаточно громко, но наваждение еще нужно с себя смахнуть.

– Добрый, да вот пытаюсь кое-что понять.

– И что же? – Марсело притащил с собой свой улун и решил заварить чай к полднику. У мужчины появилось навязчивое желание поухаживать за Рубеном.

– Это что, чай?

– Кофе вреден для здоровья, ты на нем посадишь желудок. Чай не хуже бодрит, поверь мне! – убеждал Марсело.

– Не знаю, что делать с Уизерсом. Был моим пациентом, я его вчера упоминал. Ему нужен напарник, или какая-то основательная психическая интеграция: не выдержит. Мне с утра доложили, что вчерашние первопроходцы чувствуют себя паршиво, мой метод не помогает их собрать, разве что повторить сеанс… А в этом, очевидно, плоде долгой, настойчивой и бессмысленной селекции, приведшей к такому немыслимому сочетанию заболеваний, скрыт потенциал, я чувствую.

– Это который Лесли? Я вообще его еще не видел, или видел, но забыл. Кажется, альбинос? – уточнил Хименес.

– Да. Вдобавок альбинос. Природе не занимать фантазии, – фыркнул Рубен.

– Расскажешь мне подробнее о нем? Сколько лет ты с ним работал?

– Три года у меня лечился. Интеллекта как у десятилетнего, аутичен, хотя вроде как мне рассказывали, что с кем-то пообщался, рисовать очень любит, могу потом показать то, как он изобразил себя в последний раз. Я давал ему ментальную карту, и в одном из пунктов он указал желание нарисовать себя снова, я ему дал лист, подождал, а потом лицезрел призрачное существо без рта с руками-граблями. Глаза есть – рта нет. При этом в карте он обозначил огромную территорию под тайные желания, а пункт отметил всего один, и знаешь, как подписал? «Нет». Я ему говорю: «Ну, нет так нет». Потом он внезапно разволновался, начал говорить, что случится что-то ужасное, причем не только с ним, но и со мной. Я тогда остался озадачен. Попытался успокоить его – но он зарыдал и не позволил прикоснуться к себе, отдал его медсестре, она дала транквилизатор – вот, собственно, все. Я не верю в предсказания, но все эти карты и рисунки вызвали приступ, чего раньше не было. Я не уверен, что он выдержит сеанс на данном этапе испытаний, но желание посмотреть ему в голову велико. Как думаешь, подождать или сегодня же внедрить его? – Викториано отпил из чашки бледно-желтую жидкость, и с удивлением обнаружил, что вкус ему нравится.

– Я бы не хотел лишний раз взывать к предусмотрительности, поскольку это твой механизм, но, полагаю, надо повременить. Он не сможет ничего построить, если настолько нестабилен. Впрочем, как и другие твои подопытные.

Рубен приподнял бровь. Серьезно? С чего бы? Но Марсело говорил дальше:

– Ты не даешь им лекарства, но это ни на что не повлияет. Метод не работает, как я думаю, потому, что нужно действовать радикальнее: отними у них самое дорогое, что у них есть – надежду. Сколько было бунтов? Их не подавить кулаками. Здесь не с волей работать нужно, и уж точно не делать лоботомию, как это любили в двадцатом веке…

– Повредить стриатум! – осенило Рубена.

– Все верно, отличник! – шутливо сказал Марсело. Рубен возвел глаза к небу.

– Но нейродегенеративные заболевания?.. А если затронуть только астроциты? Избирательное воздействие на астроглию? Токсическое? – выдвинул версию изобретатель.

– Стоит попробовать, почему бы и нет. Думаю, в «Мобиусе» смогут синтезировать флуоросцитрат или структурный аналог глутамата?

– Инъекции в префронтальную кору, стриатум и миндалевидное тело. Нужно поговорить с химиками, – сделал вывод Викториано, и уже было хотел подняться со стула.**

– Сначала чай допей, – хихикнул Хименес.

Рубен был не то чтобы ошарашен поведением своего коллеги, но от такой заботы все равно было немного дискомфортно. Нынешний коллега, бывший наставник, бывший любовник – но только не мамочка! Но все-таки стоит еще немного посидеть и подумать. Кстати, нужно посмотреть акции кого-то, кто был уже почти вылечен и приехал на полигон во вменяемом состоянии, и все прошедшие два месяца был более-менее стабилен. Попались на глаза данные двух пациенток с очень разными заболеваниями, но сращение каким-то образом получилось, и нарциссическое расстройство личности Агаты подошло шизофреноформной Люции по акциям. Возможно, Люция тоже, еще до своего настоящего заболевания, в преморбиде, была эксцентричной и самовлюбленной особой. Рубен не занимался ее лечением и не знал деталей.

«Номер 3, испытуемая – Фурман, Люция. Диагноз – F20.8. Маркер – кисть. Кисть принимает формы или кисти руки, или кисти художника. В первом случае она похожа на крыло летучей мыши, во втором – на черную трость с набалдашником в виде головы лошади. Ассоциируется с балами и скорбью. Ассоциация неустойчивая, но образ яркий.

Номер 35, испытуемая – Галбрейт, Агата. Диагноз – F60.8. Маркер – карнавальная маска. Маска белая, чередуется с лорнетом, имеет заостренные зазубренные части и красные перья, плачет золотыми слезами. Ассоциируется со стыдом. Ассоциация устойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: женщина в карнавальной маске стоит на сцене под светом софитов, ей не рукоплещут, у нее горят уши, ее бьют черной тростью по спине.

Акция Бета: кисть без руки хватает трость, откручивает набалдашник, он превращается в живую лошадь, у которой подбиты ноги.

Акция Гамма: художник изображает человека с головой лошади, он вырывается из портрета и убивает уколом красного пера в зрачок.

Акция Дельта: на балу горят свечи, мужчина видит призрака женщины в лорнет, внезапно в окно влетает лошадь, разбивая стекло на множество мелких осколков, один из них попадает в часы на стене через силуэт призрака.

Акция Эпсилон: трость с головой лошади скорбит, пьяный слуга неправильно подает руку госпоже.

Акция Дзета: женщина в маске скачет на лошади, ее волосы кроваво-красные, все смотрят на нее и желают подарить весь мир.

Акция Эта: бал заканчивается похоронами.

Акция Тета: на сцене актриса убивает соперницу тростью, внутри которой спрятан кинжал, черная кровь соперницы пахнет розмарином.

Акция Йота: балерина плачет от стыда золотыми слезами, ее глаза разрывают лицо, и все это видят.

Акция Каппа: на похоронах вдова в черной вуали флиртует с призраком погибшего брата ее мужа, кладет их фамильную трость в могилу.

Акция Лямбда: золотые слезы сплетаются в силуэт богатой и знатной дамы из высшего света, она не следит за временем на часах с зазубренными и острыми стрелками.

Акция Мю: жена аристократа давно погибла, но ее дух бродит по фамильному склепу и плачет, ворует у мужа лорнет за лорнетом и прячет.

Акция Ню: актриса падает со сцены, с нее сваливается маска, обнажая отвратительное изуродованное лицо, ей мучительно стыдно и страшно.

Акция Кси: замок становится черным, из него на полной скорости вылетают лошади, покрытые кровью, из окон струится золотая вода.

Акция Омикрон: золотое озеро порастает красной осокой, на его дне растут маски.

Акция Пи: тело красной лошади хрустит, растягивается в длину, становится тростью.

Акция Ро: аристократка летит из окна замка и падает в черное озеро, растворяется в нем, а затем озеро становится стеклянным, как бы зарастая черным льдом, а потом из окна в озеро падает лорнет и раскалывает лед.

Акция Сигма: белая маска висит над сценой, на сцене раскиданы игрушечные лошади, кого-то бьют тростью, он кричит.

Акция Тау: бал в самом разгаре, призрак женщины танцует с человеком, часы в зале останавливаются и начинают плакать красными слезами.

Акция Ипсилон: над замком встает красное солнце, все участники бала мертвы.

Акция Фи: женщина с тростью скорбит возле могилы, наполняет слезницу черными слезами, слезница выпадает из ее рук, могильная земля впитывает жидкость, и на могиле вырастает цветок, листья которого напоминают лорнеты.

Акция Хи: время течет медленно, странные маски перемещаются по залу, где проходит бал, без своих владельцев.

Акция Пси: на актрису никто не обращает внимания, она смертельно ненавидит, ее руки становятся похожими на крылья летучей мыши.

Акция Омега: танцовщица плачет золотыми слезами возле трупа лошади».

Да, образы любопытны, правда, странно, что они такими получились, ведь состояние обеих пациенток улучшилось (правда, все равно не было стабильным настолько, чтобы поставить ремиссию). Но болезненность будет сохраняться, ведь обе эти молодые женщины уж точно получили психологические увечья, из-за которых пострадали психически. Да, нужно найти их досье…

– Тебе еще что-нибудь нужно? – поинтересовался Марсело.

– Мне нужны досье на Фурман и Галбрейт.

– Может быть, позвать твоих коллег? Хонеккера, к примеру? Ты вообще взял сюда тех, кто занимался этими леди?

– Фурман занималась Холли Кроуфорд, а врача, который лечил Галбрейт, я не забрал, – ответил Викториано. – Мне нужна Кроуфорд.

Хименес распорядился позвать женщину-психиатра. Холли подошла минут через пятнадцать, и поинтересовалась, что от нее требуется, Рубен спросил ее о Люции. Видимо, досье где-то затерялось…

– Мистер Викториано, у вас должны быть все досье, разве не так? Хорошо, Люция была сильной девушкой, практически выздоровела... Ее симптомокомплекс сложно было отнести к какому-то конкретному виду шизофрении, поэтому я поставила ей шизофреноформное. Синдрома Кандинского-Клерамбо у нее не наблюдалось, в отличие от остальных моих подопечных с расстройствами шизофренического спектра, зато слуховые галлюцинации и идеи преследования были. Течение было благоприятное, но она часто думала о смерти. Нет, не о лишении себя жизни, просто о том, что нас ждет после того, как мы умрем.

Рубен поблагодарил Кроуфорд и отпустил. Да, образы смерти были явно не от Агаты, которая, благодаря своей истерической патологии, сосредотачивалась на более поверхностных театральных образах: маска, актриса, танцовщица... Но эти образы все же не формировали их с Люцией мир фундаментально, скорее, образы Фурман придавали ему закрученности, глубины и проработанности. Это было и с Уизерсом, Уайтом, Левандовским, Филипс... Так значит, в каждой паре есть тот, чьи образы доминируют, вплетая себя в партнера с тенденцией поглотить его? Нужно использовать доминанта для формирования общего мира с другими доминантами, и тогда вселенная построится? Похоже, что так. Но если сами доминанты повреждены, и сила их множится именно за счет повреждения? Но ведь Фурман почти пришла в себя! Да и Галбрейт уже давно пережила свой тяжелый нервный срыв. Нужно все обязательно выяснить в ходе следующих экспериментов.

В этот же день по приказу Рубена были убиты все пожилые постояльцы «Маяка». Их вывели из помещения, где размещали подопытных, и прикончили пулей в затылок. Викториано отправил Марсело к химикам, чтобы тот спросил их о том, синтезируют ли они нужные для опыта вещества, те ответили, что это вполне можно устроить, но придется подождать. Опять ждать! Тогда нужно попробовать начать поиск доминантов.

В паре Уизерс-Уайт доминантом оказался Уизерс, хотя, на первый взгляд, они с Уайтом делили мир на равных. Что-то было основательное, скрепляющее мир именно в «ангеле» его бывшего пациента, как и в «скелете» Левандовского: именно эти проекции создавали костяк, фундировали их общие с партнерами акции. Ангел-парит-птица. Часы-тикать-время-имматериальность-внетелесность-ангельность-сложные мистические действия. У Левандовского: скелет-кристалл-разрастаться-расслаиваться-умирать. Но усталость... Неужели Уизерс не выдержит? Или это усталость Уайта, вызванная его постоянно преобладающей тревогой? Стоит подготовиться к его внедрению, сначала распределив в капсулы доминантов. Но как это сделать? Может быть, сначала скрещивать доминантов в синт-мэморитных блоках? Тогда нужно будет скрестить Левандовского и Уизерса. Точно! Нужно этим заняться сегодня же!

Иногда было сложно разобраться с тем, чья проекция лучше передавала личность испытуемого, ведь результаты опытов с нефизическим воздействием всегда «варятся в воздухе», подвисают вопросительными знаками с перспективой. Перспектива – это прекрасно, но это же и неопределенность. Смысл имеется, идея есть, есть проекция – но работает? Что толку бесплодно болтать – все равно придется ждать, и, видимо, довольно-таки долго. Хотя экспертиза его собственного вещества заняла не так много времени, работают они быстро, штат огромный… Нужно набраться терпения. И, может быть, немного отдохнуть?

– Чай остыл. Ты вообще отдыхаешь?

– Хименес, оставь меня в покое, ты и в университете пытался заменить мою мамашу, но сейчас это переходит всякие границы, – холодно и раздраженно ответил ученый.

– Я забочусь лишь о нашем проекте: если ты будешь постоянно измотанный – что с тобой делать? Что делать со STEM? Ведь ты никому не делегируешь, я знаю, – попытался смягчить раздражение Рубена Марсело.

– Ой, все-то ты знаешь! Вы с Маршем оба экстрасенсы, не иначе. Говорил мне при последней встрече, что я сильно давлю на Уизерса, и поэтому он мне ничего не говорит…

– Не говорит? Да, я слышал твой разговор с Холли. Неужели вообще никак? – удивился Марсело.

– Блокнот у него отобрали – теперь я смогу увидеть его сознание только в STEM, – сказал Рубен.

– А ты не думаешь, что будешь уязвим во время подключения и после него? Помнишь вчерашних новичков? Одну подопытную вырвало и затрясло, другой заплакал, теперь они оба в ужасном состоянии... Не страшно? – поинтересовался бывший преподаватель.

– А я что, похож на психа? – зло усмехнулся Рубен.

– Ты говоришь не как психиатр, ну да ладно. Пойду работать и оставлю тебя в покое.

Марсело вышел из кабинета своего ученика и направился в свой кабинет разгребать собственные оставшиеся дела. Черт, не получается! Делаешь для него – а он нос воротит! Правда, действительно малость перестарался, но с кем не бывает. Тем более для того, кто дороже всех проектов, научных статей и кафедр. Да, Рубен всегда был не в меру саркастичным, озлобленным, но все то время, что он учился, преподавателю удавалось поддерживать хрупкий мир, следить за тем, что он делает, и даже тогда, на выпускном, Викториано спровоцировал его сам! Будто чувствовал, чего больше всего желает Хименес. Но теперешние их отношения хотя бы не конфликтные настолько, чтобы полностью разочаровываться в собственных силах, да и Рубен пока проявляет только пассивную агрессию.

После отбора доминантов, который занял пару часов, Рубен отправился в столовую, и по дороге столкнулся с Татьяной. Та стремительно глянула на своего любовника, тут же опустила глаза, и пролетела мимо, идя как можно скорей. Женщина уже работала с Юкико, у них было три сеанса психотерапии, во время которых бывшая медсестра рассказывала Хоффман о том, насколько ей плохо, насколько она подавлена и напугана, не называя имени того, кто всему виной. «Татьяна, вы должны расстаться с этим человеком, посудите сами: он, конечно, удовлетворяет вас в постели, но его отношение к вам, мягко говоря, ужасно. Вам стоит беречь себя». Хоффман предполагала, что это за человек; она давно заметила двусмысленность взглядов, бросаемых Татьяной на Викториано, но, как настоящий психотерапевт, старалась никого не судить. По крайней мере, открыто и устно. Первое впечатление было подпорчено основательно, но то были лишь подозрения и догадки. Татьяна ненамеренно рассказала японке, что встречается с человеком, на которого ей жаловалась, хотя это было не так. Рубен был явно важен для Гуттиэрез, и влекло ее что-то опасное в характере ученого. По крайней мере самой Юкико стало немного не по себе после первого сеанса с Татьяной. Последняя решила рефлексировать больше, и вообще прекратить общение с теперь бывшим любовником, хотя такое решение далось ей непросто, более того, она еще сомневалась в том, что у нее выйдет игнорировать того, кем она восхищалась, того, кого желала так сильно, что сможет она поставить преграду, расставить личные границы. Ее психика, как поняла Юкико, была уже повреждена общением с Рубеном, но, разумеется, об этом всем заявлять не стоит, стоит хранить нюансы их общения с Татьяной в тайне. С этическим кодексом играть не следует.

В столовой собрались Ричмонд, несколько его коллег, пара специалистов из «Мобиуса», которые присутствовали на той неформальной встрече в комнате отдыха, Хонеккер, Кроуфорд и Хоффман. Марсело подошел позже, уже тогда, когда Рубен, придвинув стул, сидел в большой компании.

–…и тогда я просто переключил канал: глупо было рассчитывать на электорат, у них же мозгов нет!

– О чем беседа? – поинтересовался Марсело.

– О прошлых выборах, – ответил Рубен. – Я был бы рад, если бы в Кримсоне новым мэром был Рейнольд Морган, но люди проголосовали за какого-то пафосного пустослова, забыл, как его имя. То ли еще будет!

– Но нам все равно отсюда уже никуда не деться, и кого бы ни избрали в Кримсоне – это уже не наша забота, – сказал Марсело.

– Я работаю с теми сотрудниками «Мобиуса», что оставили семью, – начала Юкико. – Амбивалентное состояние этих людей длится примерно год, потом они привыкают, смиряются. Но прийти к тому, что работа важнее, проекты важнее, практически невозможно. Люди так привыкают к близким (что вполне естественно!), что много лет жалеют о своем решении работать здесь.

– Мистер Викториано, вы, наверное, оставили в городе семью? – вопросила женщина из команды Юкико.

– У меня нет семьи, – начал Рубен…

– Он просто живет работой, Хэлен, – перебил Хименес. – У него нет других желаний. Alta petunt.***

– Вы делаете из меня невротика-трудоголика, Хименес. Благо, я еще не начал сортировать книги по алфавиту, – пошутил Викториано. – Время – вот что непостижимо, мы не знаем, сколько нам отведено, и наш долг потратить годы с умом.

– Хорошо, если вы ее сохранили. Книгу, что я вам дарил.

Рубен сощурил глаза на мгновение, а потом до него дошло, о чем говорил его бывший любовник. Он специально вызывает эти воспоминания?

– Сохранил, не беспокойтесь. Но из дома не забрал, пусть прочтут новые жильцы, если, конечно, они не окажутся нишевой ветвью эволюции, – саркастически предположил Викториано.

– Вы перевезли библиотеку в «Мобиус?» – поинтересовалась Хэлен.

– Большинство книг я держу в своей голове и могу процитировать наизусть, – ответил изобретатель. – Но несколько взял, разумеется. Для отдыха. Люблю писателей рубежа XIX-XX веков. Скажем, Томаса Манна.****

– А вы путешествуете? – вдруг спросил Ричмонд.

– По сознаниям пациентов, – бросил Рубен. – И эти путешествия – самое интересное, что есть на земле. Ни Бранденбург, ни Берлин, ни даже сады Семирамиды не сравнятся с прицельным копанием в чужой голове. Да, могу я поговорить с химиками? Мне нужно синтезировать одно вещество для исследований, даже два, но химики из отдела четыреста двадцать пять вообще не торопятся мне помогать.

– В том конце зала, – начал Ричмонд, указывая пальцем на двух мужчин, – Сидят два химика из другого отдела. Позвать?

Рубен, конечно, желал делать все сам, но бродить по «Мобиусу» и искать новых нужных ему людей было муторно и долго, ведь он не знал, где их отделы, поэтому ученый принял предложение Джона. Эти химики оказались более сговорчивыми, и пообещали доложить сегодня же своему начальнику о том, что нужны флуоросцитрат и L-аминоадипиновая кислота. Дело продвигается, причем быстрее, чем с теми, первыми химиками, не нужно долго ждать! А Хименес пусть скажет тем, первым специалистам, что их услуги больше не нужны. После обеда Рубен поинтересовался у Кейт судьбой стариков, та ответила, что они ликвидированы. Состояние Аманды все более плачевно, Левандовский же оправился и спокоен. Не зря Викториано избрал его доминантом!

Рубен, от нечего делать, лично заглянул в отсек, где были подопытные, впервые за эти месяцы. Левандовский смерил его уничтожающим взглядом, на что Викториано усмехнулся.

– Вы меня лечили! Какого хрена?! – возмущался поляк.

– Я нашел достойное применение твоим мозгам, Ян. Готовься, – угрожающе ответил Викториано. Ян был в смирительной рубашке, поэтому не смог двинуться, но яростно зашипел, словно змея. – Уизерс!

Лесли испуганно обернулся, и чуть не свалился с кровати.

– Уизерс, ты тоже готовься. Тебя ждет путь через лес. Не забудь краюшку хлеба.

Викториано с улыбкой покинул отсек под ругательства бывших пациентов «Маяка». Лесли был в прострации. Ян обеспокоенно подбежал к его кровати, чуть не споткнувшись: благо, ноги не связали.

– Лесли, я знаю, что он будет делать с тобой! Он положит тебя в холодную ванну, подключит к какому-то механизму, ты увидишь воспоминания из детства, а потом твоя голова взорвется к чертовой матери! – все говорил и говорил поляк. – Постарайся вспомнить как можно больше моментов из детства, и если увидишь разломы на земле – беги! Не доверяй тому, что видишь!

Альбинос не понимал, что ему хочет сказать мужчина, но на всякий случай принял к сведению. Тоннель превращался в кольцо, сжимая их в каменном танце, скручивая руки белым полотном, выворачивая цветущие транквилизаторами суставы, переставляя извилины, перемежая страхи, закупоривая волю, порождая корпусы крупинок социации***** Треплет по плечу Ян, голубые глаза его порхают косяками ласточек, дворец рушится и превращается в склеп. Горящие свечи плавятся, как предсмертные напольные часы, маятник качает пыльные секреты, стрелки бегут, и скоро пробьет полночь для них для всех, черная и многоголосая, как католическая месса при свете десяти радужных солнц, от каждого – по лучу. Лучи надежды еще теплились во многих из испытуемых. Лучи сходились в одной точке – точке на затылке.

Рубен давно не проделывал свои «фокусы» с Лесли и Левандовским, последнему так вообще ничего не помогало до недавнего времени. Просто Ян стал общаться с Амандой, они поддерживали друг друга, словно гребцы, ведь они были в одной лодке. Лодка эта шла по быстротечности, на нее обрушались множественноугольники Викториано, сковывающие их в гиперкубической боли. Нереальность происходящего была и правда схожа с гиперкубом: «Мобиус» стал иным измерением, парком жутких аттракционов под палящими моргающими операционными лампами, под навязчивыми идеями и железной хваткой вокруг горла.

Голова болела не только в височной доле, но и в лобной. Биоэлектрическая война. Сопряжение воль. Дезадаптация. Клетка. Что с самосознанием? Подавленность и скорлупа. Редкая кормежка, ужасный уход, злобный цербер и тайный кардинал страданий. Многие стали догадываться, что Викториано не только врач, но и ученый, хотя почти никто не знал о его статьях и разработках. Главврач – и только. Но теперь, когда он навестил всех, большинство начало догадываться, что участвует в каком-то масштабном проекте: масштабном с точки зрения идеи и с точки зрения опасности.

«Маяка» больше нет. Большая часть подопытных ужасно тосковали по родным, сотни раз пытались попросить у Кейт телефон еще в самом начале, не понимая, что выхода нет. Dum spiro, spero.****** В то время, как Викториано размышлял и работал, всех поглотила скука, начала угнетать подкорку, а страх – рыболовная сеть. Они все в рыболовной сети, маленькие рыбки, ученый их выбросит на берег, затем их чешуйчатые тела иссушит солнце, медленно, мучительно. Горе витало в отсеке.

Лесли пыталась поддерживать рыжая женщина, к ним присоединилась Анна, которая так и не разговаривала с Амандой, но потом девочки поплакались друг другу и помирились. Анна была, с одной стороны, и рада тому, что теперь ее не преследуют дилеры, но, с другой стороны, перспектива подключаться к какой-то машине, а потом извиваться от боли в голове, как это было с Яном, была эшафотом. Вот, через пару дней, тебя поведут на казнь, колесуют, четвертуют или сожгут, раздробят суставы огромной металлической палкой. Ян, несмотря на свою низкую социальную приспособленность, тоже объединился со всеми и стал уговаривать Лесли не плакать, но альбинос, как только услышал о том, что ему придется к чему-то «готовиться», зарыдал в одеяло так громко, что не мог не вызвать у рыжей женщины и остальных сочувствие. Он был самым странным из всех, по мнению бывших пациентов «Маяка», самым оторванным, самым оборванным маленьким нищенкой, который зарывается в солому, чтобы не чувствовать запаха собственного страха. Взрослые жалеют детей, пытаются разорвать череду смертей, но Викториано никому не позволит волить, кроме себя. И все это понимали.

Пациенты организовали что-то вроде групповой терапии, стали ближе знакомиться друг с другом, рассказывать истории из жизни, чтобы страшное ожидание было не столь мучительным. Они прикинули время (в комнате не было часов), когда приходит Кейт, и за десять минут до ее появления стали вести себя максимально понятно, но, когда надзирательница уходила, садились на пол в круг и беседовали, многие держались за руки.

Им уже было нечего терять.

*Обычно я не указываю такие привычные для меня вещи, не разъясняю, но в данном случае как-то хочется указать источник. Это «Критика чистого разума», нужно будет припомнить страницу. Трансцендентальный идеализм Иммануила Канта, которым я очень давно занимаюсь. Да, я типа смешиваю все, но для постмодерна это норма, и вообще очень удачно сочетается с моим пониманием сути STEM))) Я беру только необходимое.

**Нет, это не случайные слова, если вам сначала так показалось. Я перелопатила кучу литературы в сети, в которой говорилось, что экспериментальный паркинсонизм еще недостаточно изучен, а почему бы тогда не дать его в руки Рубену? А еще я испытываю странное дежавю, будто читала это все раньше, но это можно списать на недавний психоз и гребанную бессонницу.

***Высоты зовут (лат.) «Энеида» Вергилия.

****Это не перетаскивание собственных интересов на персонажа, я сама Манна не люблю.

*****Социация (или связка) – понятие современной социальной философии, обозначающее беспричинную либо событийную связку двух или более акторов в их взаимодействии (социальных действователей; да, у меня было это слово, и я его написала правильно, и не стоит искать публичной бетой ошибку здесь).

******Надежда умирает последней (лат.)

XII. Странтомы Атлантиды

Странтома –

это авторский неологизм, сплав слов «структура» и «фантом». Это «призраки», то есть те образы, которые внедряются в структуру синт-мэморита как бы неизвестно откуда.

В самом деле, всякий знает, что сумасшедшие подвергаются изоляции лишь за небольшое число поступков, осуждаемых с точки зрения закона, и что, не совершай они этих поступков, на их свободу (на то, что принято называть их свободой) никто бы не посягнул. Я готов признать, что в какой-то мере сумасшедшие являются жертвами собственного воображения в том смысле, что именно оно побуждает их нарушать некоторые правила поведения, вне которых род человеческий чувствует себя под угрозой и за знание чего вынужден платить каждый человек. Однако то полнейшее безразличие, которое эти люди выказывают к нашей критике в их адрес, то есть к тем мерам воздействия, которым мы их подвергаем, позволяет предположить, что они находят величайшее утешение в собственном воображении и настолько сильно наслаждаются своим безумием, что он позволяет им смириться с тем, что безумие это имеет смысл только для них одних. И действительно, галлюцинации, иллюзии т. п. — это такие источники удовольствия, которыми вовсе не следует пренебрегать.

(Андре Бретон. Манифест сюрреализма).

Ян уже жалел о своем решении предупредить Лесли: парень не ел и не пил несколько дней, сжался в комок под кроватью и плакал, плакал бесконечно, повторяя «я знал, я видел». «Лесли, ты видел то, что с тобой будет?» – спрашивала рыжая женщина у альбиноса, тот то качал головой, то кивал, и никто не мог понять, что же, собственно, происходит. Уизерса пугали его способности, которые он клочочком сознания окончательно понял только сейчас. Будущее врывалось в его спутанный, детский ум жестоко и нагло, в эти моменты он испытывал будто бы отрыв от реальности, будто бы погружение в какой-то искусственный сон, словно приподнимался над своим телом и проникал в иные миры, дотрагиваясь пальцем до песчинки, превращающейся в торнадо, которое затягивало в себя немилосердно. Эти приступы были короткими, даже очень непродолжительными, но настолько потрясали парня, что тот не мог прийти в себя несколько часов. Прострация эта не просто пугала или настораживала: Лесли ощущал себя словно на американских горках перед резким перепадом маршрута и падением вниз, зависая между мирами, и это было необъяснимо мучительным. Когда захватывает дух, когда ноги и руки не слушаются, а в ушах шум, когда в лицо бьет будущее картинами самыми страшными – не хочется жить. Но самым мучительным был момент перед приступом, которого Лесли стал ждать, отсчитывая секунды в голове, и никак не получалось отделаться от этого навязчивого счета. Он все никак не мог описать свои ощущения: языка не хватало. Но в своеобразной групповой терапии парень старался участвовать, Анна держала его за холодную потную руку, сжимала ее в своих костлявых пальцах, а Ян извинялся. «Я не мог тебе не сказать, это было самое ужасное, что я пережил, хуже психоза! Ой…» Лесли вздыхал и вытирал слезы, которые потом начинали литься снова.

Левандовский ощущал, что его окунули в детство, что он стал не в меру похожим на маленького ребенка, и никак не мог держать язык за зубами или говорить корректно, по-взрослому. Это машина воздействовала на него? Конечно, в сорок пять хотелось чувствовать себя на пятнадцать, но не так! Близился его сорок шестой день рождения, но, разумеется, ни о каком праздновании не было речи: горе, повисшее в отсеке, было настолько страшным и настолько угнетало, что лишало надежды на улыбку. Их всех спасала только групповая терапия, причем странным было то, что, даже если в камеру смотрели, ничего не предпринимали. Пусть потешатся перед смертью?

Аманда оказалась сильнее, чем сама предполагала. Она не просто не плакала, она старалась шутить и смеяться. С Анной они помирились давно, и теперь вновь начали секретничать, лежа на одной кровати; Анна плела Аманде косы, делала замысловатые прически, они обменивались рассказами о любимых киноактерах и музыкантах, о уикендах у моря во Флориде, а Анна рассказывала, как была в скаутском лагере, и впервые там поцеловалась с девочкой своего возраста. «И как, тебе понравилось?» – спрашивала Филипс. «Это было что-то запретное, но да, интересно», – отвечала Зайлер. Анна поведала Аманде, что предпочитает девушек, и еще не рассказала родителям о своей ориентации. «Теперь бессмысленно скрывать, они все равно меня никогда не найдут».

«Мы все умрем» в отсеке звучало чуть ли не чаще, чем «доброе утро». Их стали группировать иначе, Лесли прикрепили к Яну, а Аманду – к Люции. Люция была молодой женщиной еврейского происхождения, двадцати семи лет, с каре зеленоватого цвета, носом с горбинкой и татуировкой паутины на шее; на правой руке у нее тоже был рисунок: абстракция, состоящая из пересекающихся линий и многоугольников. В «Маяке» оказалась по просьбе матери и сестер, которые были сильно обеспокоены состоянием Фурман. «Сознание прежде всего». Теперь Люция думала, что ее сознание пришло в норму, хотя бывало, что она испытывала ощущение собственной инопланетной природы. Девушка любила лошадей, в университете изучала историю до того, как попала в клинику, а затем в «Мобиус», слушала тяжелую музыку. Ей с детства нравилось ощущать себя «не такой, как все», но здесь она просто забыла о своей идее-фикс, пыталась не плакать и поддерживать себя внутренним диалогом. Жила она с двумя сестрами и матерью. Девушка переживала за них, за то, как они там без нее, ищут ли, и, как и все, мечтала, чтобы ее отпустили домой, нет, даже в самую захудалую психушку, но только не оставаться здесь! У нее были проблемы с алкоголем, а тут был сухой закон, как и в клинике, но в клинике было менее жутко и там хотя бы ухаживали за больными. У них у всех отобрали личные вещи, оставили безо всего; и Аманда, и Люция, обожающие слушать плеер, все так же были расстроены тем, что у них отобрали любимые устройства. Да и вообще все жили эти месяцы со стойким ощущением собственного рабства, ведь им прекрасно донесла Кейт, кто они такие, на что имеют право рассчитывать (никто и ни на что).

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Аманду и Люцию стали водить на «процедуры» вместе, обвешивали аппаратурой, и проводили сеансы своеобразного гипноза и электросна, в ходе которых получали новые сплавы для Рубена, поскольку простой демонстрацией картинок не получить подобные образы. Лесли и Левандовский точно так же проходили сеансы. Еще множество новых пар с перегруппированными доминантами окунались в подсознательные миры друг друга. И это было бы интересным, если бы не болезненные разряды в мозг. Им говорили, что это излечит их, что психические заболевания таким образом лечили множество лет, и это всегда было эффективно; за любимцами Рубена – доминантами с самыми необычными первичными сплавами – стали тщательней следить, ухаживать. Лесли через неделю стало немного спокойнее, и он понемногу начал забывать об угрозе своего бывшего доктора.

Рубен вычислил идеальный возраст доминанта – 23-40 лет. И только единственный Ян оставался вне этого разброса отличным кандидатом на виртуальную жизнь в STEM. Правда, была мысль о Робине, которому-таки поставили параноидную шизофрению, он тоже неплохо подходил, будучи одним из самых интересных доминантов с яркими образами и кошмарами. Робин Бауэрман увлекался историей Англии, поскольку был родом оттуда, был начитанным десятиклассником. Остальных, тех, кто не подходил под разброс по возрасту, либо не был доминантом, Викториано убивать не спешил: кто знает, как повернется эксперимент. В ходе опытов ученый понял, что идеальные кандидаты на жительство в его невероятном мире – шизофреники. Да, они самые хрупкие, но самые эстетически притягательные.

«Номер 105, испытуемый – Уизерс, Лесли. Диагноз – F20.2. Маркер – ангел. Ангел имеет множество крыльев, его тело связано со сложной структурой, структура светится, пульсирует. Напоминает ветхозаветного Серафима. Ассоциируется с тиканьем часов и полетом огромного косяка птиц. Ассоциация устойчивая.

Номер 46, испытуемый – Левандовский, Ян. Диагноз – F20.0. Маркер – рыбий скелет. Скелет принимает облик полуразложившихся останков камбалы, кости которой сращены изумрудными и лавандовыми кристаллами, напоминает творение таксидермиста. Ассоциируется с отравленной пищей. Ассоциация устойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: ангел парит над скелетом рыбы изумрудного цвета, кости рыбы растут и убивают ангела выстрелами из своих концов.

Акция Бета: из тела таксидермиста вырастает белая пульсирующая структура, которая затем окрашивается в изумрудный и лавандовый цвета т.к. он выпивает отравленное молоко.

Акция Гамма: ангел влетает в часы, стрелки часов становятся кристаллическими, часы показывают полночь и останавливаются.

Акция Дельта: скелеты птиц взлетают и осыпаются под светом изумрудного солнца.

Акция Эпсилон: руки таксидермиста изумрудные, его ребра белеют и разрастаются нитевидной структурой, делая весь его костный механизм клубком нитей.

Акция Дзета: часовой механизм наполняется скелетами рыб, косточки выходят на поверхность и встают на место цифр.

Акция Эта: ангел не следит за временем, время не следит за ангелом.

Акция Тета: ангел вздыхает, его нитевидная структура отравлена и пахнет медицинской ватой.

Акция Йота: лавандовый месяц и изумрудная звезда светят на два озера, в каждом из которых плавают ангелы.

Акция Каппа: таксидермисты-каннибалы воруют у ангела глаза, он кричит и останавливает время.

Акция Лямбда: хищная рыба взрывается, ее кости разбрасываются в траве, и вырастают болезненными белыми цветами.

Акция Мю: ангел поет, а затем начинает кричать, и его крик останавливает огромный косяк изумрудных птиц.

Акция Ню: глаза ангела – две белые звезды, лучи их разрастаются нитями и вырывают звезды из глазниц.

Акция Кси: скелет птицы опутан изумрудными и лавандовыми нитями, он спит.

Акция Омикрон: отравленное лавандовое озеро превращается в зеркало, ангел разбивает его маленькой косточкой.

Акция Пи: цифры на часах становятся глазами ангела, стрелки превращаются в тонкие кости.

Акция Ро: часы абсолютно пусты, они тают и плавятся, порастают лавандовой травой.

Акция Сигма: ангел превращается в птицу и плачет, его крылья замедляют время.

Акция Тау: птицы вьются вокруг часов, бьются в их корпусе, и умирают от отравленного времени.

Акция Ипсилон: таксидермист странно умирает, его вены становятся нитями, а лопатки – крыльями.

Акция Фи: часы мечутся, плачут, их стрелки ядовиты.

Акция Хи: стрелки часов становятся скелетами рыбы, часы превращаются в огромный лавандово-изумрудный кристалл и перестают идти.

Акция Пси: крылья ангела тикают.

Акция Омега: птицы мечутся внутри часов, разрушают их, осколки часов собирает таксидермист».

Викториано стал понемногу прояснять природу «призраков» – тех образов, что появляются неизвестно откуда, и назвал их «странтомы». Солнце, звезды, месяц – значимые природные со-структуры, ритуальные символы. Страх, слезы, крик – самые частые эмоции при прохождении лиминальной стадии, которой и была подготовка к погружению в STEM. Смерть и разрушение – подсознательные темные доминанты подсознания, то, чего боится любое живое существо, наделенное чувством и умом. Каждая странтома – не случайность; светлое и темное – базовые колоритные коды, именно они формируют ее в зависимости от сущности синт-мэморита, сущности эмоции, которая преобладает в сплаве; только положительные эмоции не преобладали, скорее, образы внушали состояние тревоги, подозрения, умственной лихорадки.

– Рубен, доброе утро! Закончил со странтомами? – Марсело вошел, как обычно, без стука, но Викториано это не особенно помешало заниматься своими делами.

– Доброе, Хименес. Я построил таблицу с преобладанием у тех или иных испытуемых тех или иных странтом. Уизерс, ожидаемо, любит солнышко и поплакать, – съерничал ученый.

– Все интересует этот альбинос? – Марсело налил Рубену чай, который он с удовольствием стал пить.

– Я поражаюсь тому, насколько его родственники глупы. Парень с детства не дружит с головой – но к психиатру его отправили только в двадцать пять лет. Отец рассказывал, что была какая-то комиссия в выпускном классе, и там сказали, что парень шизофреник, а отец решил просто запирать его дома…

– Как и твой.

Викториано покосился на Хименеса с видимым раздражением. Это еще что за новости? Поиграть в психолога решил?

– Не раздражайся, но я считаю, что тебе нужна моя помощь, – продолжил Марсело. – Ты сутками работаешь, стал нервным. Ты спал сегодня?

– Часа три, не больше, – ответил Викториано. – Но чем ты мне можешь помочь?

– Я бы с удовольствием стал твоим психотерапевтом, если ты не против. Сеанс психоанализа, не более. – Хименес откусил от сэндвича и запил чаем. Рубен машинально откусил от своего, и капнул соусом на рубашку.

– Я не привык доверять кому-либо. – Викториано пришлось оттирать влажной салфеткой предательское пятно, но оно только размазывалось. Тьфу!

– В этом твоя проблема, Рубен. Ты держишь все свои переживания в себе. А мне ты всегда доверял во времена наших посиделок, – будто бы между прочим напомнил испанец. – Говорил о семье даже немного, о сестре…

– О сестре говорить не собираюсь, о чем угодно…

– Хорошо, я не заставляю тебя. Будем говорить о чем-нибудь, о чем ты хотел бы. Я бы поговорил о твоем трудоголизме, – начал испанец.

– Я – ученый, научная работа – моя стихия. Тем более это мое изобретение, моя мечта! – повысил голос Викториано. – Мне сидеть и ворон считать, как Хонеккер? Был лучшим врачом, а теперь – бесполезный кусок дерьма!

– Не кричи. С твоими подопытными работают психологи? – спросил Хименес.

– Работали. Надо бы возобновить работу с доминантами. Они будут сливками их общества, так сказать. Отправлю Уизерса к Хоффман, очень уж она ему понравилась, как я погляжу, – ответил Викториано.

– А тебе?

– Не понял?

– Тебе понравилась Юкико? Как девушка? – полюбопытствовал Марсело.

– Не знаю, мне все равно, – отмахнулся Рубен.

– Может быть, кто-то из подопытных? Кто-то из подчиненных?

Рубен возвел глаза к небу. Господи, ему кто-нибудь говорил, что нужно работать с назойливостью?

– У меня была любовница, но сейчас она меня избегает. Подружил их с Хоффман на свою голову…

– А, это та… Татьяна, кажется? Думаешь, она рассказывает Юкико о тебе? – спросил Марсело.

– Она всегда хранила наши тайны, но сейчас, как я полагаю, жалуется ей на меня. У нас были… своеобразные отношения. Никаких чувств, только физиология, да и идиотских фетишей у нее было будь здоров. – Рубен стал перекладывать распечатанные таблицы в отдельную папку. У него сильно устали глаза и болела спина.

– Сразу и не скажешь, скромная такая сеньора, – сказал Марсело. – Думаешь, что она подпортит твои отношения с Юкико?

– Вполне может. Но Хоффман должно быть все равно, пока она здесь на работе, а я – ее начальник, пусть и косвенный. Что у них там с Гуттиэрез – их дела.

– Ты переживаешь, я вижу.

Викториано выдохнул и стал тереть глаза руками. Действительно, нужно поспать. Он сказал своему бывшему преподавателю, что хочет уйти к себе, и оставит ему на растерзание свои последние таблицы и схемы. «Я подумаю», – сказал он в ответ на уточняющий вопрос о сеансах психоанализа.

Татьяна действительно стала избегать Рубена. «Мисс Хоффман, мой партнер исполняет все мои желания. Грех жаловаться… Вы знаете, я люблю БДСМ, я мазохистка, с молодости. У меня медицинский фетиш: люблю все эти врачебные приблуды, приспособления… Но в последнее время мне очень, очень плохо, я постоянно плачу, мне холодно и зябко, больно в душе. В последнее наше свидание мы занялись сексом безо всяких приспособлений, но мне было еще больнее, чем когда меня режут скальпелем, или вонзают в слои кожи иглы». «А почему вам так больно стало именно в последнее время?» – спросила японка на их первом сеансе. «Я… люблю его, страстно, болезненно, постоянно думаю о нем: когда делаю инъекцию пациенту, когда еду в машине, когда ем, когда в комнате своей чищу зубы; когда смотрю на лицо, которое он обезображивал, мне хочется отстричь себе волосы, побриться, чтобы было видно, какая я уродина!» – говорила Татьяна. «А он любит вас?» – интересовалась Юкико. «Он так страстен, он выключает свое сознание, свой невероятный ум, чтобы побыть со мной, но он не любит меня и никогда не любил. Я сомневаюсь, что он вообще может любить». Юкико, еще не начавшая догадываться о личности любовника своей клиентки, подумала, что они имеют дело с психопатом, возможно, нарциссом… «Вам, Татьяна, нужно выбираться из этих отношений, иначе риск… вы можете сойти с ума». И Татьяна принимала все, что говорит ей Хоффман, и думала, и рефлексировала, и стирала навязчивые мысли, опутывающие ее неокортекс черными нитями, серовато-колючей проволокой безумия.

Рубен разделся и улегся в кровать, выключив бра (как хорошо, что в «Мобиусе» нет окон! Иначе дневной свет бы мешал). Марсело решил немного прибрать творческий беспорядок Рубена, и пойти в комнату отдыха, куда его вчера позвал один, как он думал, из приближенных Круга – Теодор Уоллес. Да, нужно зайти к Юкико, пояснить ей ситуацию с Уизерсом… И мужчина пошел искать психолога. А в это время в комнате отдыха творилось что-то невообразимое.

– Я не думаю, что он согласится. Постойте, вы… это коньяк? – спросил Ричмонд, когда его знакомая из числа высокопоставленных инженеров достала какую-то настойку.

– Особый напиток, Джон. Снимает стресс не хуже хорошего секса. – Женщина говорила так, будто знала какую-то тайну. Джон сверкнул глазами.

– На рабочем месте? А нас не поймают?

– Джон, ну что ты как ребенок, запремся – и никто ничего не видел, – заговорщически подмигнула женщина.

– А я не сдохну? – смеется Ричмонд. – Я недавно в вашем кругу, и иногда не знаю, что приготовит день грядущий – а вы мне предлагаете выпить… Хотя мы же уже здесь пили, почему нет? Что это?

Дебора хихикнула и подтолкнула бутылку. Джон глотнул из нее. Мир почти сразу поплыл, стал разваливаться на лоскуты.

– М-м-м… Дебора, это что за…

Мир поплыл пеленой пленок, отрывочных и странных, словно нарисованных детскими мелками в спелёнатом пузыре. Стена напротив стала плавиться, словно ее нагревали с другой стороны.

– Это лишь малая часть, Джон! Больше одного глотка нельзя. Пока что.

– Всем доброе утро! Вы что, с утра уже решили кутнуть? – игриво произнес Марсело, вошедший в комнату. – Дебора, почему дверь не заперта? Ты дала ему…

– Да, она самая, Марсело. Юкико придет сегодня или нет? – Дебора ковыряла пальцем обшивку кожаного дивана.

– Она занимается с подопытными Рубена, я недавно оповестил ее. Ой, – вскрикнул Марсело, когда Дебора попыталась сунуть ему в руки бутылку, – Вот мне не надо, мне еще сегодня работать. А Джон почему сидит тут и ничем не занят?

Джон видел, как в стене образовывалась дыра, черная, жуткая, словно зев.

– Он выходной сегодня. Ваш STEM построен, я была одной из тех, кто переводил на нормальный язык чертежи вашего ученика, я еще и проектировала кое-какие детали, которых не было в изначальной задумке. Между прочим, вы мне так и не сказали спасибо, что уж говорить о вашем ученике…

– Спасибо тебе, дорогая. А с манерами Рубена я поработаю. – Марсело плюхнулся на диванчик и как следует потянулся. – Он сильно устает. Пошел с утра спать. Надеюсь, что спит, а не опять перегружает свой жесткий диск…

– Заботишься о нем? – В комнате были только Теодор, Джон, Дебора и Хименес, поэтому Марсело не было настолько неловко.

– Иногда получается, иногда нет. Никогда не принимает помощь, гордый.

Теодор Уоллес сидел в углу и молча наблюдал за происходящим. Его заинтересовала фигура клинициста из «Маяка», который решил изобрести удивительный механизм, сливающий сознания в единый мир. Нужно будет выслать ему приглашение и пообщаться лично. Марсело знал, что Уоллес – непростой человек; Теодор являлся главным специалистом «Мобиуса» по нейролингвистическому программированию,* и испанец подозревал, что специфический круг организовал именно он: больно таинственным ореолом себя окружал на каждой встрече. Он был больше похож на мага, чем на психолога, но, конечно, с чисто субъективной позиции. Близко знакомы они были относительно недавно, с тех пор, как Хименеса приняли в круг. Год? Два? Полтора? Примерно. Но теперь Уоллес зацепился за проект Рубена, и решил не устраивать игрища до того, как ученый отчитается Администратору. Не отобрать ли хочет? Впрочем, он не являлся ученым, а значит, не понял бы устройства машины. По крайней мере, Викториано стоит предупредить об этом человеке: его явно стоит либо обходить стороной, либо соглашаться с ним и хвалить (а уж последнего Рубен явно не захочет делать), и не стоит становиться на его пути.

Лесли и Ян сидели на кровати Лесли и разговаривали.

– Вы правда видели Польшу? – Альбинос почесывал белесую бровь; напротив, чуть слева, сидели Аманда и Анна. Анна уговаривала Аманду на поцелуй.

– Видел. Вот бы маму увидеть, но она умерла. А ты скучаешь по родным? – Левандовский ел достаточно вкусный обед, которым, конечно же, делился с теми, кто не являлся доминантом.

– Нет, не хочу их видеть. Они злые. Относились ко мне как к ничтожеству! Но на самом деле дома лучше, чем здесь, – рассуждал Уизерс.

– Мы с тобой вообще не общались толком, а теперь мы прикреплены друг к другу... Тебя пугает Викториано? – полюбопытствовал поляк.

– Всегда пугал. Смотрит на меня, как хищник, – пожаловался парень.

– Он на всех так смотрит. Возможно, он и есть хищник, – предположил Ян. – Эй, за нами же наблюдают!

Аманда и Анна слились в поцелуе. Анна поглаживала свою черноволосую подругу по голове, зарываясь в пушистые волосы одной рукой, а другой рукой обняв Филипс за талию. Обеим происходящее очень нравилось, но тут какая-то женщина фыркнула, подошла к кровати, где сидели девочки, и стала их разнимать. Аманда показала ей язык, и обняла Анну, положив голову ей на плечо. В конце отсека шел горячий спор между двумя джентльменами, кто-то ковырял в носу или притворялся спящим. Все, будто не сговариваясь, решили через полчаса, после визита Кейт, снова сесть в круг. Кейт не опоздала, пришла вовремя, перешерстила подопытных поверхностным взором, и ушла, а всем только этого было и надо.

– Давайте поговорим о наших видениях, как насчет этого? – предложил Робин. – Я вижу странных насекомых, одетых как английские лорды. Я из Англии, наверное, поэтому… Лесли, ты говорил, что видишь будущее? Оно приходит как видение?

– Все летит на меня, словно я на аттракционе. Меня это пугает, я чувствую, что никогда не избавлюсь от этого… Я видел старый особняк, кровь, и белые горы, потом кто-то просил кого-то убить его, сверкнул нож… Я чувствую, что знаю того, кто присылает мне это. Это он, – обреченно пробормотал альбинос.

– Викториано? – спросил Ян.

– Я чувствую, что мне нужно туда. В машину. Я увижу там еще что-то важное, – сказал Уизерс.

– А ты видишь… нашу смерть? – спросил Бауэрман.

– Я вижу только себя и двух каких-то людей, вас не вижу, – вздохнул Лесли. – И еще… что-то еще… страшное!

Они разговаривали, делились секретами; рыжая женщина рассказывала, как однажды услышала, что ее зовут по телевизору, что телепрограмма посвящена ей, в новостях ей передают какие-то тайные послания. Один из джентльменов сказал ей, что испытывал подобные вещи в общественном транспорте. Другая женщина поделилась, что видит своих умерших родственников, и в целом призраков, эти иллюзии создают ощущение дополнительных свойств мозга, словно ее мозг уникален, может отправлять ее в иные измерения, где обитают духи: «Ведь духов видят не все, верно? Значит, я особенная, значит, мне предначертано судьбой спасать чужие жизни, ведь призраки говорят со мной, предсказывают, что произойдет с моими близкими и друзьями». Мужчина лет пятидесяти рассказывал, что в юности видел поезд, несущийся по обычной асфальтированной дороге; он тогда только проснулся, умылся, и выглянул в окно на дорогу, по которой уже скользили автомобили, и внезапно огромный старомодный локомотив, из трубы которого шли клубы дыма, прибывший будто из другого века, понесся на всех парах, а потом анахронистично развалился на улице, смяв асфальт и пешеходов возле его дома.

Все те, кто страдал шизофренией, в последнее время стали более ухоженными, за ними стали присылать нянек, и пациенты с иными заболеваниями стали паниковать: а что, если они уже не нужны Викториано? Тем, кому было уж совсем нехорошо, даже стали снова выдавать лекарства по приказу Рубена; с чего бы так заботиться? Но все помнили его недавнюю фразу «готовьтесь», особенно Ян и Лесли. Готовиться к чему? «Страшное! Страшное!» Химера спокойствия. Нутряная дрожь. Чувство приближающейся катастрофы.

Круг ободрял их, поэтому «собрания» пытались проводить как можно чаще, условились на ежедневных. Они могли бы постоянно сидеть в кругу, если бы не наблюдение и Кейт: постоянные подобные посиделки могли показаться надзирателям подозрительными, и они устроили бы разнос и наказали бы всех. Если кому-то было совсем плохо – бывшие пациенты «Маяка» садились два раза в день. Лесли тонул в своем воображаемом мире, силился вспомнить лица тех двух людей, один из которых просил другого убить его, но погружение в сюрреальность было таким сильным, что казалось болезненным гулом и отзвуками травм. Но тот стыд, который беспокоил его еще в «Маяке», немного усилился. Он вспоминал слова какого-то лысоватого доктора: «Многие стыдятся своих секретов…» А какие у альбиноса были секреты? Никаких, наверное. Та точка на карте… Что он хотел скрыть от своего врача? Да, память работала неплохо, ведь Лесли стали давать лекарства (повезло же быть избранным!), но все равно было очень не по себе. Он хотел отметить… свой стыд? Перед кем? Перед ним? Но чего ему стыдиться? Слюнки, что могла потечь из уголка рта? Да все равно. Своего глупого вида? Да какая разница? Лучше быть глупым, чем злым. А Викториано был злым, это точно: куда-то увел стариков (Лесли чувствовал их боль, поэтому подозревал, что их убили), угрожал, в конце концов, привез их сюда, где делали больно, где все были точно такими же, как он! Только эта девушка: длинные волосы, миндалевидные глаза, приятная улыбка… Естественная! Не наигранная, а настоящая! Да, из нее хороший психолог. «А почему ты нарисовал своего папу с головой монстра?» – интересовалась она, когда просматривала его рисунки. «Он плохой, он меня бил по голове», – отвечал Уизерс. Девушка качала головой и делала какое-то смешное, детское выражение лица, но так естественно, не наигранно! Вот бы сбежать с ней отсюда! Она была бы ему хорошей мамой.

Лесли ощущал себя не к месту, он был чужим здесь, словно к старой игрушке приделали новую конечность другого цвета и иной формы. Даже в «Маяке» было привычнее, в теплой палате с белыми стенами, с одеялом цвета снега, с цербером Джилл (кстати, где она?), уколами и вкусным обедом, растяжкой в столовой, похожей на флаг какой-то далекой славянской страны, которую он видел давным-давно в старом фильме. Там было очень много людей, все улыбались, лидер был лыс, с бородкой, лисьим взглядом и усами елочкой. «Сознание прежде всего». Его сознание понемногу становилось оторванней, отстраненней, будто бы упрощалось. Один викториановский «фокус» не помешал бы, хорошо мысли собирал. Но Уизерс чувствовал странное удовольствие от своих фантазий и грез, словно они одни удерживали его в континууме.

– Это гребанный Освенцим! – разорялся какой-то мужчина. – А Викториано – не милый и добрый врач, а Менгеле!

– Эксперименты на людях запрещены, а ему хоть бы что! – отвечал ему Левандовский.

Здесь был Викторианский Замок, насыщенный чужеродными призраками и тихой технической подавленностью, которую на полную мощность уже успели почувствовать многие, но пока не Лесли. Лесли поэтому становилось тоскливо и страшно: и не посвятили (лучше бы вообще отпустили, но…), и неизвестно, чего ожидать. Словно призраки в машине были они, жили, словно их тянула к водопаду река, пороги которой были резки и извилисты, а форма волн повторяла контуры полупрозрачных фантомов, все выплывавших на поверхность, сжигаемых черным светилом, испещренным шрамами и ожогами, черным, как сердце жуткого хирурга из фильма ужасов. Резать, скреплять, сшивать, изымать, слушать биение крови в толстых артериях и венах, сотрясающихся в такт кровяному потоку, методично записывать, в то время как жертва вопит от боли, играть на ребрах странный мартиал,** искусственно и наигранно плакать, дразня жертву, засыпать с умиротворением на лице под согбенные звуки чужой агонии.

Какофонии этой не было конца, эксперименты продолжались, головы разрывались от боли, той, что прилеплялась после разрядов тока, и той, что раздирала нейроглию когтями грифонов и гарпий, что были зловонны, ненасытны и визгливы, чей крик был невыносим; они слышали крики друг друга, и от этого было двоякое ощущение: с одной стороны, не хотелось видеть соседа, чьи воспоминания были в механизме, с другой – хотелось, даже если его или ее слишком много, взять за руку в реальности, сказать, что не все потеряно, что можно отсюда выбраться, что дома их ждут.

Но, должно быть, никто не ждал.

Рубен проснулся поздним вечером, еле продрав глаза. Он отлично выспался, но гаденький голосок внутри просил его еще немного полежать. И в самом деле, куда торопиться? Хименес! Господи, зачем он согласился?! Почти согласился. Но в последнее время изобретатель стал замечать за собой некую заброшенность, угасание положительного аффекта или же лабильность его. Может, дело в отсутствии сексуальной жизни? Но Татьяна теперь явно настроена против него, и здесь должна просматриваться рука Хоффман. А она оказалась не робкого десятка: под носом Рубена уводить любовницу! Татьяна явно рассказала про их отношения японке; хорошо бы только у этой идиотки хватило мозгов замолчать имя! Отношения с Хоффман лучше бы сохранить. А Хименес не бесполезен, пусть и назойлив, может быть, вспомнятся их весьма приятные разговоры во времена учебы в медицинском университете. Поддержка не будет лишней, иначе можно просто сойти с ума. Да, даже от него.

Рубен не совсем понимал, откуда в нем появилась «милость» по отношению к раздражавшему его человеку, но почему бы не дать ему шанс? Можно будет воспользоваться им, выведать у него какие-нибудь тайны «Мобиуса», короче, сделать все для собственного блага. Викториано умел выворачивать любую ситуацию в свою пользу и этим умением гордился. Хм... Почему бы не почитать, кстати? Где там Манн?..

В столовой расположились несколько групп работников «Мобиуса», среди них были Эрвин и Холли. Холли была мрачнее тучи, Эрвин пытался поднять ей настроение.

– Да ладно тебе, Холли, у тебя отличная коллега: не подлиза, не навязчивая, приятная женщина, высшее образование, психиатр…

– Мне нужно домой! Дайана не сможет без меня! Майкл чокнется! На мне же весь дом! – причитала Кроуфорд.

– Не паникуй. Может быть, эта организация когда-нибудь распадется, или арестуют начальство, они явно все это незаконно…

– Тшшшш, тихо ты! Нас же могут подслушать! – шикнула женщина.

Они поели и вышли из столовой, сели в холле так, чтобы их не могли услышать.

– Я вот что думаю, – начал Хонеккер, – Нужно как-то очернить Викториано в глазах начальства. Например, понаблюдать за ним, может быть, у него любовница среди работников? В «Маяке» не замечал, но кто знает… Проблема в том, что он скрытен, и не привык куражиться…

– Давай подождем, пока его эксперимент не даст первые положительные результаты. Может быть, тогда он разойдется, – предположила Холли. – К тому же, как нам это поможет? Я очень хочу, не спорю, но как это поспособствует нашему освобождению?

– Вообще да… Его могут убить, а нас запрягут еще больше. Нужно ждать: может быть, случай представится сам.

Да, им все же дали работу: «Мобиус», как они верно поняли, когда речь велась об их теперешней роли балласта, не терпел нахлебников. Их устроили штатными психологами, но дали множество документов, поэтому, по сути, работа была офисная, с бумагами. Но и то неплохо: меньше страха за свою судьбу. Холли до сих пор не смирилась: она очень сильно любила мужа и дочь, и просто морально не могла допустить отрыва от семьи. Мать всегда говорила ей, что семья должна быть на первом месте, и Холли разделяла эту точку зрения. Когда однажды у них с Майклом случился конфликт по поводу методов воспитания Дайаны, женщина чуть не подала на развод, но мать отговорила ее, и потом до самой женщины дошло, что это решение было поспешным, сделанным на эмоциях. Да, семья была основной ценностью Холли Кроуфорд, именно поэтому она так хотела отомстить Викториано.

Ждать им оставалось недолго.

*А вы помните, что в документах в первой части игры (если вы смотрели внимательно и все читали, пока играли) фигурировал некий мистер Уоллес – специалист по НЛП? А во второй части человек с такой же фамилией! Совпадение? Не думаю!

**Мартиал индастриал – музыкальный жанр, где эмбиент разбавляется военными маршами, имперскими и милитаристскими ритмами, звуками военной техники, в музыке накаляющая, жуткая атмосфера.

XIII. Построение

Мир состоит из границ. Нет границ – нет и мира. Границы проходят между всеми вещами мира, но и все, что

есть

, потенциально наталкивается на свою границу во всем, что

не есть

оно. В свою очередь, всякое

нечто

является границей и краем другого и для другого, которое оно не просто ограничивает, но и формирует. Всякое тело граничит с другим телом, будучи само по себе границей, за которой находится иное. Такова структура мира, функционирующего согласно закону границы, закону различия.

(Оксана Тимофеева. Если б не было ничто).

И почему они так похожи на летающие острова без мостков? Каждый патологичен, каждый травмирован. Орбитокласт соединяет три звезды – STEM соединяет десятки индивидов, вместе – две сети, и он, он такой один, звездные врата. Шутка ли – всякий раз строить воздушный замок и ждать урагана, который его растащит на спиральные облачные всполохи? Спираливеет их разум, и скоро, скоро поглотится и малая толика их воли, скоро синтезируют необходимые вещества.

Надежда. Ее больше не будет.

Время стремглав, стрелки странно убивают, и хочется будто бы замедлить скорость, но никак, ведь если ты начал дело – заверши его. За три девять земель они от него самого, от Создателя, который сеет семя знания, чтобы ацефалы превращались в белые, чистые цветы, сплетенные и сплоченные в одном поле, в поле, наэлектризованном холодным светилом, рядом с которым вращается генератор, а мысль – гало.

Калибровка как улучшение, уточнение. Первая, вторая… Безрезультатно. Ночами расчерчивал корпус и части, его образующие, еще будучи стажером, а потом уже штатным психиатром, орудовал карандашом и транспортиром между чашкой кофе и безразличием по отношению к какой-то девушке без имени и лица, что хотела быть его пассией, но отвергнутой, разбитой. И поделом. Но это было без плана, сначала способ скоротать вечер, а затем – цель жизни.

Хаотизация? Структурация? Выкинут и даже не посмотрят, заберут его проект себе, и назначат Хименеса руководителем (тьфу!). Какова ценность его проекта, если механизм построен, но ничего не выходит? По чертежам все должно работать! Может быть, не ставить цель сделать красивый мир, оставив цель создать хотя бы какой-то? Вполне себе. Эта идиотская любовь ко всему изящному осталась от родителей, которые понесли заслуженную кару, так что же – оставлять ее в себе? Но причем здесь изящество, если мир в принципе не строится, любой? Каждый, кто побывал в его машине, трясется от ужаса, рыдает, как младенец. Кейт опять сообщила, что Левандовский плакал навзрыд, и глаза Рубена уже закатились сами собой. Но Филипс держится молодцом, ее точно нужно оставить как основного претендента на продолжительное пребывание внутри миров изобретения.

Но Уизерс удивил даже его.

Еще день назад Викториано потребовал его, Левандовского и Бауэрмана в лабораторию. Лесли с утра было дурно, еды им не дали, аргументируя тем, что «сразу же после погружения выйдет наружу», чем еще сильнее напугали альбиноса. Робин уже побывал в STEM, побродил по какой-то заброшенной стройке, усеянной жуками с переливающейся спиной, забрел в кафе, названное на каком-то славянском языке, расположенное на углу мощеной неприязнью улицы, где у бариста отсутствовало лицо, кофе был кровавым с ломтиками ногтей, а у соседки лет восьми были перекошенные начесанные хвостики и чулки в сеточку. Было неприятно, парень вынес стоически, его даже не вырвало, и он плакал всего полчаса. Однако голова раскалывалась двое суток.

Настало время Лесли.

Уизерса разбудили рано, подняли и толкнули к выходу, как Робина и Яна. Ян подмигнул альбиносу, мол, все будет хорошо, я рядом. Поляк хотел позаботиться о парнишке: больно жалостливым был его взгляд, больно тряслись руки светлого пергамента, а слезы уже подступали к горлу.

В лаборатории Викториано уже почти встретил их заинтригованный: наконец-то Уизерс познает все прелести его механизма! Но…

– Мистер Викториано, вас желает видеть начальство! – Какая-то девушка с папкой вбежала, выпалила, и тут же унеслась.

Тьфу! Да что за чертовщина с утра! Рубен собрался было выходить…

– Рубен, доброе утро! – Марсело добежал до ученого, последний машинально пожал ему руку.

– Важный день – а меня вызывает босс! – раздраженно сказал Викториано. – Слушай, ты не против будешь провести опыт вместо меня?

– Только рад. Надеюсь, не случилось ничего плохого, – подстраховал его Хименес. – Иди, я сделаю все как нужно. О!

Ввели подопытных. Лесли подтолкнули к Марсело, альбинос выглядел не то чтобы растерянным, скорее, ужасно напуганным. У него немилосердно сосало под ложечкой, а слезы… слезы вырвались практически мгновенно: парень увидел механизм. Огромный сверкающий корпус его возвышался на десятки метров, наверху будто была гигантская звезда, немыслимое количество человек в белых халатах сновало вокруг, мигали мониторы, а этот доктор с лысиной выглядел… не особенно дружелюбно. Уизерс не выдержал и закричал, соленые дорожки полились из его глаз, через пару мгновений став целым фонтаном, он обхватил взъерошенную голову руками и опустился на пол.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Эй, ты, кажется, Уизерс? – мягко спросил его Марсело. – Полно реветь, механизм уже неплохо испытан, ничего страшного не будет. Дженни! Для сто пятого подготовь капсулу. Поднимите его!

Все еще кричащего Лесли схватили за руки и потащили к капсуле, он упирался, лупил ногами воздух, но тащившие оказались сильней; альбинос что есть силы пнул мужчину в белом халате по ноге, мужчина выругался, и дернул так, что парень взвизгнул. Его поместили в ванну, обвесили проводами, девушка неподалеку взялась за запись, окликнула соседку, та отдала ей какую-то папку. Яна и Робина отвели в другой сегмент круга, и Уизерс уже их не увидел. До погружения.

– Погружение в STEM через три… два…

Лесли будто ударили в грудь и голову с размаху. Он почувствовал, что нечем дышать, стал, словно рыба, открывать рот, пытаясь глотнуть воздуха. Его начало будто бы засасывать водоворотом впечатлений (своих ли?), парень стал падать куда-то вниз, барахтаться и визжать что есть силы, насколько хватало голоса. Так и охрипнуть недолго… В голове шумело, все вокруг вертелось в адской чернильной смеси, и вдруг он подвис в воздухе, шумно выдохнул и опустился на какую-то поверхность. Дорожка… Лесли, все еще держась за кружившуюся голову, кое-как поднялся, сделал шаг, и тут заметил в конце дороги кусочек реальности, словно лаз. Туда можно залезть? Уизерс подбежал, радостный, ухватился за намозоленный перистый край какой-то бетонной плиты, влез, и тут…

Свет! Парень зажмурился и, для надежности, закрыл глаза ладошками, а потом, как только понял, что ему ничего не угрожает, убрал руки. То, что он увидел, поразило, да так, что Уизерс в ужасе отбежал назад, но выход уже пропал.

Пеплом замасленные солнца: зеленое, синее, лазурное… Штук десять ослепляли, едва ощутимо грея. Лесли будто сканировали их тепло-холодные лазерные лучи. Впереди маячил чей-то огромный дом, запелёнатый ощущением давнего нахождения и множества ассоциаций: будто кружевные, прянично-страшные фронтоны усеивали сплетениями и двери, и заглатывающие в себя невесть откуда взявшийся снег круглые сытые окна. Дом сконструирован из леденцовых стен, увитых ощипанным плющом… Выглядит такой сказочной неожиданностью!

Лесли подбежал к строению, и услышал рафинадный детский смех с потаенной угрозой. Что это? Нужно зайти во двор… Парень толкнул калитку, и та поддалась. Во дворе его ждали желто-красные качели с очень высоко расположенными деревянными сидениями, на которые если и можно забраться, то только разбежавшись и прыгнув, зацепиться за металлический край, овивающий сидушку. Качели! Уизерс улыбнулся, почему-то одновременно испытывая чужеродную известь боли, скребущую его хрусталик. Он подобрался, попытался залезть, скреб пальцами по деревянному сидению, раскачиваясь, и, наконец, упал на коленки. Синяк будет… Он отошел чуть дальше, разбежался, и наконец ухватился руками за низ держащих сидение крашеных балок. Он раскачивался, пока с трудом не залез, и тут внезапно ощутил себя грифом. Птицей, которой никогда в жизни не видел. Он понял, что качели – это гнездо, и вокруг него стали появляться собранные кем-то веточки бузины. Почему именно они – Лесли не понимал. Видел ли он такое раньше? Где он? Захотелось взлететь и больше никогда не видеть этот сказочный злой дворик…

Внезапно детский смех сменился ожесточенным, мучительным криком, пронзившим своим звоном уши альбиноса. Тот сжался в комочек, и обнаружил, что земля под ним превратилась в топь. Грязь вперемешку с комками земли и илом, сорная травка с уже испачканными в коричневой жиже редкими цветками… Он такие видел когда-то… Лютики? Колокольчики? Внезапно откуда-то исстари грянул церковный колокол и посыпались молитвы. Почему-то появилась ассоциация с цирком, промелькнули слоны с выжженными крестами над хоботами. Лесли захотел уже избавиться от этого наваждения, попробовал помахать руками, чтобы взлететь, и… У него получилось! Он подлетел к матово-черной двери особняка, и приземлился на пороге. Порог отдавал деревенскими сенями. Пахло гарью. Что происходит? Откуда у него это в голове? Почему он это видит?

Зайти было нетрудно: дверь поддалась с первой попытки ее толкнуть. Внезапно альбиноса настигло ощущение, что он не должен быть в доме днем, и на мирок опустилась ночная пелена. Странно… Ночью же всегда страшно, а что может быть страшнее ночного пустого дома? Лесли показалось, что дом пустой, но что-то внутри него шевелилось, твердя, что это не так. В холле было довольно мерзко, настигала неуютная назидательность церковно-приходской школы, и, вместе с тем, какое-то глобальное чувство старины, словно его отправили в фильм.

Внезапно дом ожил, загорелись кусочки воска в каких-то извивающихся полужидких подсвечниках. Пламя свечей было синим. Перед ним начали бегать дети… Салки? Сочельник. Ощущение сочельника нагрянуло и будто оттолкнуло от двери: он здесь лишний? Дети были одеты по-старинному, словно на карнавале, и носились с громким смехом. Из соседней комнаты доносился гомон взрослых. Дом отдыха? У Лесли зарябило в голове от чересчур сильного напора различной диковинной информации. Уизерс решил пойти вперед, и ноги сами понесли его куда-то в темные комнаты, где дети уже играли в прятки.

«Раз, два, три… Робин! Ну ты и неповоротливый! Мэри уже пробежала мимо тебя дважды, а ты ее не увидел!» Уизерс прислушался к разговорам детей. «А пойдем в подвал!» «Туда нельзя! Мама не разрешает». «Ха! Трусишь? А мне не страшно! Что там? Привидение?» Второй мальчик захрабрился и обнажил белые зубы в ухмылке, а тот толстенький, которого, как едва запомнил альбинос, звали Робин, обидчиво сложил руки на груди и отвернулся. Внезапно из-под какого-то стола выскользнула девочка в красном платьице, и со всей силы хлопнула Робина по уху. «Не поймаешь, не поймаешь!» Девочка унеслась в подвал. Уизерс пошел за ней, его обогнал Робин. Он что… невидимый? Почему дети его не видят?

Внезапно он почувствовал чей-то ужас, причем такой животный, что аж заурчало в желудке и захотелось согнуться в три погибели. Все вокруг начало меняться: стены слезали, как краска под растворителем, трансформируясь в совершенно другие. За окном теперь светило солнце. Или несколько. То день, то ночь… Лесли выглянул в первое попавшееся окно. Те же самые качели! Только вокруг них стали образовываться лунки, будто на поле для гольфа. Из лунок выскакивали маленькие пушные зверьки. Неожиданно пришло осознание, что нужно идти наверх. Лесли увидел широкую лестницу, застеленную цветастым ковром, и направился на верхние этажи. Комнаты почему-то были недоступны, и он ходил по коридорам. Внезапно возле ванной (ванной?) он обнаружил записку. Альбинос подбежал к ней и взял в руки. На клочке бумаги была изображена стрелочка, нарисованная детским мелком. Наверх? Еще выше? Шух! Что-то пронеслось буквально в миллиметрах от его плеча, и стало так холодно, будто душу вытянули… Ладно, нужно идти дальше. Может, он наконец выберется отсюда?

Стрелочка указывала на винтовую лестницу с привкусом телесных наказаний. Будто кто-то когда-то по ней брел, боясь дотронуться до собственной спины, испещренной ударами трости. Почему? Кто это? Лесли уже устал думать, и просто пошел по лестнице вверх. Она круто уходила куда-то в мансарду. Внезапно комната опять начала меняться, и ступени стали такими… мягкими? Запах матов, резиново-спортивный. Они падали и падали вниз, а Уизерс все карабкался наверх, боясь упасть вместе с ними. Куда они провалились? Там же до пола пара метров? Но сине-зеленых матов как не бывало. Комнатка в староанглийском стиле.

– Эй, ты кто такой, и почему в моей комнате? – Мальчик в костюме сына английского лорда (Лесли уже не спрашивал, почему, как, и откуда он это знает, и с чего вдруг взял) насупился, сощурил глаза, и наставил на альбиноса игрушечный пистолет.

– Ты меня видишь? – спросил Лесли.

– Еще как вижу! Ты же не невидимка! Кто ты такой? – Мальчик сжал в руках игрушку.

– Я Лесли. А почему другие не видят меня?

– Какие другие? Я тут один, это моя комната! Уходи или получишь: я драться умею не хуже Билли!

Кто такой Билли? Уизерс отошел на пару шагов и едва не упал: сзади был обрыв.

– Я н…не могу! Там… там ничего нет! – Уизерс умоляюще взглянул на мальчика. Внезапно он услышал звуки гармошки, и кукла, что лежала на кровати мальчика, превратилась в кроху; ее сатиновое платье цвета пиона было слегка помятым, и девочка принялась приглаживать его фарфоровыми ручками.

– Хьюго! Отстань от него! – девочка приняла боевую стойку, разбежалась, и сбила мальчика с ног. Тот шлепнулся на ворсистый коврик, и заплакал. – Эй, привет! Ты что тут делаешь? Я – София.

– Я не знаю, где я! Какой-то доктор с лысиной меня отправил сюда, и мне надо домой, – сказал Лесли. Девочка стала забавно цокать языком.

– Кристина! Выходи!

Из резного шкафчика вдруг выскочила девочка постарше, стройная, как тростинка, в джинсовом комбинезоне и с копной черных волос, собранных в хвостик.

– Софи, mon amie*, не устраивай балаган! Ты кто? – девочка-подросток внимательно стала изучать Лесли.

– Я Лесли! Я уже сказал! – Уизерс уже немного разозлился: раз его пустили в дом – значит, его должны знать! – Мне показалось, что в доме никого нет, потом какие-то дети…

– Смотри, он смеется! – мальчик, который уже поднялся с пола, вдруг схватил Лесли за щиколотки и попытался повалить на ковер.

– Ай!

Альбинос упал и приложился затылком; перед глазами поплыло. София соскочила с кроватки с жалостливым видом. «Они странно себя ведут», – пронеслось в голове парня.

– Нас всегда трое, но мы умеем хорошо прятаться! – Эхо голоса Кристины разнеслось по комнате, словно по большой арене. И тут Лесли, на последних минутах сознания, увидел, как Хьюго прячется за шторку и становится ею, София превращается в куклу, а Кристина в шкафу становится драповым пальто с синей окантовкой.

Лесли растерял картинку, все растворялось, превращаясь в убегающие лоскутки, но альбинос так хотел сохранить хоть что-то! Он завопил, ухватился за пол, словно после катания на карусели, но пол стал проваливаться, и парень угодил вновь на первый этаж, основательно приложившись головой. Ой!

– Это дети отцовских друзей.

Настоящий Робин вылез из-под лестницы, и уже направлялся к собрату по эксперименту.

– Где я? – спросил у него Лесли.

– Я так понял, это наши воспоминания, правда, странные какие-то. Дай руку!

Уизерс подал Бауэрману руку, и смог подняться на ноги. Голова болит…

– Что будем делать? – Лесли держался за голову, по руке текла кровь.

– Пошли выйдем, мне никогда не нравился этот дом отдыха. Жили там с тетей Джойс, дядей Питом, и их детьми: Кристиной, Софи и Хьюго, когда мне было лет семь-восемь. Тогда еще гости были: тетя Грейс с Мэри, и еще полно других… Я помню, как Мэри мне дала по уху, я потом ей надрал зад, напугав в подвале, – рассказывал школьник.

– Стой!

Лесли напрягся. Он увидел, что ждет их в будущем: парк развлечений. В этом мире его предвидение работало точно так же, как в привычной реальности. Робин схватил его крепче за руку.

– Ничего себе синяк! – воскликнул наконец Бауэрман, аккуратно подняв ближе к глазам руку альбиноса, не запачканную кровью из головы. – Это кто тебе поставил?

– Ай! Не хватай! – Робин тут же отпустил. – Это те, кто меня тащил в ванну. Смотри! Там, впереди!

Они уже вышли из особняка, и увидели почти эфемерную длань дорожки, ведущую куда-то вперед. Дорожка состояла из прянично-страшных фронтонов, разрубленных в мясо и хаотично прилепленных друг к другу. Юноши пошли по злому дворику, ступили на тропинку. Лесли захотелось нагнуться и рассмотреть ее: между ажурными зазубринами зияли бетонные куски, словно вырванные из стен, а также металлически-мармеладные заводные челюсти, из зубов которых выползали мыльные пузыри. Лесли поднес палец к пузырю, дотронулся до него, и тот лопнул. В нос ударил запах сахарной ваты и марципана. Юноши направились вперед, стараясь не оступиться. Шли они довольно недолго, минут десять. Вокруг, везде, куда только хватало взгляду, были эбеновые сытные тучи, величаво грозящие, и каждая молния извивалась раненым солдатиком. Воздух захватывал, как перед началом ливня, покалывало подушечки пальцев.

– Эй, смотри!

Теперь перед ними стелилась равнина непонятного цвета, связанная с воротцами фронтонной дорожкой. Дорожка стала обрастать комами земли, словно кость – плотью. Направо – поворот, усыпанный острой рубиновой галькой, окруженной редкой жухлой травкой, и черный шахматный лес. Поворот отстраивался стремительно, деревья проявлялись, как на пленке, вата туч гнездилась над ними. Грянул гром голосом злобного старика. Крученые воротца заржавленно зашелестели. Можно сюда… Погодите, а ведь это…

– Робин, мне это снилось! – выпалил Уизерс. – Недавно!

– Это было во сне? Ого! То есть здесь не только то, что мы помним, но и сны! А мне снится такая дичь, ты бы знал, – поделился школьник. – Не хочу встретить одно из существ, которые я видел. Да и тебе они не понравятся, поверь мне.

Они решили не поворачивать, а пройти дальше. Всю дорогу оба глазели по сторонам. Робин все пытался вывести парня на разговор, но тот молчал. Где-то вдалеке, за парком, но чуть влево, была еще одна дорога, идущая, по-видимому, от одного из его выходов. Позади Лесли и Робина и за парком маячили дома старого города, словно вылепленные из муки кондитером или вырезанные из цветного картона: их плоские крыши и квадратные окна, острые шпили, резные карнизы создавали ощущение сказки в декорациях. «Словно в книжке оказался», – промелькнуло в мыслях альбиноса. Бауэрман снял с себя свои роговые очки, протер их уголком своей красно-синей клетчатой рубашки, и рубашки – к его радости – не больничной: одежда была такой, какую они носили в повседневной жизни, ведь, по сути, эти тела были лишь проекциями, тем, как они себя запомнили и перенесли в миры STEM. Лесли был в джинсах (как, кстати, и Робин, но в более светлых), черной футболке в тонкую белую полоску и ярко-синем кардигане. Ох, давно юноши не ощущали себя в привычной для них одежде! Лесли с удовольствием ощупал себя, застегнул деревянную пуговицу на кардигане, и поправил штаны. Они подходили к парку.

– Знаешь, а я даже рад, что выгляжу как обычно: достала эта концлагерная форма, – признался школьник. Лесли мельком глянул на собеседника, но опять промолчал. В голове Робина промелькнула толика радости, что он попал сюда. Хоть эксперимент, но хотя бы не травматичный и интересный. Лишь бы монстров не встретить, ведь здесь возможно всякое…

Из-за ворот парка доносился гомон и шум, хруст сухариков и шелест платьев, звуки аттракционов. Пахло горячей кукурузой. Парк был открыт, но рядом с входом стояла пузатая касса. Лесли и Робин постучали в окошко, заглянули внутрь, и женщина без лица замахала руками, сказав что-то на незнакомом обоим гостям языке. Пропускают? Юноши прошли без билетов. И вид им открылся занимательный.

Горки петляли, словно гусеницы, деловито размещаясь где-то в середине парка, окруженные другими конструкциями. На горках катались, визжа, люди. Вот вагонетка подползла к самому пику, постояла, вырвав радостное волнение у пассажиров – и тут же обрушилась с грохотом вниз, потом вильнула влево, круто ушла вправо... Уизерс лишь однажды был в подобном месте, на день рождения; тогда Лиза купила ему сахарной ваты, и мальчик от души вымазался в ней. Отец тогда был на работе, да и мать пришла только вечером. Как иногда случалось с конфетами, мисс Уизерс решила сделать сыну подарок – сводить в местный парк развлечений. Лесли тогда носился, как оглашенный, играл во все, что видел, и даже выиграл огромного плюшевого зайца. Это был самый счастливый день его детства. Воспоминания нахлынули и накрыли собою, Уизерс отделился от Бауэрмана и побежал вперед. Его товарищ по эксперименту поплелся к сцене, по обе стороны от которой стояли франтами два фигурных фонаря с огромными желтыми плафонами.

Музыканты были безлики, но играли неплохо, да и одеты были с иголочки. Робин заметил, что костюмчики у них какие-то… изумрудные! Изумрудные костюмы, и еще что-то вроде фиалковых или фиолетовых жилетов – никак не припомнить название. Рядом со сценой танцевало несколько парочек; молодая девушка со светлыми кудряшками заливисто хохотала, пока ее целовал юноша в коричневом пиджаке, они танцевали что-то среднее между вальсом и полной жанровой кашей, веселились: она цокала каблучками, а он притопывал штиблетами. Маленькая девочка в платьице в горошек прыгала, дергая за веревку большой пластиковый грузовик. «А здесь довольно мило», – решил гость. – «Но нужно бы посматривать за Лесли».

Лесли с округлившимися глазами созерцал колесо обозрения. Крашеные кабинки двигались медленно, были заселены не полностью, недалеко бродил смотритель в полосатой форме. Парочка мальчишек сговаривались неподалеку, чтобы попасть на аттракцион без билета, прошмыгнув мимо смотрителя, но Уизерс не понимал, что они говорят. Сорванцы стали красться мимо мужчины, но он вовремя обернулся и ловко схватил одного за воротник. Второй бросил друга и спасся бегством.

– Здесь красиво, правда?

Лесли обернулся. Позади него стоял Левандовский с рожком пломбира.

– Не хочешь прокатиться? – спросил поляк. – Это, кстати, Польша. Страна, из которой я переехал в Америку уже много лет назад.

– У меня нет денег, – пожал плечами парень.

– А здесь не нужно, это мои воспоминания. Иди на колесо.

Альбинос вприпрыжку пробежал через турникет. Колесо как раз остановилось, и можно было садиться новым посетителям. Юркнув в кабинку, можно было закрыть дверцу и наслаждаться видами. Колесо тронулось, и стало поднимать гостей парка. Все выше, и выше… Лесли вглядывался в просторы, разворачивающиеся перед его взором, видел равнину, вокруг которой уже нарос пушистый подлесок, далекий странный дом отдыха, окруженный какими-то многоярусными домами, а с другой стороны строительные леса, свалку и жилой квартал. Внизу Робин подошел к Яну, они разговаривали, Ян размахивал руками.

Со стороны стройки Уизерс заметил движение. Какая-то огромная, высокая фигура маячила там, направляясь к парку. Внезапно раздался отвратительный звук – смесь гудка паровоза и истерического вопля. Господи, что это? Альбинос запаниковал, заметался по кабинке, она угрожающе закачалась, поэтому пришлось лечь на пол и закрыть голову ладонями. Кроме него, никто, вроде бы, не паниковал…

Внизу этот звук тоже был отчетливо слышен, и Робин напрягся.

– Я знаю, кто это, – сообщил школьник Левандовскому. – Я назвал его мультизондом. Сейчас увидишь почему. Но нам надо бы отсюда убираться подальше.

– А Лесли? – побеспокоился поляк.

– Он передвигается не так быстро, поэтому колесо успеет завершить оборот. Я надеюсь, – добавил юноша.

– Он из твоих снов?

– Да, и его лучше не злить…

Послышался топот длинных, тонких ножек. Мерзкое существо семенило к парку. На вид оно оказалось конструкцией из костей и страха: длинные вытянутые кости соединялись подобием сухожилий грязно-серого цвета с черепами, глазницы которых выпукло светились, словно диско-шары, кости «рук» заканчивались зондами, похожими на те, что используют при осмотре внутренностей желудка. Позвоночники и ребра формировали корпус, а семенил объект одиннадцатью скелетными ногами, обтянутыми пупырчатой кожей. «Голова» то и дело выдвигалась из-под тонкой кожистой поверхности, болтаясь на длинной кости. Передвигалось существо ползком, крадучись, подозрительно, то и дело клацая зубами. «Голова» высунулась из ворот, кость повернула ее вправо и влево, а потом сам объект уже забрался на территорию.

– О, господи, и ты правда такое видишь? – Ян был в шоке. – Оно нам, надеюсь, ничего не сделает, если не трогать?

– Он читает мысли и заставляет твою тень отделяться от тела, – пояснил Робин. – Он любит загадки, но не говорит, надо общаться телепатически, а это могу только я. А еще он любит желудочный сок, поэтому лучше не открывать при нем рта. И не думать о том, что ты убиваешь его, ни в коем случае!

Ян поморщился и отпрянул назад. Робин же был и напуган, и восхищен: его существо теперь обрело практически реальные формы! Мультизонд вытянул один из зондов, сканируя им обстановку, стрекоча. Его тело вздымалось, косточки перекатывались в такт «дыханию» (?) Лесли едва успел выскочить из кабинки, и теперь присоединился к ним. Он схватился за Яна, испытывая животный ужас перед существом, последнее же проявило какой-то нездоровый интерес к альбиносу, поскольку направилось прямиком к ним, вытягивая зонд в сторону Лесли. Стрекотание так напугало последнего (что уж говорить о внешности!), что он вцепился в Яна еще сильнее и заплакал. Мультизонд издал урчащий звук, любопытствуя, вытянул главный череп, приблизился почти вплотную к стоящим перед ним людям, и адски сверкнул переливающимися глазищами.

Ян, поддерживая за руку вцепившегося мертвой хваткой в него плачущего Лесли, стал пятиться, обернулся, чуть не наткнулся на забор, и, стараясь держаться спокойно, дал вправо, а Робин прикрыл их собой. Существо слегка опало, немного сжалось, а затем раскинулось, как полотно, состоящее из костей и сухожилий, а три черепа стали вращать блестящими глазами и старчески скрипеть. Бауэрман зажмурился и послал мысль: «Они – мои друзья, не трогай их, отпусти нас». Глаза основного черепа существа стали сияюще-белыми, вместо привычного камнепадающего калейдоскопа оттенков, но потом мультизонд ответил ему совсем не то, что хотелось бы: «Я голоден».

Бауэрман сжался от ужаса, вспоминая, как во сне существо забиралось ему в желудок и пило сок, как его рвало с утра и знобило, и как ругалась мать. Он рванул с места и стал догонять Яна и Лесли. Они выбежали из парка, разочарованный мультизонд направился за ними следом. Робин то и дело оборачивался, но существо передвигалось действительно не особенно быстро. Внезапно в голове Робина промелькнула та самая запретная мысль, и мультизонд бешено заорал, набирая скорость. Черт!

– Бежим, быстрее! – крикнул Робин, и все трое понеслись что есть мочи.

– А от него можно спрятаться? – спросил, задыхаясь от бега, Ян.

– Его глаза видят сквозь стены… так что нет, – разочарованно ответил школьник.

– И что нам в таком случае делать?! – вскричал поляк. Лесли задыхался от бега и от слез, чуть ли не падал.

– Я попробую его остановить, бегите в черный лес! Тьфу, идиотская затея, там явно что-то пострашнее! – оборвал себя Робин, но делать было нечего.

Мультизонд рассвирепел, подбежал, визжа, к Робину, и наставил на него самый толстый и длинный зонд в своем арсенале. Они находились на пустыре, ибо Робин сошел с дорожки; Ян и Лесли убежали к фигурным воротцам и скрылись за ними. Бауэрман знал, как можно успокоить существо: дать ему немного своего желудочного сока. Мультизонд сверкнул глазами и потянулся ко рту своего создателя. Тот открыл рот, зонд скользнул в него. Робин почувствовал, что мучительно не хватает воздуха, а рвотный рефлекс душит его, но существо вцепилось в его плечи и проталкивалось все глубже. Слезы полились, из глаз посыпались искры. Существо возило зондом в его желудке, утоляя жажду, он терпел. Наконец, спустя целую минуту возни, мультизонд покинул его организм, больно оцарапав пищевод, застрекотал и направился куда-то в сторону парка. Робин выдохнул, упал на землю, и от души прокашлялся; его рвало желчью и кровью. Правильно им не дали еды перед экспериментом.

– Выводите, достаточно. – Голос Марсело прозвучал у всех троих в головах. Спустя мгновение Робин, Лесли и Ян растеряли картинку и оказались в зале STEM.

Ян морщился от боли в голове, Робина рвало точно так же, как минуту назад внутри миров изобретения, у него шла носом кровь, а Лесли… Лесли совершенно спокойно лежал в ванне, смотря в потолок. Марсело стал обходить подопытных.

– Номер сорок шесть, неплохо, показатели в норме. Номер восемьдесят гораздо хуже, – осмотрите его. Номер сто пять зря плакал, – улыбнулся Хименес. Врачи подошли к Робину, вытащили из капсулы и стали осматривать, а затем им пришлось вести юношу на дополнительную диагностику: кровь – плохой знак. Яна и Лесли повели в соседнюю комнату к Юкико, которая терпеливо ждала окончания сеанса STEM.

Все это время Рубен был сначала в офисе начальника, а затем отправился в далекий отсек за синтезированными веществами: хотел лично увидеть. Администратор нетерпеливо спрашивал с него последние результаты, и мужчине пришлось пообещать предоставить готовый отчет не позже, чем через два дня. Поход за веществами занял продолжительное время, но химики с удовольствием вручили ему емкости. Затем он отдал их на хранение и вернулся в зал STEM.

– Рубен, твой альбинос не промах: абсолютно спокойно все перенес. Восьмидесятого рвало, сорок шестой практически в отключке, ему нужно восстановить силы, – сообщил ученый коллеге.

– Некогда, Хименес! – обозленно прервал его Рубен. – Босс затребовал отчет не позже среды!

– Разделим обязанности, и все успеем, – обнадежил его бывший преподаватель нейропсихологии.

Викториано с Марсело направились в зал, где обитала Хоффман.

– Отдай Уизерса мне, – приказал Викториано. Японка подчинилась, и продолжила общение с весьма неадекватным поляком.

Хименес и Рубен засели в тихом кабинете по соседству, Лесли заставили сесть напротив.

– Расскажи мне, что ты видел, – обратился к подопытному Викториано. Лесли тут же все рассказал, настолько подробно, насколько хватало скудного словарного запаса. Виденное им существо Рубен позже идентифицировал как тварь Робина, и понял, что таких существ будет еще немало, тем более что другие подопытные в прошлых экспериментах тоже видели различного рода монстров, от которых у них начинались новые кошмары. Он назвал таких существ «жители».

– Нарисуй мне этого монстра, – потребовал Рубен, дав альбиносу листочек и ручку. Тот совершенно спокойно рисовал, пока Хименес переглядывался с бывшим учеником.

Позже, у себя в кабинете, Викториано анализировал рисунок и данные с электроэнцефалограммы. Если мир уже обретает целостность, выстраивается границами, соединяющими отрывочные топосы воспоминаний – значит, работа удалась! Он поделился с Марсело радостью, тот предложил «отметить».

– Меня удивляет больше всего вот что, – произнес Рубен, отпивая виски, – До Уизерса мир был нецелостен, не строился совсем, а стоило мальчишке подключиться – вот тебе и равнина, и лес, и парк, соединенные несколькими дорожками. И никаких разломов!

– Значит, перспективный юноша нам попался, зря ты на него тогда, – отвечал испанец.

– Эта амальгама, что они видели… Очень любопытно, – высказал оценку Рубен, разглядывая набросок альбиноса. – Мне нужна анкета восьмидесятого. Бауэрман, по-моему.

Викториано пошел копаться в папках, а Марсело наблюдал за ним с искренним восхищением: первая удача! Он сегодня по-особенному выглядит: похорошел, глаз блестит, виски пьется, почти ребяческий задор в движениях… Так выглядит ученый, которому удалось продвинуть мысль, прорваться чередой неудач и болезненных неурядиц: per aspera, ad astra.** Может, и сеансы психоанализа с его стороны не нужны? Но ведь бодрость бывает обманчивой. И, к тому же, еще один способ быть как можно более близко.

Рубену удалось откопать досье на Бауэрмана, и действительно, описание одного из кошмарных существ полностью совпадало с рассказом альбиноса. И сны, и воспоминания – теперь общие – облегают друг друга, формируя поле, в котором есть общее время. Поле разбито на границы, ограничивающие друг друга подпространства, подмножества этого множества***. Поле уже не фрагментарно, понемногу обретает вес и плотность. Уизерс ли поспособствовал тому, что опространствливается время и овременяется пространство? А не согласно ли с законами его внутреннего театра? При этом в мире работают привычные законы физики, но населен он проекциями, которые обрели тело. Или подобие тела. Странно еще то, что Уизерс увидел лица знакомых Бауэрмана, а в парке – полнейшая прозопагнозия.**** А что если воздействовать на нижне-затылочную область, височные доли? Хотя игра только начинается, и не стоит требовать с игроков выполнения сверхзадач. Этих результатов вполне достаточно для первого основательного отчета.

– Как думаешь, это Уизерс скрепил пространство? Понимаю, вопрос глупый, но мне не дает покоя то резкое изменение мира STEM, открывшееся благодаря его появлению там, – обратился к Марсело изобретатель. – Он еще сказал, что предчувствовал все, что произойдет. Как тогда на той консультации. Бред какой-то, – выдохнул он.

– Не хочешь поговорить о том случае? Что тебя тогда забеспокоило? – поинтересовался Хименес.

– Да уже не важно. Важно то, что Уизерс мне помог, хотел он того или нет.

Робину пришлось делать гастроскопию, потому что рвота не прекращалась, но никаких нарушений не нашлось. Лесли попросил Марсело поговорить с Хоффман, и та приняла альбиноса.

– Тебе не было страшно? – интересовалась японка.

– Скелет был страшный, с вращающимися глазами, я плакал, – отвечал Уизерс. – Но я хочу туда еще раз.

– Но ты же плакал, – мягко сказала Юкико. – Ты хочешь еще плакать?

– Я вижу картинки, и они меня пугают, – выдавил Лесли. – Но там лучше, чем здесь.

Юкико записывала в блокнот мысли альбиноса. Да, действительно сочетание его заболеваний наложило своеобразный отпечаток на личность. Рубен, видимо, так и не сможет вылечить его. Но у парня есть STEM, которого, по словам Марсело, подопытный боялся как огня, закатив истерику в зале.

Теперь это его дом.

*Мой друг (фр.)

**Через тернии – к звездам (лат.)

***Дурацкая отсылка к булевой алгебре, в которой существует множество всех подмножеств, которое само для себя множеством быть не может.

****Прозопагнозия – это когда человек смотрит на портрет или другого человека, и у изображения или объекта отсутствуют нос, глаза, губы и другие черты, только смазанное поле. Проще говоря, неузнавание лица.

XIV. Двенадцать и двое

Ты – палач своей же воли,

Архитектор своей боли,

Глубже в тело, глубже в разум,

Въестся иней, но не сразу:

Думай, думай, нить крути –

Своих страхов взаперти:

Ведь легко быть слишком слабым,

Отказавшись от пути.

(Sacrothorn – Осколки Ничего)

Научная лихорадка поглотила Рубена. Отчет был готов через день после хорошенького пинка от начальства, и Администратор остался доволен. Праздник был не за горами, но предстояла еще уйма работы по построению мира доминантов, которое шло довольно ровно, без провисаний. Итак:

Айна Кравитц (F20.0), 30 лет.

Аманда Филипс (F20.0), 23 года.

Брендан Беннет (F20.0, 6А02), 33 года.

Гвинет Терли (F20.0), 26 лет.

Лесли Уизерс (F20.2), 25 лет.

Люция Фурман (F20.8), 27 лет.

Пауль Шрайбер (F20.0, 6А02), 29 лет.

Ребекка Эйзенхауэр (F20.0), 34 года.

Робин Бауэрман (F20.0), 16 лет.

Рори Де Хэвилленд (F20.3), 31 год.

Чарли Уоррингтон (F20.0), 38 лет.

Ян Левандовский (F20.0), 45 лет.

Аманду оставили с Люцией, Лесли – с Яном, Робина – с Рори, Ребекку – с Айной, Гвинет – с Чарли, Брендана – с Паулем.

Двенадцать доминантов. Пять женщин и семь мужчин шизоспектра. Но лишь Уизерс выказывал желание путешествовать на самом деле. Почему? Что он там хочет найти – счастливое детство в двадцать пять? Бауэрман оказался практически таким же стойким, как он, и относительно быстро пришел в себя после встречи со своим забористым кошмаром. То же самое можно было сказать о всех остальных. Однако желания посетить STEM еще раз ни школьник, ни другие из «элиты» (как издевательски их называл сам изобретатель) не проявляли, в отличие от альбиноса. «Я там найду», – твердил он. «Что ты там найдешь?» – спрашивал у него Рубен. «Найду», – отвечал Лесли, кивая, как китайский болванчик.

Самые интересные из еще не разобранных после Лесли и Яна синт-мэморитные акции были у Ребекки и Айны, а также у Робина и Рори.

«Номер 80, испытуемый – Бауэрман, Робин. Диагноз – F20.0. Маркер – зубы. Зубы синие, зеленые и золотые, расположены на заводной челюсти. Челюсть скачет, издает звуки швейной машинки и выкрикивает революционные лозунги. Ассоциируется с детскими переживаниями по поводу медицинских процедур. Ассоциация устойчивая.

Номер 26, испытуемый – Де Хэвилленд, Рори. Диагноз – F20.3. Маркер – шарнирная кукла. Кукла живет в цирке, питается нафталином, лежит рядом с винтажным зеркальцем-музыкальной шкатулкой, в которой можно увидеть своих умерших родственников. Ассоциируется с лицами, смотрящими с картин. Ассоциация устойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: зубы становятся витражами в окнах особняка, увешанного картинами, нарисованными так, что глаза всегда смотрят на тебя, когда ты подходишь к картине с любой стороны.

Акция Бета: старик раскрашивает свои зубы во вставной челюсти, выкрикивая лозунги кубинских революционеров.

Акция Гамма: шкатулка начинает выкрикивать лозунги вместо мелодии, родственники, смотрящие из нее, хотят дотянуться до глазных яблок.

Акция Дельта: человеку с разноцветными зубами исследуют желудок на территории цирка, он хочет погладить слона с выжженным над хоботом католическим крестом.

Акция Эпсилон: шкатулку вскрывают, внутри нее поют похабные песни маленькие заводные челюсти.

Акция Дзета: куклу снимают с витрины, кормят нафталином, она устала.

Акция Эта: кукла живет в особняке, она повешена в зале, усеянном картинами и разбросанными вставными челюстями.

Акция Тета: шкатулку и куклу заводят одним и тем же ключом, окрашенном в синий, зеленый и золотой цвета.

Акция Йота: в цирке слону ставят клеймо, он трубит, сбивая с витрины кукол и шкатулку.

Акция Каппа: болезненная кукла смотрит на пустующую витрину, ее нити отрезаны, шкатулка разбита, и ей нужно уходить по сине-зелено-золотой дорожке.

Акция Лямбда: с картины сходит человек, заводит вставную челюсть, и смотрит сквозь ее зубы холодными глазами.

Акция Мю: кукла ослеплена, ее затягивают в картину скелеты синих и зеленых рук.

Акция Ню: рамка картины трескается, умершие родственники перемещаются в шкатулку.

Акция Кси: зубы разъедаются сине-зеленой кислотой, заводная челюсть пустеет и кричит.

Акция Омикрон: цирковой клоун умирает, превращается в шарнирную куклу и застывает в ящике под мелодию из музыкальной шкатулки.

Акция Пи: старинную картину продают, за ней оказывается потайной лаз, ведущий в музей цирка.

Акция Ро: глазами портрета полнится ночь, куклы подвешены под потолком, из шкатулки доносятся лозунги, хозяин дома мертв.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Акция Сигма: зеленая рамка ломается, в портрет забираются слоны под пение католического хора.

Акция Тау: врачи осматривают желудок ребенка, он выкрикивает псалмы, зонд обрывается и становится пульсирующей частью желудка.

Акция Ипсилон: идти на процедуру страшно, ребенок сбегает в цирк, где его убивают.

Акция Фи: из шкатулки доносится пение монахов, кукольник рисует кресты, куклы умирают.

Акция Хи: художник, кукольник и клоун в музее цирка прячутся от быстрой заводной челюсти.

Акция Пси: желудок зашивают на машинке, зонды превращаются в призраков.

Акция Омега: на портрете изображена убивающая швейная машинка, он проклят, портрет выставляют в музее цирка, и все куклы рассыпаются под его воздействием».

Доминанты избирались по принципу равной роли в акциях, реакции на STEM, схожести сигналов мозга и генных аберраций.

«Номер 4, испытуемая – Кравитц, Айна. Диагноз – F20.0. Маркер – кладбищенская оградка. Расположена на еврейском кладбище, привлекает кошек и моль, проржавела, узор напоминает странное кружево. Ассоциируется с приездом дальней родственницы, пыльным зеркалом, и одиноким времяпрепровождением ребенка на втором этаже, в то время, как взрослые беседуют на первом. Ассоциация устойчивая.

Номер 10, испытуемая – Эйзенхауэр, Ребекка. Диагноз – F20.0. Маркер – карандаш. Карандаш имеет вкус пепла, меняет цвета в зависимости от времени суток и того, подавлен ли хозяин, имеет сознание, иногда не слушается владельца. Ассоциируется с большими деревьями и гримасами. Ассоциация устойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: дети на кладбище корчат рожи и рисуют карандашами половые органы на могильных камнях.

Акция Бета: деревья на кладбище впитывают призраков, и их гримасы прослеживаются на листьях и плодах.

Акция Гамма: подавленная дальняя родственница кормит детей на кладбище просроченным шоколадом.

Акция Дельта: кошка на кладбище ловит раскрашенную карандашом моль и пожирает.

Акция Эпсилон: узор на крыльях моли просвечивает ее намерения.

Акция Дзета: затхлый и пыльный второй этаж чужого дома, ребенок от скуки рисует мертвую тетушку, а она является ему через зеркало.

Акция Эта: к зеркалу страшно подходить, на нем высвечиваются разноцветные кресты, нарисованные карандашом, его не протирали со смерти дальней родственницы.

Акция Тета: на кладбище зеркало тихо беседует само с собой, над ним кружат моли, образуя ровные круги, могильные оградки смеются.

Акция Йота: листья высоких деревьев сделаны из стекла, под деревьями могилы, стволы деревьев вросли в оградки.

Акция Каппа: дальняя родственница хочет извести вдову, она гадает на пыльном зеркале, зеркало дребезжит и плачет.

Акция Лямбда: язык ребенка в карандашных разводах, ребенок плачет, поедая конфеты с могилы.

Акция Мю: в комнате второго этажа тихо и одиноко, ребенок сидит с кошкой на коленях, кошка смотрит в пыльное зеркало, и видит недавно умершую хозяйку, бродящую по комнате, половицы скрипят, ребенку страшно.

Акция Ню: скрип половиц будит вдову, в комнате никого нет, дерево стучит ветвями в окно.

Акция Кси: возле дома фамильное кладбище, веселые оградки разукрашены радужными цветами.

Акция Омикрон: снова и снова зеркало разбивается, мотыльки садятся на него, танцуют, и время поворачивается вспять, зеркало снова целое, мотыльки возвращаются на оградку.

Акция Пи: кружевной коврик снимают с зеркала после сорока дней и отдают кошке.

Акция Ро: зеркало размером в целое поле трескается, пыль всасывается в трещину, и из нее вырастают карандаши-деревья.

Акция Сигма: время тянется слишком долго, когда ребенок сидит на втором этаже и боится посмотреть в пыльное зеркало.

Акция Тау: на кладбище много народу, кто-то роняет Тору, мяукает кошка.

Акция Ипсилон: мотыльки кружат над могилой дальней родственницы, хочется убежать.

Акция Фи: кошка умирает, ее хоронят рядом с хозяйкой, ночью призрак женщины возвращается домой, его ведет дух кошки.

Акция Хи: старинное зеркало закрыто платком, мимо него страшно проходить, ранним утром хихикают половицы.

Акция Пси: ребенок ест карандаши, а рисует конфетами.

Акция Омега: с зеркала падает кружевной платок, ничего не происходит».

Шесть долгих месяцев ученые «Мобиуса» исследовали всех подопытных с точки зрения генетики и физиологии, сращивая синт-мэморитные сплавы сначала внешним воздействием, а затем закрепляя электрическими разрядами. В какой-то момент Рубен выбрал главных кандидатов на постоянное (?) пребывание в механизме. Доминанты иногда не сходились диагнозами, но Викториано руководствовался схожестью сигналов мозга, аномалий и аберраций в геноме, была также изучена активность никотиновых рецепторов каждого испытуемого. Измерения были подчинены больше генно-физиологической логике. Почти все (по крайней мере, считающиеся актуальными на годы исследований Викториано) гипотезы шизофрении были набросаны в общую сеть.

Каждый окончательный доминант прошел массу проверок, были исследованы мутации генов C4A из Кембриджа, чрезмерно сокращающая синапсы, CHRNA7 доктора Роберта Фридмена, и SHANK2 Линн ДеЛизи, находящийся на одиннадцатой хромосоме*. Викториано общался с этими знаменитыми исследователями шизофрении по видеосвязи из до сих пор неизвестного ему штата (хотя имелись предположения) – в Денвер, Нью-Йорк и Кембридж. Все разработки американских генетиков были применены к изучению испытуемых, генетики «Мобиуса» сопоставляли их элементы у доминантов на молекулярном уровне. Дополнительные заболевания у многих испытуемых из сети SHANK (например, аутизм у Брендана и Пауля) были маркерами на сплетение их в пару. Аутизм у Уизерса с нервными припадками и сенсорными перегрузками у Яна, которые беспокоили его в молодости, вполне указывали на их общность. У обоих так же была некоторая задержка психического развития, особенно ярко проявившаяся у Уизерса. Бауэрман и Левандовский выпадали по возрасту, но проверки, как «внешние» (на реакцию STEM), так и генетические, и физиологические, привели к выводу: пригодны.

«”Пфайзер?”** Да к черту “Пфайзер”, в “Мобиусе” разработки хоть и секретные, но гораздо более продвинутые, тем более мы не лечить их собираемся, так я понял?» – однажды заговорщически подмигивал Марсело своему бывшему ученику а тот делал выражение лица а-ля «резонно». Так уж выходило, что каждый сеанс STEM Викториано проводил практически под руку с Хименесом; они стояли рядом, обмениваясь заключениями и наблюдениями (чему Марсело радовался; он вообще в этот период ощущал себя максимально счастливым и вдохновленным за все последние двадцать лет), на Уизерса же Рубен почти не глядел, считая его не более чем интересным и нестандартным испытуемым. Разумеется, беседы с ним брал на себя. «Эта штука… кто ее сделал?» – спрашивал Лесли. «Тебя не касается», – отвечал ему бывший доктор, не желающий распространяться бывшим пациентам о деталях. – «Проект стоящий, будь благодарен небесам, Уизерс, что участвуешь».

Доктор Фридмен был специалистом по изучению ЦНС, и сразу же понравился Рубену как собеседник. Они разговаривали по видеосвязи несколько часов, и Роберт пожелал «молодому ученому» успехов. Разумеется, Викториано не раскрывал всех деталей работы, ему нужно было лишь понять, как и почему у исследователя еще в конце девяностых появился интерес к альфа-7-никотиновым рецепторам. «Ацетилхолин? Но вы не думаете, что большую роль в физиологии шизофрении играет дофамин?» – спрашивал Рубен у ученого. Тот отвечал, что когда-то давно понял, что большая часть шизофреников курит без передышки, чтобы заглушить проявления психоза, плюс его эксперимент с «никоретте» подтвердил предположение о роли никотина в паталогических процессах мозга: «Все это было довольно давно, сейчас я занимаюсь другим, да и вообще, две тысячи тринадцатый, есть вещи более перспективные», – смеялся Фридмен. «Но вы сыграли весомую роль в исследованиях», – отвечал Викториано, – «Поэтому с вами лично стоило пообщаться. Я читал о вас, еще будучи студентом с парочкой статей за плечами. Вы – история. И ничто в моих исследованиях лишним не будет». Роберт лишь улыбался и махал руками.

«Я колол аминазин одному буйному пациенту», – признался Викториано в разговоре с Фридменом, – «И ведь помогало. Наверное, нужно было что-то более новое, но мы в “Маяке” придерживаемся проверенных вещей против… злостных пациентов, не желающих блюсти порядок. Галоперидол, например. Или ЭСТ***». «Ну а вообще если помогает – почему нет?» – говорил его собеседник. «Устраивать им Пуэбло или Бриджуотэр****, конечно, такое себе занятие: жалобы полетят… но моя клиника – это и не Честнат-Лодж:***** одной психотерапией ничего не решить» – заметил Викториано.

«Интересный у вас метод, правда, я, наверное, прочитал спустя рукава вашу статью, хотя…» – задумался Фридмен, – «Вроде бы парочку читал. Не хватает физиологических аспектов, я думаю. Ваш анализ больше интуитивен». «Так вот мой эксперимент и направлен на их открытие», – ответил Рубен. – «Я – не генетик, во всей этой чехарде с геномом мало что понимаю, но для составления группы ваша коллега ДеЛизи очень мне помогла. Доминантов я выбрал, в том числе, и в связи с аберрациями в их генах». «Ох, почти не пересекаемся с Линн», – признавался ученый. Рубен, разумеется, не распространялся о сути механизма, но узнал от Фридмена много важного.

«Нельзя ничего упустить» – вот первый принцип исследований Викториано. Но заниматься таким количеством работы в одиночку не представлялось возможным. Хименес делился подробностями собственных исследований о гипофизе и различными аспектами трансформации гормонов в электрические импульсы. Рубен помнил, что хотел воздействовать на префронтальную и энторинальную кору, и выяснил, что импульсы, идущие от ретикулярной сети по периметру всей коры, сходны у партнеров, которых он, собственно, и скрестил, назвав доминантами. Их образы и проекции, являвшиеся информационным содержанием импульсов, перемещались по кольцу нейронов в коре, и чем активнее подопытный реагировал на раздражитель в мире STEM – тем сильнее был импульс на экране. Их измеряли, сравнивали, сопоставляли с анкетами и собственными интерпретациями (последнее проделывал исключительно Рубен; ему же надлежало делать выводы), и стол Рубена был с утра до вечера заполонен бесконечным числом документов, которые, казалось, только пребывали.

– Удивительно, что ты не умер в тридцать пять.

Опять!

– А что, ты был бы рад? – Рубен выпил пятую (?) чашку зеленого чая и скептически поднял бровь. Конец октября, судя по календарю. Интересно, на территории «Маяка» оставили сад, и так ли он красиво увядает сейчас?..

– Рубен, не передергивай, ты отлично знаешь, о чем я. – Марсело сидел рядом, откинувшись в кресле, уже час бездумно перебирая бумажки, и, в целом, ничего не делая. – Помнишь о твоем обещании подумать? Прошло уже…

– Да, до черта времени. Я согласен.

– И первый же вопрос хочу тебе задать: почему ты согласился?

– Потому, что я – идиот, Хименес, – проворчал изобретатель.

– Или потому, что тебе не с кем поговорить вот уже как полгода, – заметил Марсело. – Где хочешь, чтобы проходили наши сессии?

– Да хоть здесь. Сколько времени?

– Давай поужинаем и вернемся сюда, – предложил испанец.

Они спустились в обеденный зал. В конце зала сидели Хонеккер и Кроуфорд, последняя даже не заметила, как Марсело и Рубен вошли.

– Глянь, Викториано с Хименесом явились, – кивнул в другой угол столовой Эрвин. У них все никак не удавалось подловить Рубена на чем-нибудь, чтобы очернить его репутацию. Их подозрение (скорее, надежда), что ждать осталось недолго, полетело в тартарары.

– Ну и хрен с ними, не стоят внимания. Будешь пудинг? – Холли вытерла губы салфеткой.

– Цианида бы туда, да Викториано на завтрак, – цинично усмехнулся австриец.

– Вот сначала ты меня успокаивал, а теперь я тебя, – заметила женщина.

В «эпигонах STEM», как окрестил их небольшой коллектив Викториано, вовсю кипели страсти между Ричмондом и Деборой Гарсиа. Последняя почему-то заменила Юкико в их компании в последний месяц. Японка, должно быть, основательно вымоталась, и предпочитала принимать пищу у себя в номере, едва отлипнув от отчетов. Дебора яростно спорила с Джоном по поводу того, стоит ли интересоваться жизнью за территорией «Мобиуса».

– Я так хочу на игру, «Сент-Луис» явно уделают «Бостон» по очкам, я жажду посмотреть на рожу Тэйлора!****** – кипятился Ричмонд.

– Ой, больно он нужен! – зудила его собеседница, живая, артистичная женщина лет сорока с сухими горячими ладонями и стрижкой-бобом. – У нас проект! Своими руками проектировала важные детали, и не делай вид, что…

– О чем спор? – Марсело и Рубен подсели к собравшимся с полными подносами еды. Дебора вообще не стушевалась и приветливо пожала руки обоим, а Джон будто утих. Он не хотел видеть двух главных ученых рядом в этот день.

– Да все про свой бейсбол! – проворчала Гарсиа. – Рубен, вы смотрите бейсбол?

– Эм… – Викториано сначала даже не нашелся, что ответить. – Нет, я люблю слушать классическую музыку и читать о «Голубом цветке».******* Спорт – это не ко мне.

– Вот видишь, Джон, люди тут о возвышенном думают, – улыбнулась оппоненту инженер, забавно обнажая клычки в брекетах. – А в «Мобиусе» вполне можно послушать Баха или Шуберта… Вы кого любите? – обратилась она к Рубену. Джон облегченно вздохнул: напор Гарсиа и ее любовь поспорить по пустякам иногда порядком надоедали. Теперь можно хоть поесть спокойно.

– Я люблю Листа и Дебюсси, – холодно ответил изобретатель.

– Если честно, я по року, – призналась Гарсиа. – Айрон Мейден, к примеру. Помогает расслабиться.

Рубен обаятельно улыбнулся ей, сказав, что с детства ему прививали любовь к прекрасному, особенно музыке. И иногда эти привычки к эстетизму ему мешали в жизни: «Я чуть было не отверг двух аутичных испытуемых из-за приземленности их фантазий».

– И кто же главный кандидат на роль Ядра? – поинтересовался Ричмонд.

– Думаю, что Уизерс, – поделился мыслями Викториано. – Но ему еще нужно пожить, мне важны именно его интерпретации всего, что находится в мире STEM. Кстати, я давно не видел Хоффман.

– Юкико нездоровится, – сказала Дебора, – Поэтому она почти не выходит из своего номера. Кстати, как там наши планы по поводу праздника?

– Давайте на следующей неделе, – предложил Марсело. – Мы с Рубеном как раз закончим последний отчет, собрав всех доминантов вместе.

– Вы еще их не собирали всех вместе? – удивилась Дебора.

– Как видишь, – ответил Хименес. – Но все впереди. Закинем всех сразу, пусть переживут свои киносъемки. Многие рассказывают, что чувствовали себя героями фантастического фильма во время сеанса. И меня беспокоит Бауэрман…

– Бауэрман, – перебил Рубен, – Населил этот мир своими чудовищами. Самый младший – и самый опасный. Хотя он и спокойно рассказывает о том, что с ними происходит, все равно. Подружились с Уизерсом: самый стабильный, и самый нестабильный. Мне докладывали, что они общаются втроем: Левандовский, Уизерс и Бауэрман. Первое совместное путешествие запомнилось им надолго. На самом деле я их спасаю: какой бы была их жизнь, если бы не STEM? Завели бы больных детишек, или остались девственниками, сели бы на наркотики, чтобы только не чувствовать собственных страданий, жили бы в одиночестве в загаженных квартирах или овощной жизнью в интернатах. Я дарую им новую жизнь. А еще у нас завелась лесби-парочка, и их уже бесполезно разнимать, – подытожил изобретатель.

– Зайлер и Филипс? – уточнил Хименес. – Да, эти двое подружились еще в «Маяке», мне Рубен говорил. Вечно за ручку ходят. Вообще-то это нарушение дисциплины…

– Но это уже не важно, – закончил за испанца его бывший студент. – Зайлер умрет.

– Вы убьете девочку? – Лицо Гарсиа вытянулось, в глазах показались слезы, а с вилки упал лист салата и запачкал стол.

– Иначе их не разлучить, – ответил ей Викториано. – Они друг за друга разорвут кого угодно. Вообще вы знаете, – начал Рубен, – что Ядро необходимо лишить тела: тело только мешает сосредоточить всю энергию на управлении миром STEM. Вообще из Уизерса никакой управленец: он слаб и не может сосредоточиться на чем-либо, однако его душа – это чистый лист, который можно населить чужими проекциями. Его собственная проекция поменяется: чем он станет – неизвестно, но это явно будет что-то интересное. И да, я сам подключусь через какое-то время: попробую себя в роли подопытного, мне кажется, любой ученый должен иметь на это смелость, если у него есть цель...

Рубен говорил и говорил, а Дебора, наслышанная о его характере, все больше жалела о том, что стала сотрудничать. «Он так спокойно говорил о том, что убьет девочку просто чтобы разлучить ее с подругой… Ну да ладно, мало ли, у всех свои причуды… Как бы успокоить себя… Ты тоже работаешь на “Мобиус” и знаешь о том, что не все местные исследования можно назвать человечными, ты уже давно с ними, хватит нервничать! А что, если он прикажет убить и тебя? Но администрация не разрешит: ты ценный сотрудник…»

– Вы меня слышите, мисс Гарсиа?

Инженер очнулась от потока мыслей и кивнула.

После обеда Рубен и Марсело вернулись в кабинет Рубена, последний уселся на диванчик как заправский клиент психоаналитика, и зевнул во весь рот.

– Рубен, есть ли у тебя запрос? – Если уж пародировать Фрейда, то мастерски.

– Нет, Хименес. Я просто устал.

– Твои родители часто требовали от тебя исполнения работы в узкие сроки, требовали быть лучше, когда ты и так сделал отлично?

– Да уж, бывало и такое. Видел бы ты кислое выражение лица матери, когда я рассказывал ей об успехах в школе, – побрезговал изобретатель.

– Мать не поощряла тебя?

– Нет, я должен был прыгать выше головы, чтобы заслужить хотя бы взгляд в свою сторону. Помню как-то принес домой четверку по французскому – так она позвала отца, и они вместе нехотя посмотрели в дневник, отбросили его в сторону, и ушли по своим делам: мать – молиться, отец – в сад, – вспоминал Рубен.

– Тебя в тот момент огорчило их безразличие, или сам факт собственного «неуспеха»? – поинтересовался Марсело.

– Скорее, факт неуспеха. Я слишком глубоко запрятал это ощущение обиды, чтобы признаться себе, что обижен на родителей. Думал, так и должно быть. Возвышенные мысли, музыка, чопорные званые обеды, приемы и книги – это лишь завесь, за которой были холод, мрак и мерзость, и я это понял только в том возрасте, когда решился на свою последнюю волю, – сделал вывод Викториано.

– Ты посчитал, что они достойны кары?

– И Бог им не судья. Я взял на себя роль Бога, решал, кого карать, а кого миловать. И мне было как никогда хорошо.

Марсело подумал, что сейчас-то, в «Мобиусе», его бывший студент точно счастлив не просто так, но решил не высказывать это.

– Они слишком много молились кому-то, кого нет, и я подумал: пусть молятся тому, кого сами породили, – продолжал Викториано. – Я был более реален, чем Иисус из Назарета, чем Бог-Отец, или Святой Дух.

– И в тебе не было даже толики жалости? – спросил Хименес.

– Нет, – был ответ.

– А ты не думал обследоваться сам? – спросил его бывший преподаватель.

– Даже если бы я не рассказал о том, что сделал – меня бы осудили. Мне было бы плевать – но дело с законом я иметь не хочу. Люди… они достойны только того, чтобы участвовать в моем эксперименте, да и то не все. Мне плевать на них, мне нужны результаты. И вообще, что за бред? – повысил голос изобретатель. – Я что, похож на умалишенного, по-твоему? Ты видел Уизерса? Где я, а где он!

– Я не буду ничего утверждать, но я вижу у тебя симптомы асоциальной психопатии. Это просто мои домыслы, не принимай всерьез, – добавил Марсело, видя, как лицо Рубена приняло скептическое выражение с толикой отвращения. – Не злись на меня бога ради.

– Ладно. Мне кажется, что мне просто нужно на свежий воздух.

– Я вспоминаю, как увядали клены напротив моего дома, дул мерзкий холодный ветер, но я бы сейчас все отдал, чтобы оказаться в осеннем Кримсоне, – признался испанец.

– А я бы поехал в Альпы, – размечтался Рубен, потянув плечами. – Покатался бы на лыжах. Мороз приводит в чувства.

– За все годы работы в «Мобиусе» я заметил, что никогда не высыпаюсь в этом чертовом бункере, – сказал Марсело. – Вообще в Испанию бы махнуть, там мои корни, и тепло. Искупаться в море… Кстати, ведь у нас скоро праздник по случаю твоих, между прочим, успехов.

– Не расскажешь мне, что это за тайная ложа у вас?

Марсело принялся рассказывать о правилах их сообщества, и Рубена очень заинтересовал пункт о психоактивных веществах.

– Айяуаска?********

– Кто хочет, не навязываем. Лично я не употребляю. Многие на собраниях едят псилоцибиновые грибы.

– А начальству все равно?

– Он сам тот еще…

– Серьезно?

– Только никому ни слова: это большая тайна, – выразительно посмотрел на Рубена Хименес.

Они говорили часа два с половиной, гораздо дольше, чем должна длиться обычная сессия. Бывший ученик, конечно, мало рассказывал о себе; так получилось, что Марсело раскрыл себя больше, чем его «клиент». У Хименеса постоянно в голове сквозило изумление: как так получается? Он же взял на себя роль аналитика, а не Рубен! Что за?.. Впрочем, не важно: они разговаривают – уже хорошо. И огромного усилия воли стоило испанцу сдержать порыв нежности, который мысли и глаза туманил, наполнял его душу до краев. Черт, они разговаривали

настолько

долго!

Марсело все эти месяцы, каждый день, как только видел своего любимого студента, хотел обнять его, вернуть те моменты, что были между ними. Один раз, всего один… на пару минут сжать обезображенную ожогами руку в своей… нельзя… кружит в их обиталище формализм, не дает развернуть путы разума, отдаться Ид, где свои правила, и вихри подсознания задают тон жестам-кабелям, соединяющим взгляды-молнии, словно изобретение его оживает, и сливаются два сознания… Может быть, попробовать тоже подключиться, чтобы хотя бы там дотянуться до него? Там, где можно все, где правит бал игра и случайность, выдать бы за элемент игры все то, что хочется сделать…

Уизерс как-то рассказывал, что видел необычайно красивое место. Три солнца, одно невероятноцветие шестиугольной формы и объемное, вращающееся, стянутое нитями пульсирующими, что связывают его с двумя другими, лазурным и баклажанного цвета… Цвета неба нельзя передать человеческим языком, оно – купол католика Брендана, похожий на купол храма, и там будто святилище... Белые-белые деревья Чарли, вздымающиеся на километры вверх, белая-белая хрустящая земля, как невеста; место, зараженное четвероякими лучами, переплетенными в заброшенные Робином (любителем математики) схемы каких-то малоизвестных ложных теорем, висящие над деревьями на ниточках и опадающие листьями; словно эльфийской работы замок, созданный сознанием Гвинет Терли, переливающийся всеми цветами ядерных спектров, острые сахарные его шпили пронзают облака; он стоит, как невесомый, на скале, окруженный дивным садом грез. Там наверняка должен быть балкон, с которого можно опрокинуть на себя всю эту красоту, насладившись запахами сакуры Пауля и острым мрамором крестов невинных, детских могил некротической Айны, которые летят в высоту как не самые низкие шпили замка Терли (а шпилей Уизерс насчитал более ста). Шпили расположены были в круговом порядке, слой за слоем, в середине – самый длинный и острый, как портняжная игла. Повсюду звуки птиц, усиленные электронной музыкой и арфами, эхом раздается пение их, словно хоралом раздвинуты небеса, замок окружает гало… Ах если б этот замок заменил

им

дом!

– Грезы не дают спать?

Марсело очнулся, поняв, что рассказал Рубену больше, чем хотел.

– Я сейчас вообще молчал.

– Я вижу, что у тебя в голове.

– Я лишь вспоминал, насколько красивое место организовалось в STEM, – отмахнулся Хименес.

– Замок с острыми шпилями? Да, недурное. Хотел бы там остаться навсегда? Кравитц нам организовала бы отличные похороны. Попросил бы похоронить меня рядом с собой? – Рубен приподнялся, поправил прямоугольные очки, посмотрел исподлобья на своего собеседника, отчего тот почувствовал себя максимально неловко, максимально, насколько это возможно.

– Вообще-то я сегодня психоаналитик, Рубен, – шуточно пригрозил пальцем Марсело, – А у меня такое чувство, что ты занял мое место. Голубой цветок, говоришь? Ну вот и почитай Новалиса, а я пойду к себе. Спасибо за разговор.

Марсело ушел, оставив Рубена в видимом напряжении. Он покачивался в кресле из стороны в сторону, пытаясь понять, чего на самом деле хотел бывший преподаватель от их «сессий». Просто поговорить? Под видом сессии выведать у него секреты? Что же, он их не получит.

А вот поиграть вполне можно.

*Гены-маркеры шизофрении. Это реальные факты и реальные люди – ученые, исследовавшие шизофрению в конце XX-начале XXI века. Все-все данные здесь и далее – из книги «Что-то не так с Гэлвинами» об американской семье с двенадцатью детьми, шестеро из которых страдали шизофренией. Их в свое время изучали почти все ученые США, связанные с психиатрией.

**Крупнейшая фармкомпания в США.

***ЭСТ – электросудорожная терапия.

****Пуэбло – клиника в Колорадо, где в конце XX века весьма жестоко обращались с пациентами. Бриджуотэр – аналогично, но в Массачусетсе.

*****Честнат-Лодж – психиатрическая клиника в Вашингтоне, прием там вела Фрида Фромм-Райхманн, которая пыталась внедрить новшество в психиатрию: психотерапевтическое, более гуманное излечение пациентов, и еще предложила теорию шизофреногенной матери.

******Команды по бейсболу из США, играли в 2013 году. Джон Тэйлор – владелец «Бостон Рэд Сокс».

*******Образ Новалиса, отражающий основную черту немецкого романтизма – томление по возвышенному.

********Галлюциногенный напиток.

XV. Народ, ходящий во тьме

Так называется одна из глав «Недельные главы Невиим» в Торе.

Мы так хотим задержаться в мечтах и во снах

Хоть после них остаётся холодная суть

Но вдруг иначе нельзя? И только в наших руках

Из вечной ночи принести новый путь?

(Павел Пламенев – Шаг в пустоту)

Словно средневековый собор цвета слоновой кости, замок возвышался своими шпилями до самого потолка с выщербинами. Лесли сидел на скамейке возле могилы, усеянной розовыми маргаритками, связанными шелковыми ленточками в букеты. Айна, длинноволосая блондинка с ярко-зелеными кошачьими глазами и кристалликом пирсинга в носу, располагалась рядом, в руках ее был маленький букетик, а на голове – венок из одуванчиков, который она изредка сминала тонкими длинными пальцами. Дул легкий ветер, смешанный со звуками арф и электрическим свистом диковинных птиц. Кравитц, до того, как попала в «Маяк» в невменяемом состоянии, училась на филолога, интересовалась языком цветов, историей древнего мира, культурологией, более всего – похоронными обрядами, и обрядами вообще, работала в главной городской библиотеке. Психозы были затяжными, бредовые идеи – ужасными: Кравитц казалось, что она – Дева Смерти (как она себя называла), несет ужас и счастье покоя, сеет кладбищенский порядок, а вокруг – заблудшие души, которые нужно наставить на пусть истинный. Тишина библиотеки успокаивала молодую женщину, но подозрительность ее и эксцентричные поступки зачастую настораживали коллег. Работали с ней в основном пожилые женщины и женщины за сорок, интересуясь у Айны, почему она до сих пор не замужем, не родила детей, собирается ли что-то делать со своей жизнью, а Айна отвечала им, что блюдет чистоту и учится быть феей.

– Тебе здесь нравится? – спросила молодая женщина, перебирая маргаритки. Она оторвала лепесток и пустила по ветру.

– Очень, – с готовностью признался Уизерс. – Хочу тут жить. Не хочу к докторам.

– Но это же все нереально, – лукаво подмигнула ему Кравитц. – Конечно, я тебя понимаю, но нас все равно отсюда рано или поздно вынут и отправят в наш бокс. Как думаешь, это научный эксперимент по исследованию наших душ? То, как мы воспринимаем миры внутри нас? Может быть, как мы их строим? Они там чего-то измеряют, наверное, как работает наш мозг во время подобного… сна. Похоже на сон, правда?

– Да, похоже, – выдохнул альбинос.

– Эй, о чем разговор? – К ним подошла изумрудновласая Люция, которая не подружилась со своей «парой» по синт-мэморитам – Амандой (последняя все время проводила с Анной в реальности, пока их не разлучили, в мире STEM – с Яном), им буквально было не о чем говорить, но зато безмятежная, словно Аврора, Айна ей понравилась. Люция даже иногда думала, что их в детстве разлучили, а на самом деле у нее не двое, а трое сестер. Правда, девушки выглядели очень по-разному, но носы с горбинкой и еврейское происхождение их сближали. В одной руке у Фурман были четки, в другой – жемчужина.

– Ты нашла что-нибудь по каббале? – обратилась к Фурман Айна. С ее головы чуть не спал веночек, но она успела его поправить, наклонившись к земле.

– О, в замке огромная библиотека! – радостно закивала Люция. – Тора там есть, конечно же, и Талмуд, по каббале пока ищу, а еще там есть Стивен Кинг! Представляешь, на самой удобной полке! Ты читала «Кэрри»?*

– Конечно, читала. Девочку очень жаль, и, в общем-то, все, что произошло, было не по ее вине, – стала размышлять Айна. – Хотя я бы не хотела иметь нежелательные магические способности.

Лесли тяжело вздохнул.

– Лесли, не грусти. – Люция подошла к альбиносу и стала гладить его по макушке. – То, что ты видишь будущее, делает тебя особенным, как и нас – наши способности. Я, например, умею заглядывать людям в душу и видеть, насколько они подлые. Айна, ты чистая, как кухня моей тетушки, а она надраивала ее каждый день с утра до вечера, – хихикнула девушка. Айна улыбнулась и приобняла Лесли, тот дернулся в сторону, но все-таки остался на том же месте. Фурман подсела к ним. – А вас не удивляет, что мы собираемся совсем другими компаниями, нежели в реальности?

– Да нас всех перемешали, правда, переезд был неплохим решением, – заключила Кравитц. – Нас двенадцать, и мы, похоже, элита, или вроде того. И таблетки нам дают, и кровати у нас нормальные. Других, наверное, исследуют в других залах. Вас впечатляет вид этого механизма? Как думаете, для чего он?

– Исследуют наше сознание, – сказала Люция, увлекавшаяся психиатрией. – Наверное, чтобы понять, почему мы болеем. Шизофрения до сих пор плохо изучена, а все мы имеем этот диагноз. Кстати, Аманду с Яном не видели?

– Они хотели в парк, но Ян рассказал ей о чудовище Робина, и парочка как-то передумала. В лесу, наверное, сидят.

– А сам Робин в библиотеке, читает что-то по математике. Умный парень, в школе, должно быть, лучше всех учился, – сказала Фурман.

– Знаешь, мы с тобой как в первых частях Берейшит:** землю отделили от неба, звезды и светила создали…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– И поняли, что это хорошо, – присовокупила Люция, и девушки улыбнулись друг другу. – Создали – и сидим, ничего не делаем на Земле Обетованной. Я давно себя тут богиней ощущаю: это все ведь мы придумали. Все эти вещи – из наших сознаний. И интересно, как работает эта машина… Кстати, ты была в парке?

– Нет, и не хочу: хватило описания той твари, что там обитает. Он вроде не опасный, но мерзкий до ужаса, б-р-р-р, – дернулась Айна. Лесли вспомнил, как они с Робином бегали от мультизонда. Не дай бог тут где-то есть еще подобные существа!

Внезапно реальность будущего снова полетела в лицо альбиносу, он согнулся и закричал. Айна и Люция обеспокоенно затрясли его, но парень качался из стороны в сторону, сжимал руками виски, с головы его слетел веночек, подаренный Айной. Лесли увидел картинку: какое-то жуткое высокое существо поедает женщину, она вопит что есть мочи, в лаборатории начинается пожар, Викториано дает ему кофе и куда-то приглашает, что-то черное над замком, незнакомая психиатрическая больница…

И тут произошло то, что должно было произойти рано или поздно: в лесу послышался шум. Айна и Люция подбежали к забору, окружавшему сад, воздвигнутый на достаточно большой высоте, чтобы чувствовать себя в безопасности, и попытались разглядеть, что происходит внизу. Их рай рано или поздно был бы разрушен. Лесли задыхался от слез на скамейке: он ничего не понимал, и просто хотел, чтобы это все прекратилось. Айна заметила, что у нее дрожат руки, а Люция сняла очки, протерла уставшие глаза, надела вновь, и присмотрелась к южной стороне замка, откуда шла дорога в лес и показывались первые белоснежные стволы деревьев.

Послышался визг Аманды. Девушка неслась по тропинке, за ней поспевал Ян. Люция подхватила под руку Айну, и девушки припустили по мраморной лестнице к выходу, совсем забыв о Лесли, который забился под скамейку, схватился пергаментно-белыми руками за ее ножки, и сжался в комок. Ступеньки закончились, серебристые ворота поддались.

– Эй, что случилось у вас? – крикнула Фурман, когда Филипс и Левандовский подбежали, задыхаясь, к воротам.

– Там… – выдохнула Филипс, держась за бок. – Ян, расскажи им!

– Очередное чудовище Робина, я полагаю, – сказал поляк, поспешно поправляя синюю рубашку-поло и подтягивая джинсы, слегка спустившиеся от быстрого бега: он сильно похудел в последнее время.

– Люция, сбегай к Робину, он нам нужен! Иначе как мы сможем понять свойства этого существа? – предложила Айна. – В замке еще, по-моему, Ребекка и Рори с Гвинет, но я не знаю, на каком этаже! И Лесли надо спрятать, иначе ему совсем худо будет.

– Я с тобой, – сказал мужчина.

Люция кивнула и засеменила по лестнице наверх вместе с Яном, Аманда и Айна остались на входе. Птицы умолкли, странные электроарфы стали словно направленными в иную сторону: звук улетал далеко за пределы леса, на север. С близлежащего куста вспорхнула кружевная птица с крыльями, состоящими из ризоматических ниточек и телом, напоминавшим карнавальную маску, только объемную. Будто бы вырезали лицо – и пришили к нему крылья. Глаза этой птицы находились на корпусе. Она испуганно вскрикнула, крик ее напоминал плач младенца или визг зайчонка. Ветер все еще обдувал девушек, но запахи стали другими: пахло чем-то жженым, словно жженой бумагой.

– Почему он бросил тебя? – спросила Айна.

– Да мне все равно, пусть поможет Люции найти всех и предупредить. Нам надо будет забаррикадироваться, если оно сюда придет. – Аманда стояла в растерянности, и не знала, стоит ли уже бежать: пока опасности не ощущалось определенно, хотя тревога была.

– А как оно выглядит?

– Как хрень какая-то, – буркнула Филипс. – Блин, зачем ты послала Люцию наверх? Надо было всем вместе уже бежать!

– Оно такое быстрое?

Только Айна спросила – и пространство проштормил громкий шелест. Это не был шелест листвы, скорее, некоего биомеханизма, который перемещался по поверхности легко и свободно, словно едва касаясь травы, но при этом шелестя так, будто в него была встроена воздушная подушка, и струи воздуха, направленные от днища вниз, шумно поднимали пепельную пыль с земли. Больше никаких звуков: ни визга, ни рычания, – ничего. Значит, оно не опасно? Тогда почему Аманда сказала, что нужно прятаться?

Все еще было тихо, только шелест, и он даже не становился громче. Может, оно передумало сюда являться? Но нет. Вдалеке, между деревьями, девушки заметили движение, решили больше не раздумывать, и сразу же стали улепетывать по лестнице наверх. В это время в замке Ян нашел Робина, а Люция, спрятав Лесли на седьмом этаже в какой-то шкаф, уже бежала за остальными. Робин сидел за книгами, и сначала не понял, почему такой переполох.

– Тихий, говорите? Полу-призрак? Это Серпинский.***

– Серпинский? Польская фамилия, земляк, наверное, – отозвался Левандовский, попытавшись неловко пошутить.

– Все верно, польский математик, я обожаю читать его труды. Слушай: треугольник Серпинского – это фигура-фрактал, состоит из самоподобных частей, то есть каждая часть выглядит как вся фигура полностью, но каждая часть в два раза меньше предыдущей. У него бесконечный периметр, но конечная площадь...

– Я понял, делать-то с ним что? – оборвал заговорившегося школьника поляк.

– Сожрет и не подумает (если он вообще умеет думать, или делает что-то наподобие этого, я уверен, что делает, чем-то, что намного сложнее, чем человеческий разум). Он же фрактал! Он превращает тебя в бесконечно уменьшающиеся копии тебя самого!

– Как? Что он со мной сделает? – обеспокоенно и нервозно попытался выведать мужчина.

– Он состоит из глаз, которые вписаны в треугольники, и может увидеть тебя, если ты возникнешь у него на пути, но в принципе, если спрятаться… пожалуй, можно спрятаться. Но он наверняка тебя услышит. Ушей у него нет, но мы ведь дышим, а дыхание – это движение, а мы не можем сидеть в засаде вечно… Он умеет ждать.

– Он реагирует на движение? – уточнил Ян.

– Эй, мы здесь! – крикнула Фурман из коридора. За ней стояли Ребекка, Гвинет и Рори. Они втроем были на десятом этаже и пили чай, а Ребекка, которая любила рисовать, писала картину, глядя в окно. – Робин, выкладывай про своего монстра!

– Да я все уже рассказал. Это фигура-фрактал, состоит из по сути бесконечного количества самоподобных треугольников… короче, надо прятаться, оружие против него бесполезно, – выдал Бауэрман.

– А я бы сразилась! – крикнула бойкая Гвинет, бывшая вожатая-герлскаут. – В замке есть винтовки? Я умею стрелять: отец научил. Он охотник…

– Да говорю же вам, это интеллектуальный объект, физически его не одолеть! – Робин встал, но от бессилия упал обратно на свой стул.

– Только ты знаешь, что нам делать, – подал голос Рори. – Ты и веди нас.

– Смотрите: нам надо разделиться. И нет, это не клише из фильма ужасов! – Школьник оборвал на корню попытку Гвинет, любившей ужасы, возразить, когда она подняла руку и открыла было рот. – Он делает только один выбор, если мы будем вместе – он просто выберет того, кто к нему стоит ближе, а если мы будем в разных частях замка – он затруднится с выбором, и, скорее всего, уйдет…

– Скорее всего?! – возмутилась Аманда.

Возле двери послышался знакомый шелест.

– Быстрее, по разным этажам! – скомандовал школьник.

Все послушно разбежались в разные стороны: кто-то проследовал вниз, в подвалы, кто-то – наверх, а Гвинет с ее спортивным прошлым даже почти добежала до крыши. Робин был в смятении: он даже не успел сказать, чем сможет помочь! Безусловно, показываться на глаза Серпинскому было нельзя, но ведь… Парнишка ломал голову, спрятавшись под стол, пока фрактал передвигался по холлу: он что-то забыл из теории множеств, что-то важное! Так, нужно разрушить создание, но каким образом? Иначе он отберет у них замок! Может, создать новый треугольник, словно новое число у Кантора в его диагональном аргументе?..**** Заслышав шуршание совсем рядом с библиотекой, Бауэрман замер, и стал молиться, чтобы фрактал «ушел».

Серпинский действительно передвигался быстро: он будто телепортировался, «переваливаясь» своими треугольниками, словно ложноножками, над землей, заглядывая в залы; он делал «шаг», а потом становился полупрозрачным, чтобы пересобрать себя заново и сделать следующее движение. Он искал своего создателя. Робин когда-то однажды наткнулся в книге на изображение многоглазого ветхозаветного ангела, потом это изображение слилось в его подсознании с фракталом Серпинского, как его стремление быть рациональным столкнулось с невольным интересом к религии и мистике, который он попытался из себя вытряхнуть старательными занятиями математикой – и получился этот гибрид. Мультизонд получился благодаря гораздо более сложному алгоритму, о котором Бауэрман пока не думал.

Фрактал «заглянул» в библиотеку: словно чувствовал, что Робин здесь. Мальчик постарался успокоиться и максимально тихо дышать. Серпинский переместился к книжным полкам справа от стола, под которым притаился школьник, затем переместился чуть назад, потом чуть ли не прильнул к тому самому столу, повисел над ним в воздухе минут пять (в это время Робин был взвинчен максимально), но решил пойти дальше. Пока феномен облетал библиотеку, Робину пришлось изрядно напрячь мозги: можно же… вписать в него новый треугольник, последовательно изменив параметры всех сторон любого из его частей! Но ведь для этого… а что для этого нужно? Он же не картинка на листе бумаги: карандашом не нарисуешь! И двигаться нельзя! «Ладно, лучше сидеть на месте: пусть уходит куда-нибудь в другое место, лишь бы подальше от меня», – решил школьник, и сильнее обхватил руками колени.

Люция находилась на четвертом этаже в первой попавшейся ванной, расписанной и украшенной в стиле барокко, спрятавшись за шторкой, на которой было изображено рождение Венеры. Айна забилась под диван в какой-то гостиной на девятом этаже в самом углу замка, успев добежать по винтовой лестнице к одному из крайних южных шпилей; она – предпоследняя, кто успел занять свое место; девушка чуть не порвала свое цветастое длинное платье, оступившись, когда ставила в ужасной спешке ноги на ступени как попало (на подоле платья образовалась дырка от каблука), но теперь ей стало спокойнее. Последней была Гвинет, которая втиснулась между шкафом и окном на сорок девятом этаже, выдохнула, завязала шнурки на своих любимых белых беговых кроссовках, появлению которых на ее собственной проекции она была несказанно рада (как и бриджам с любимой футболкой с изображением куклы Билли*****). Девушке еще не приходилось подниматься так быстро и так высоко на своих двоих без снаряжения; она занималась альпинизмом, но понимала, что карабины и веревки были бы все равно излишними: монстр и так ее заметит, раз у него глаза по всему корпусу; она ужасно устала. Ребекка была на следующем после библиотеки этаже, зарылась в шкаф с одеждой, возле которого находилась картина Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа», которую она однажды увидела в музее, еще будучи школьницей; это была ее комната, где девушка хранила мольберт и краски. Рори был на десятом этаже (решил вернуться в ту гостиную, где они пили чай), заполз под огромный диван цвета травы. Аманда спустилась в подвал и забралась на какие-то коробки с припасами, а затем спустилась и схоронилась в углу, зажав себя меж трех коробок, обтянутых железными прутами. «Черт, нерационально!» – чертыхалась девушка. – «Меня здесь так легко поймать! Что же, надеюсь, Робин знает, что делает, и мне лучше просто тихо сидеть на одном месте». А Ян был на третьем после библиотеки этаже, в своей комнате, под огромной кроватью с алым балдахином. Они заняли комнаты как попало, какая понравится; им все равно было, где спать, лишь бы проснуться здесь, а не в их камере на двенадцать человек. Конечно, хорошо, что их переселили, но все равно было не легче, поскольку эксперименты над их сознаниями продолжались.

Фрактал стал перемещаться по главной лестнице, свернул влево, увидел свое отражение в гигантском старинном зеркале, но никак не отреагировал на это. В замке было бесчисленное количество комнат, поэтому Серпинскому предстояло много работы, и можно было просто сидеть в засаде бесконечно, пока их не отключат, и все как один молчали и старались не шевелиться, ожидая, когда же закончится их сеанс. Ребекку замучила жажда: она была самой неприспособленной к физической активности из всех подопытных (после Робина, конечно). Серпинский прошелестел мимо ее комнаты, и стало тихо. На столе стоял графин с водой, расписанный экзотическими птицами. Вода! Ребекка приоткрыла дверцу шкафа, убедилась, что никого нет, выскользнула из убежища, и начала жадно пить воду, даже не воспользовавшись стаканом.

Время шло. Никто не знал, где сейчас монстр. Многие (особенно Гвинет) уже считали, что можно выходить, поскольку опасность явно миновала, или находится очень далеко от них. Робин все сидел под столом, у него затекли ноги и спина. Мальчик выглянул из-за укрытия, и увидел, как фрактал сшелестел с главной лестницы и направился к выходу. Неужели они свободны?! Но вряд ли он уйдет обратно в лес так быстро… Бывшая герлскаут увидела в окно, как существо спускается по лестнице по направлению к выходу, выбежала из укрытия, и стала спускаться на нижние этажи. Аманда попыталась забраться на коробку, но это не так-то легко было сделать: руки соскальзывали. Она несколько раз тщетно пыталась подтянуться, затем у нее это вышло, и девушка встала во весь рост, но, едва заслышав какой-то шум сверху, крутанулась назад, запнулась о железный прут, который чуть отошел от дерева, и повалилась на спину; у Филипс словно вышибли дух, она стала открывать рот, как рыба, схватилась руками за грудь. Люция в это время вылезла из ванной, и направлялась, крадучись, к библиотеке, Рори украдкой хлебнул оставшегося чаю из своей чашки, и тоже стал собираться к выходу, Айна вылезала из южного шпиля, тоже заметив, как фрактал вышел из замка…

Лесли свернулся калачиком в шкафу, зарывшись головой в какие-то платья, пахнущие женскими духами, сопел носом. Слезы уже перестали литься из его глаз, но он все еще не понимал, что происходит, и от этого ему было жутко, его трясло и лихорадило. Никакого шелеста он не слышал вообще, его просто схватили и потащили в замок, а затем заперли в шкафу, наказав сидеть и носа не казать. Ну он и сидел. Мысли бежали, словно бешеные скакуны, дробно стучали копытами по его черепной коробке. Он опять увидел какой-то ужас! Ладно хоть нож перестал являться, и двое людей, один из которых просил другого его убить. Но чернота над замком… Успокаивали только белые горы (жаль, в этот раз он их не увидел!) Было душно, и Лесли в один момент решился на то, чтобы приоткрыть дверцу. Последняя скрипнула, альбинос вздрогнул. Тишина. Да, иногда здесь становится очень страшно, хотя в замке несравненно лучше, чем в их отсеке. Так думали все двенадцать подопытных, даже после того, как их перевели в более удобное и, можно сказать, даже более уютное место, стали давать таблетки и лучше кормить. Лесли так похудел, будто вновь оказался у родителей дома, когда Джейсон избивал Лизу ремнем, молотком и кулаками, обливал пивом и ругал на чем свет стоит за пересоленный суп: «Ни ты, ни этот псих не жрут неделю!» – орал Джейсон. Лиза украдкой подсовывала сыну бутерброды, пока Джейсон храпел у телевизора, но сама съедала больше него. В замке, кстати, была такая вкусная еда! Вот бы остаться здесь навсегда!..

Подопытные собрались в библиотеке и держали совет.

– Ты думаешь, он не вернется? – спросил Рори у Робина.

– Не знаю… Ребекка, посмотри в окно в холле!

Молодая женщина быстрым шагом направилась в холл. Остальные были озадачены.

– Сколько мы сидели? – задала вопрос Айна.

– Наверное, час или больше, мне кажется, – ответила Гвинет. – Да, больше. Но я вышла сразу, как увидела, что монстр вышел из замка.

– Да, я тоже, – вставила Кравитц. – Аманда, ты как?

– Нормально, – сказала Филипс. – Отдышалась. Робин, так что нам делать, если он вернется?

– Эй, он застыл на месте! – послышался возглас Эйзенхауэр из холла.

– Где он? – крикнул ей Робин.

– Возле ворот! – ответила ему женщина. – Я сейчас вернусь!

– Нет, стой на стреме! Короче, – начал Бауэрман, когда женщина отозвалась согласием, – Стоит ему снова начать подниматься, как Ребекка подаст сигнал, и мы опять разбежимся.

– Но так не может продолжаться вечно! – возразил Ян. По его лбу стекали капельки пота, синяя рубашка промокла под мышками. – Ждать, пока нас не вытащат? А когда вернут – снова сидеть по углам?

– Блин, я не знаю! – крикнул на поляка Робин. – Какого черта нас кинули сюда, не объяснив, как нам распоряжаться этим миром?!

– Но мы сами его создали, – стала рассуждать Кравитц. – Мы здесь хозяева. Если ты создал этого монстра – то ты сможешь его уничтожить! Вспомни что-нибудь из математики!

– Я пытался, но это нереально! – с досадой произнес Бауэрман. – Мне нужно вписать в его корпус треугольник с другими параметрами, нежели те, из которых он состоит, но я могу это сделать только в двухмерном пространстве, а он – трехмерный! Или даже четырехмерный, сложно сказать: он же движется… Это нереально!

– Давайте пока сидеть тут, а потом покинем замок и будем дальше исследовать, – предложил Ян. – В конце концов, этот мир может вообще быть бесконечным. Тут красиво, но может быть найдем еще более интересное место. Наше дело – выжить… Кстати, где Лесли?

– Лесли! Тьфу ты, черт! – опомнилась Люция. – Сейчас, я за ним!

Испытуемые решили ждать сигнала Ребекки. Люция через какое-то количество времени притащила сопротивлявшегося Лесли: «Ну-ну, успокойся», – напевала Айна, посадив альбиноса себе на колени и поглаживая по голове. – «Все будет хорошо, никто тебя не съест…» «Хотелось бы», – добавляла девушка про себя. Они с Люцией полюбили Уизерса, решили заботиться о нем; парень напоминал им Шмуэля, и каждая хотела быть ему Эли,****** иногда они видели в нем даже Мойшу*******, чуть ли не преклонялись. Ну или хотели хотя бы быть названными сестрами. Лесли рассказал им, что у него «плохие родители», и обе девушки, вздохнув, приголубили парня. «Он как ребенок, невинное дитя», – говорила Кравитц. «Агнец Божий, еще и Пророк», – вторила Фурман. Ян сидел на столе, Робин – за ним, тщетно пытаясь что-то вычитать из книг, что просматривал до переполоха, Айна и Люция на кресле расположились, обнимая альбиноса с двух сторон, Аманда плюхнулась на другое кресло, Рори неуклюже расположился на полу, а Ребекка все стояла на стреме.

Прошло часа два или два с половиной. За это время Терли сбегала в подвал за оружием, и теперь новехонькая сияющая винтовка была у нее в руках. «Для уверенности», – добавила Терли, когда Робин и остальные удивленно воззрились на нее.

– Ребекка! Он все еще завис там? – наконец, не выдержав, крикнул Ян.

– Кажется, да! – ответила ему Эйзенхауэр. – Кажется, ему все равно на нас… Стойте! Он исчез! Мы свободны!

Все обрадовались и решили спуститься в холл, выйти из замка. Фурман взяла Уизерса за левую руку, Айна – за правую, они подняли парня, и повели в холл, остальные пошли с ними.

Но тут произошло то, чего никто не ожидал.

Серпинский возник из ниоткуда прямо в центре холла. Робин и Ян попытались закрыть собой девушек, Гвинет Терли отважно бросилась вперед с ними. «Эй, ты! Только попробуй на нас напасть!» – девушка выставила вперед оружие. Робин хотел оборвать ее, но фрактал вдруг в полной тишине воспарил в воздух, завис, будто принимая какое-то решение. Прошло пять минут.

Ребекка внезапно сорвалась с места и побежала к компании. «Ребекка, нет!» – закричал Бауэрман. «Какая муха ее укусила?!» – гневно произнес он про себя. Ян и Гвинет попытались сделать шаг навстречу, Лесли завопил и сел на пол, но Робин поднял руку, останавливая их, а Айна обхватила Уизерса еще крепче.

Феномен завертелся с бешеной скоростью. Эйзенхауэр стала подниматься в воздух, прорезался ее крик. Она подлетела к фракталу, тот разъехался в разные стороны, став треугольником таких гигантских размеров, что практически вписался в периметр холла замка. Девушка приближалась к его центру, на ее лице был написан такой ужас, словно ее бросили на съедение львам. «Робин! Что он со мной сделает?! Господи, я сейчас умру, сделайте что-нибудь!!!» – рыдала она.

– Ребекка, прости нас, – произнес в полной тишине Бауэрман, и из его глаз брызнули слезы.

Перед глазами у Эйзенхауэр стояла ее мать. Она умоляла девушку бежать, та барахталась, но ничего не могла сделать. «Мама, я не хотела тогда на похоронах у тетушки оскорбить ее память! Мама, я не хотела бить брата, я болела, у меня был психоз! Я не хотела резать вены, ни разу из всех трех попыток, прости меня! Вернее, я хотела, но я не умерла, ты меня спасла! Ты – самое дорогое, что у меня есть! Адам, прости меня, я была плохой сестрой! Брайан, любимый, прости, что изменила тебе, я тварь и сука! Папа, ты в Вайоминге, далеко от нас, у тебя своя семья, живи счастливо! Мама, прости, что оскорбляла тебя, я тебя люблю! Бабушка, родная, ты скучаешь по мне, я уже иду! Господи, прости меня!» – вопила девушка. Фракталу было все равно, но он определенно ждал. Девушка замолчала и оказалась внутри его сетей, он уменьшился в размерах, и стал крутиться вновь. Она снова подняла вой. Все то и дело пытались сделать шаг вперед, но Робин останавливал, словно приказывал смотреть.

Фрактал остановился. Ребекка почувствовала, что ее руки стали болеть. Сначала слабо, но боль все усиливалась. Она поднесла ладони к глазам – и увидела, как ее пальцы стали покрываться волдырями. Ее длинные каштановые волосы взлетели вверх – и зависли в воздухе, больно оттянув кожу головы. Волдыри множились и росли, затем руки начали краснеть. Было больно, девушка плакала, но понимала: то ли еще будет. Она однажды обожглась на кухне, дотронувшись до вскипевшего чайника, и эти ощущения были похожими. Затем девушку вырвало, слезы полились из глаз бесконтрольно. Стали дрожать руки, девушка вновь поднесла их к глазам – они оказались почти обуглены. Захотелось в туалет, по брюкам потекли жидкие каловые массы и моча. Глаза девушки были вытаращены, боль была такой силы, что крик ее не прекращался, переходя в нутряной рев. Стали болеть и опухать ноги, ботинки оказались тесны, и натирали каждый волдырь, что образовывался на ногах Ребекки, вызывая такое жжение, что казалось, будто ее сжигают на костре. Живот, спина, бедра – все стало покрываться волдырями, опухать, краснеть, а затем лопаться и чернеть. Одежда Ребекки быстро пропиталась гноем, кровью и лимфой. Девушка все еще кричала, Айна закрыла рыдающему Лесли глаза рукой, не сдержавшись и заплакав тоже. Менее чувствительная Люция сняла очки, и стала смотреть в пол. «Что стоим и смотрим?! Нравится что ли?! Давайте наверх, ей уже не помочь! БЫСТРО!!!» – завопил Левандовский, но все стояли как вкопанные, онемев от шока. Ребекка же видела разноцветных динозавров, которые разносят в клочья замок, ее глаза стали закатываться, а кожа начала отслаиваться и виснуть; особенно ужасны были руки: они повисли плетьми, гноящиеся черные лоскуты вперемешку с кусочками кровавого мяса отделялись от костей и падали, но потом зависали в воздухе вокруг девушки. Она осипла, затем потеряла голос, и просто беззвучно открывала рот буквой «А». Ее лихорадило, трясло так, что казалось, что ее тело разорвется на несколько частей, изо рта текла слюна, перемешанная с кровью. Волосы рассыпались, зубы стали крошиться, глаза вышли из орбит, и на месте глаз зияли черные отверстия, сверлившие всех смертоносным светом. Внезапно ее тело стало раздирать изнутри, словно во влагалище забралась колючая проволока, и проткнула ей внутренности, слои мышц стали разлепляться, внутренние органы остались без поддержки и начали выпирать и выпадать, и вот ее разорвало на две равные части, затем – на четыре, потом – на шесть… Она давно не чувствовала боли. Голова лопнула, кровавые осколки черепа и частицы мозга танцевали вокруг все множащихся кусочков девушки. От той Ребекки, которую все помнили, уже ничего не осталось: кровавая каша, поющие косточки. Кости и правда издавали странные звуки, когда выползали из своих убежищ и образовывали фигуры, описать которые не мог никто из присутствующих: они танцевали, словно белые голуби, ворковали, дрожали, извивались, молили, терзались, зрели. Лесли перестал плакать, убрал руку Кравитц со своих глаз, и завороженно наблюдал за происходящим. Внезапно, в момент, все частицы, что были в поле фрактала, исчезли, уменьшившись до атомов.

Фрактал застыл на мгновение и схлопнулся, исчезнув. Подопытные еще пару минут стояли как вкопанные, держась друг за друга, но Робин сделал какой-то свой вывод (уверенный или нет – не понятно) о том, что Серпинский исчез навсегда. Все выдохнули.

– Давайте уже выйдем из замка, – сказала Люция.

– У меня есть оружие, можно укокошить монстра, который обитает в парке, – предложила Гвинет. – Робин, его-то можно убить?

– Можно. – Робин был морально вымотан, шмыгал носом. Остальные были не лучше.

Лесли мелко дрожал, молча уставившись в пустоту; Айна пыталась его успокоить, но понимала, что сделала все, что могла; щепетильная девушка стала рассматривать рваный подол платья и думать, что с ним можно сделать. Рори Де Хэвилленд убрал руку с плеча Фурман, та отцепилась от альбиноса и надела очки; Аманда и Ян расцепили объятия, Филипс было немного неловко, что она прижималась ко взрослому мужчине, когда Анна была там, за пределами этого мира. Они и правда полюбили друг друга, и желание быть рядом с Зайлер заряжало Аманду идеей нового бунта.

Восьмерка пересекла холл и оказались на воздухе. Птицы снова пели, арфы снова играли. Так не хотелось покидать это место…

– Куда направимся? – спросила у всех Терли.

– Давайте сходим в город, – подал голос Рори. – Там где-то Брендан, Пауль и Чарли. Нужно объединиться, зря мы разминулись.

– Кстати, почему они не пошли в замок с нами? Ян, ты общался с ними, – дернула поляка за рубашку Аманда.

– Они, скорее всего, сидят в баре и накушиваются, – съерничал поляк. – Вот Чарли говорил мне, что любит выпить. А еще он кололся одно время.

Аманда вспомнила, как Анна переживала свою ломку, и у нее сжалось сердце. Они направлялись в город через лес. Деревья были безмятежно белы, формулы ветвились над ними. Трое подопытных, конечно, отчасти сформировали лес, но решили не ходить туда: Пауль признался, что ему страшно, когда он находится среди деревьев, ведь мало ли кто там меж ними может прятаться. Он панически боялся волков, и, хотя остальные заверяли его, что в этом мире вещи гораздо более причудливы, и волка он уж точно не увидит, Шрайбер энергично замотал головой и направился с Бренданом и Чарли в город. Теперь они шли под куполом, который уже заканчивался, поскольку был амфитеатром, и не распространялся на все небо STEM.

– Выводите их, – внезапно услышали все в своих головах голос Рубена.

Пространство зазмеилось, задрожало, и разлетелось, и они снова оказались в лаборатории.

– Дженни, что с номером сорок? – поинтересовался у ассистентки Марсело, стоящий рядом с Викториано.

– Нет реакции, – ответила ассистентка. – Мозг умер.

– А значит и тело, – протянул испанец. – Мисс Эйзенхауэр больше не может принимать участие в твоем проекте, Рубен. Осталось только догадываться, что с ней там случилось, и почему вдруг она отправилась в мир иной.

Начались беседы с подопытными. Хоффман поправилась, и взяла на себя Филипс, Фурман и Кравитц, Марсело – Де Хэвилленда и Терли, а Рубен стал опрашивать Уизерса, Бауэрмана и Левандовского. Трех других подопытных опрашивал иной специалист. Уизерс как обычно был спокоен, Ян – необычайно встревожен, Робин – неожиданно сильно апатичен и закрыт. «Ты винишь себя в ее смерти?» – спрашивал у школьника изобретатель, но тот просто смотрел в пол.

Всех отправили в отсек, и Рубен с Марсело и Юкико пили в кабинете чай.

– Говоришь, Фурман спокойна? – уточнил Рубен.

– Да, у нее самая слабая эмпатия из всех девушек, – делилась японка. – Но вообще она немного встревожена. Она увидела крайне абсурдную сцену смерти, вызванную математическим объектом… Его создал Робин. Как он себя вел?

– Парень винит себя в смерти Ребекки, – сказал изобретатель. – Он пережил травму, и теперь будет максимально защищать остальных, хотя они и не будут нуждаться в этом: все – взрослые люди. Хименес, как поживают твои клиенты?

– Гвинет очень зла и воинственна (правда, она всегда была не робкого десятка, но тут ее прямо трясет от гнева), но я не понимаю, на кого направлена эмоция, Рори тяжело, он апатичен, – поведал Марсело, прихлебывая чай. – Не представляю, что бы чувствовал я, если бы увидел такое, – поднял глаза в потолок испанец. – Но это однозначно было бы любопытно.

– Я на тебя плохо влияю, – посмеивался Рубен. Юкико опустила взгляд и чуть сильнее схватилась за свою чашку.

Их сессии проходили всегда одинаково: Марсело начинал, а Рубен заканчивал, и в итоге «клиентом» неизменно оказывался бывший преподаватель. Хименес в конце сессий мягко направлял Рубена, говоря о том, что каждый терапевт нуждается в собственном терапевте, чтобы не выгореть, но Викториано заверял его, что со всем справляется сам. «Тогда я еще раз интересуюсь: почему ты согласился, отрицая нужду в помощи?» – пытался добиться внятного ответа Хименес. «Иногда хочется поговорить с умным человеком среди этого сброда, тем более с учителем», – отвечал изобретатель. Эго Марсело, разумеется, было поглажено, сердце – согрето. Но он неизменно вытеснял свои желания, которые, прямо по Фрейду, являлись испанцу в эротических снах. Он пытался рефлексировать, как ученый, даже достал «Толкование сновидений», чтобы в свободное время перечитывать, но всякий раз наталкивался на собственное сопротивление. Он тешился проекциями, додумывал за Рубена, и никак не мог прекратить эту сладкую пытку. Иногда Марсело думал, а стоит ли прекращать, если ему нравится такой мазохизм? Но страх проговориться, несмотря на то, что Викториано понимал его мотивы (что донес на первой сессии), был все равно силен. Иногда испанец не понимал, как долго человек способен вытеснять свои желания, сублимировать их, замещать чем-либо, и не разорваться изнутри. Как долго он сможет держаться, быть формальным, не замечать собственного безумия? На эти вопросы у Марсело не было ответов. Пока.

*Моя любимая книга Кинга.

**Первый раздел Торы, где говорится о сотворении мира, грехопадении, первых людях.

***Вацлав Серпинский – это известный математик, работал с проблемами пространства, внес вклад в теорию множеств. Прообразом для монстра послужил его знаменитый треугольник-фрактал.

****Если мы попытаемся создать список всех действительных чисел от 0 до 1, мы можем построить число, которого нет в нашем списке. Мы берем первую цифру после запятой из первого числа, вторую цифру из второго числа и так далее, а затем создаем новое число, изменяя каждую из этих цифр. Это новое число будет отличаться от всех чисел в нашем списке (поскольку оно отличается от каждого из них по крайней мере на один десятичный знак), показывая, что наша попытка перечислить все эти числа обречена на провал. Робин хотел бы создать треугольник с иной площадью, объемом и т.д., и ментально вписать его в Серпинского, чтобы разрушить закономерности его функционирования, которые являются следствием его строения. Да, блин, я и теорией множеств увлекаюсь, точнее, увлекалась одно время)))

*****Кукла Джона Крамера из серии фильмов «Пила», которую я обожаю (и серию, и куклу).

******Шмуэль и Эли – персонажи из Торы.

*******Мойша – это Моисей, но более иудейский вариант таки Мойша, решила раз уж держу марку – напишу «Мойша». Сама не еврейка, просто персонажи такие, да и вообще, любимый философ – Эдмунд Гуссерль – еврей, любимый поэт – Пауль Целан – тоже еврей. Вай нот?))))

XVI. Союз спасения

Случайное слияние ваших жизней породило очень мощный союз. Куда мощнее, чем вы себе представляете.

(Харуки Мураками. Тысяча невестьсот восемьдесят четыре).

Кроуфорды жили мирно, правда, Майкл, бывало, повышал голос на жену, но неизменно получал за это подзатыльники от дочери. Их отношения с Холли, наверное, можно было назвать равноправными. Дайана радовала родителей своими смекалкой и упорством, Майкл часто говорил жене: «Дочурка нас с тобой уделает, Холли». Дети всегда являются надеждой родителей, их путеводной звездой, но, если родители достаточно осознают свой долг, они понимают, что во всем полагаться на следующее поколение и чрезмерно завышать планку ребенку – все равно, что толочь воду в ступе. Однако девочка была трудолюбива и амбициозна сама по себе, на таких качествах ни Холли, ни Майкл, не настаивали при ее воспитании. Главное – чтобы дочка была счастлива.

Майкл сидел в машине, собираясь поехать на встречу с Маршем и еще примерно двадцатью пострадавшими, которых те нашли. Эти люди тоже не смирились со смертью близких; в числе новых знакомых Кроуфорда был муж Рут Салливан – Адам, который ненавидел ее босса, считал Викториано психопатом, которого нужно посадить, перед этим отобрав диплом, были несколько родственников пациентов, а также семьи еще троих докторов, и та самая пациентка – общая знакомая Викториано и Марша. Был конец лета, Дайана готовилась к школе с полудня, а ехать нужно было уже сейчас, ибо встреча была в коворкинге в центре города в два часа дня. Поиски были долгими, упорными, вымотали их обоих, но Майкл был несказанно рад тому, что им с Грегори удалось найти такое количество человек, не имея практически никаких исходных данных. Они с Грегори не стали друзьями, знакомые и союзники – этого вполне хватало. Майклу казалось, что они с его новым знакомцем совершенно разные по характеру: Грегори – общительный, открытый, а Майкл – замкнутый и сдержанный.

– Папа, привези мороженое! – крикнула из окна второго этажа Дайана.

– Ладно! – ответил ей отец, добавив про себя: «Все равно в город еду».

Была теплая, но нежаркая суббота, солнце пряталось за облаками, выпуская скупые лучи, окрашивающие пригород Кримсона в пастельные тона. Нужно было еще забрать Марша, который немного приболел, и не хотел садиться за руль: «Когда едешь – чихать нельзя», – сказал Марш в телефонной беседе утром. Помощники в их с Маршем деле явно требовались; Кроуфорд подумывал нанять частного детектива вскладчину с психиатром. Да, в таком деле не обойтись без профессионала, не контактирующего с полицией. Если полицейские засунули свои языки в задницы – значит, дело явно нечисто, и беспокоиться следовало бы.

Наконец, Майкл захлопнул дверь, завел автомобиль, тронулся с места и стал сдавать назад, чтобы выехать со своего участка. Он направился в северный пригород Кримсона, и молился, чтобы не попасть в пробку. Машин было не то чтобы слишком много, но порядочно; все едут отдыхать, или в центр за покупками. Да, надо заехать за мороженым… И рыбой на ужин. Майкл добрался до центра города и зашел в молл. Дайана любит фисташковое, нужно искать его… И дораду. Народу в супермаркете была прорва, очереди – километровые. Как бы не опоздать… Еще Марш ждет…

Наконец, Майкл покинул молл; на часах было 13:10. До Марша он добрался без приключений, помимо созерцаемых им пары совершенно тупых аварий, которые произошли на мосту. Кто их вообще учил ездить? Он вообще ни разу в аварию не попадал!

Дом Марша Майкл увидел впервые. Одноэтажное бежево-коричневое строение в стиле модерн, небольшой садик, почтовый ящик, словно в дань какой-то старинной традиции. Майкл позвонил Грегори, тот засобирался к выходу и открыл своему собрату по несчастью ворота. Как только нотариус вышел из машины, огромная лохматая черная собака подбежала к нему с задорным лаем и дала себя потрепать по уху. Грегори вышел в приподнятом расположении духа и с улыбкой.

– Добрый день, Майкл! Стив не напугал? – спросил психиатр, усаживаясь в машину.

– Да нет, классный пес, – ответил Кроуфорд. – Мы успеваем? В два часа же?

– Да, все верно, коворкинг недалеко от делового квартала, в художественной галерее на третьей авеню, если что, – напомнил Марш.

– Помню. Как жена?

– Кэрри на седьмом месяце, мучается токсикозом. У меня взрослый сын, мы с ним почти не общаемся, – стал рассказывать психиатр, пока они ехали до галереи. – А теперь – близнецы! Мальчик и девочка! Боже, как приятно снова почувствовать себя молодым отцом! Старая коляска Джордана пришла в негодность, купили новую, двойную. Оборудовали в старой комнате сына детскую для Мэри и Мэттью. Жене помогаю, но она такая отличница с детства, что постоянно говорит мне: «Грегори, я сама».

– Дайана у меня такая же. Но сначала изволит поныть, что у нее не выходит…

– Главное, что она у тебя упорная и ответственная, смышленая девочка. А маджонг развивает интеллект. Сам ее обучал? – Грегори поправил пиджак и подтянул галстук, а потом немного опустил свое окно.

– Да, а меня однокурсник еще во времена студенчества. Когда лекция обещала быть скучной – садились на задние ряды и играли вдоволь.

– Да, приятные воспоминания. Университет – лучшее время, – улыбнулся Грегори. – А Рубена было не оттащить от книжек, и до сих пор не оттащишь. На лекциях сидел, вытянувшись в струнку, ручка так и бегала по бумаге. По крайней мере, я знал это, пока виделся с ним. Где он сейчас – большой вопрос. Тебе позвонила Мариэтта?

– Да, но она сказала, что немного опоздает: только недавно приехала из Нового Орлеана и еще не до конца разобрала вещи. Каталась к родственникам на похороны собственного отца, – пояснил нотариус.

– Да, человек смертен, и нам всегда нужно это помнить. Memento mori, как говорится.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

За разговором они и не заметили, как подъехали к художественной галерее. Выйдя из машины, Грегори прихватил с собой портфель. У двери ждала компания примерно из пятнадцати человек.

– О, это они! – воодушевленно глянул на Кроуфорда психиатр. Мужчины направились к ожидающим.

– Это вы – мистеr’ Маr’ш и мистеr’ Кr’оуфоr’д? – прокартавила кудрявая брюнетка лет сорока, стоящая ближе всего к ним и дальше всего от входа.

– Да, это мы, – ответил Марш, и пошел жать руки всем мужчинам, и словесно приветствовать женщин.

Они скопом поднялись на третий этаж в комнату, где была изрисованная маркерная доска, куча столов, мягкие цветные кресла, торшеры, ковер персикового цвета, пушистый, как шерсть домашней кошки, картины и книжные полки. Кроуфорд принялся стирать с доски, гости – рассаживаться, а Марш – шутить. Наконец, все заняли свои места, и Майкл решил толкнуть речь.

– Всем еще раз добрый день, уважаемые гости! – начал он, встав рядом с доской, взяв маркер и вертя его в пальцах от волнения. – Мы собрались здесь не просто так: я и мистер Марш искали вас несколько месяцев, не имея почти никаких зацепок, и, наконец, нашли. Жаль, что далеко не всех: некоторые ругались на нас нецензурной бранью, ведь мы тревожим боль в их сердцах, говорили, что смирились с гибелью родных, что «Кримсон-пост» не лжет, а мы – просто параноики, которым нужно смириться точно так же, как им самим. Но вы явились на встречу потому, что не верите в смерть близких. Сами посудите: неизвестная инфекция появляется в один день непонятно откуда, косит всех, кто был в больнице, и никто не успевает спастись! Бред! К тому же, главный врач – доктор Викториано, уж не мог не обеспечить себе защиту, а умереть на пике карьеры – абсурд! Мистер Марш – близкий друг мистера Викториано, он хорошо знает этого господина, и не верит ни новостям в интернете, ни газетам. Почетный гражданин Кримсон-сити умирает в своей же больнице, и при этом не ведется расследование! Да, я неделями просиживал в полицейском участке, и никто даже не пошевелил пальцем для меня. Они задавали дежурные вопросы, не брали трубку, однажды хотели даже оштрафовать за хулиганство, а начальник вел себя так, будто что-то скрывает. Я не особенно знаю человеческую психологию, но мистер Марш – психиатр, он определил по описанному мной поведению начальника полиции, что он недоговаривает. Я вижу в этой истории слишком много несостыковок и темных мест, и наша с вами задача – выяснить, что случилось тогда, двадцатого мая. Если полиция не желает нам помогать – проведем собственное расследование, как это часто бывает в детективных сериалах. Почему нет? Я также хочу, чтобы мы создали союз, и поклялись помогать друг другу во всем. Нужна именно клятва. Давайте листочек, соберем подписи…

– Сэр, нам сначала нужен план, – высказалась сестра одного из бывших пациентов. – План, по которому мы будем действовать…

– А это уже второе. Грегори, дай листочек!

Марш покопался в своем портфеле и достал лист бумаги и ручку. Некоторые из присутствующих помялись, но все-таки написали свои фамилии, имена, и поставили подписи под надписью: «Мы найдем близких во что бы то ни стало!» Пока все подписывались, в коворкинг влетела очень странная женщина в шали и длинной, будто рваной черно-серой дизайнерской юбке; в ее длинные спутанные волосы рыжеватого оттенка были вплетены бантики, деревянные и металлические колечки, заколки-невидимки, на шее болталось с десяток ожерелий, свитер кирпичного цвета был больше, чем нужно, раза в два, а на ногах – какие-то эльфийские зеленые ботинки.

– Мариэтта! Привет, заходи к нам! – крикнул женщине Грегори. Мариэтта была той самой общей знакомой Рубена и Марша – пациенткой «Маяка», которая успела выйти из клиники до того, как свершилось то, что свершилось. Знакомы они были потому, что шизофрения Мариэтты была настолько сложносочиненной, что пришлось собрать консилиум, а Рубен не мог не позвать на него бывшего однокурсника, с которым поддерживал связь, насколько это было возможно с его характером. Потом они стали вести переписку, ибо Мариэтта оказалась безумно интересной авангардной художницей, а искусство Марш любил. Женщина протиснулась через турникет и подбежала к Грегори.

– Прости, я опоздала, – извинилась она. – Что вы тут делаете?

– Собираем подписи. И ты подпишись, – ответил ей психиатр. – Формируем союз спасения.

Мариэтта встала в очередь, выудив откуда-то из сумочки ручку со смешным помпоном. Уже подписавшийся Адам Салливан подошел к Грегори и Кроуфорду.

– Как насчет нанять частного детектива? – предложил он. – Что мы можем такой небольшой компанией?

– Давайте скинемся все вместе, – выдвинул встречное предложение Кроуфорд. – Частные детективы – дело недешевое, тем более, что столько заказчиков, и такое громкое дело, которое замяли явно не просто так. Я уверен, что Викториано замешан в этом!

Когда все подписались и расселись вновь (Мариэтта устроилась на ковре, хотя рядом был стул), Майкл обнародовал свое предложение. Он был рад, что Салливан подошел с тем же предложением сам: значит, в союзе будут лад и взаимная поддержка.

– А по сколько? – неуверенно спросил один из гостей – очень небогатый сын старика, который давным-давно лежал в «Маяке».

– Нужно узнать у самого детектива, там уж и скинемся. Кто сколько может. Создадим что-то вроде фонда, общего для всех, – сказал Грегори.

– У меня есть знакомый, который знает одного такого, – подал голос солидный джентльмен лет пятидесяти – брат одного из психиатров «Маяка», – И, в принципе, он может дать телефон.

– О, отлично, Джордж! – воскликнул Грегори. – Вы нам очень помогли!

– А были уже версии какие-то? Ну о том, куда все подевались? – спросила одна из пришедших – подруга Рут.

– Они куда-то уехали – это точно, – стал развивать версии нотариус. – Возможно, в другой штат, или в другую страну. Их не могли убить тогда, и остается верить, что они живы сейчас. Мне кажется, что Викториано куда-то отправили – вроде командировки, но, опять же, зачем ему все пациенты?

– Может, это какой-то лагерь на свежем воздухе? Путешествие в качестве терапии? Хотя это так странно…

– Да зачем? Неужели вокруг «Маяка» нет лесного массива? Там же и так свежо! К тому же, он бы всем сообщил!

– И верно…

– Может, Викториано продал клинику и уехал в другой штат, где денег больше? Но, с другой стороны, зачем придумывать историю про инфекцию? Просто вместо него был бы другой главврач. В другой клинике разве не найдутся пациенты? Зачем забирать старых?

– А в какой штат? И чем там лучше?

– У нас один из самых крупных и богатых штатов в США, на кой черт менять?

– Может, женился?

– Не уверен, что ему дадут пациентов? Хотя почему, он же такой весь из себя профи, да и в любом штате найдутся психически больные люди…

– Может, пациенты чересчур интересные? Решил, что им поможет смена обстановки?

– Засекреченные научные эксперименты.

Все внезапно обернулись на Мариэтту, которая всю дискуссию сидела молча в своем углу.

– Что? – тут же синхронно вопросили Марш и Кроуфорд.

– Я чувствую, что мистер Викториано – непростой человек, – начала женщина, сминая свою юбку длинными пальцами. – Он – ученый, а ученые часто жаждут изобрести что-то великое. Я думаю, что он увез всех пациентов, чтобы ставить на них эксперименты. Мне кажется, он что-то изобретает. Грегори, ты же хорошо его знаешь!

Грегори стоял ошарашенный: черт! А почему нет?! Хотя…

– Это слишком фантастический сценарий, Мариэтта, – ответил женщине психиатр, стараясь, скорее, переубедить себя, а не ее. – Тем более эксперименты на людях запрещены во всем мире.

– А если это какая-то секретная организация? Типа как в фильмах…

– Вот именно, что в фильмах, Мариэтта, – осадил ее Кроуфорд. – Вам фантастику меньше надо смотреть.

– А вы знаете, самые странные предположения часто подтверждаются, – внезапно выступил в защиту версии Мариэтты Адам. – Рут очень любила детективы, мы смотрели с ней вместе, и часто самая абсурдная версия была правдивой. Сами посудите: он был рад в последние дни, что вы общались?

– Да, он так радовался, что нашел деньги! – рассеянно проговорил Грегори.

– А он говорил, где именно их нашел? – с напором спросила Мариэтта.

– Не говорил, – вздохнул Марш. Эта безумная версия слишком безумна!

– А что, если ему дала деньги некая секретная организация… – начала она, но тут ее перебил сын старика:

– Это чушь! Секретные организации! Еще скажите, что Викториано им понадобился, чтобы с его помощью захватить мир! Тьфу! Давайте мыслить логически!

Все стали гудеть и спорить меж собою. Майкл словно завис: главврач забрал пациентов с собой, чтобы испытывать на них что-то, например, лекарства, увез их куда-то далеко, на полигон…

– Грегори, почему ему отказали в предоставлении гранта? – спросил он у психиатра. Тот почесал бороду.

– Сказали, что исследования Рубена бесчеловечны.

– Он собирался что-то испытывать на людях? – с нажимом спросил нотариус.

– Я бы не хотел… Ладно, собирался, – выдал тайну друга Грегори. – У него была идея создать машину, которая объединяет сознания людей в единый мир, он показывал мне чертежи…

– Ну вот, так все и было! – Кроуфорд напряженно стучал пальцами по столу. Все затихли и вслушивались в их разговор. – Он взял пациентов, потом врачей, чтобы они помогали ему…

– Моя Рут на такое не способна! – вспылил Адам. – Это же бред какой-то! Она – врач, а врачи давали клятву…

– Я уверена, Викториано плевать на клятву! – гневно сказала подруга Салливан. – Рут мне рассказывала, какой он! По головам пойдет, если что!

– Давайте все успокоимся, – начал психиатр. – Да, версия абсурдная, но нам нужно проверить все версии, как считаете? Наш будущий помощник-детектив, я уверен, понимает, что перебрать нужно все, что только возможно. Фильмы фильмами, но вы же понимаете, что сюжет даже самого фантастического, казалось бы, фильма очень часто основан на реальных событиях.

– Вы же психиатр! Что вы несете?! Вы что, сами…

– Если мы будем отметать какую-то из версий – мы запросто можем ошибиться. Чем больше версий, тем лучше, я считаю, – спокойно ответил на грубость старого джентльмена Грегори. – Нужно рассматривать все факты. Вот смотрите: Рубен звонил мне радостный, когда нашел деньги, но не сказал, где именно он их нашел. Это раз. Потом, не странно ли, что он, как раз перед тем, как исчезнуть, позволил родителям одной из пациенток передать ей мыльные пузыри? Это не в его духе! Мать Аманды (так, кажется, звали пациентку) сегодня не смогла приехать, но она на связи, и рассказывала мне об этом. И еще. Почему он вдруг взял вашего сына, Вивиан, в клинику, хотя ему всего шестнадцать, а «Маяк» рассчитан на совершеннолетних? Значит, ему нужно было больше пациентов. Он явно вел себя странно в последние дни перед исчезновением. Адам! Рут рассказывала что-то необычное перед тем, как пропасть?

– Вроде бы, ничего… Хотя нет: Викториано выдал ей премию, хотя она работала как обычно! Подкупить хотел? – предположил Салливан.

– Робина взяли потому, что у него очень необычные кошмары, – пояснила Вивиан. – Я очень просила доктора Викториано вылечить моего сына.

– Он отказывался сначала?

– Нет, он согласился почти сразу же! – осенило Вивиан. – Святая Мария, что он там делает с моим сыном?!

– Так вот, я не договорил, – перебил горемычную Вивиан Марш. – Адам сказал, что Рубен повысил жалование Рут, хотя, вроде как, все было как обычно. Чтобы что? Чтобы она согласилась участвовать в его проекте? Почему бы и не…

– А давно у него в задумках этот, как вы выr’ажаетесь, пr’оект? – перебила кудрявая брюнетка – жена одного из врачей.

– Довольно давно, он делал свои чертежи еще когда только начал свой путь, как говорится, на взрослом научном уровне, – пустился психиатр в воспоминания. – Правда, у него было мало знаний по физике, да и инженерного знания не было совсем. Он общался с группой физиков, которые помогли ему, в том числе, создать «Призрак обнимающей воли» – силовое поле вокруг клиники. Возможно, он взаимодействовал с ними еще задолго до того, как стал клиницистом «Маяка», и уж точно задолго до того, как вышел на должность главного врача. В университете я не всегда мог проследить, что он делал, возможно, что он читал технические книги уже тогда. Но Рубен обладал поразительной обучаемостью, так что вполне мог создавать чертежи в свободное время.

– А идея? Когда он начал расписывать ее вам? – спросила Мариэтта.

– Идея… Хм… – помялся Марш. – А разве это имеет значение?

– Имеет, – ответила женщина, поправив свою ведьмовскую юбку. – Если мы хотим понять, что в голове у ученого, мы должны обратиться к его замыслам, мечтам, если хотите. Ну, я так думаю. Расскажете?

– Хорошо, – согласился Грегори. – Я бы сказал, что он грезил своей машиной еще с университета – вот тут точно. Вернее, не машиной, а желанием совершить подобный переворот в науке. Он говорил мне: «Марш, я думаю, что людям недостает синтеза, интеграции. Раз психика расщеплена – ее нужно интегрировать, и это нужно не только больным, но и нормальным людям. Представляешь, целый мир будет един? Все люди будут обмениваться мыслями мгновенно? Телепортировать друг другу воспоминания и переживания? Это же прорыв! Человек, только объединившись со всеми остальными, способен понять, что он такое есть, ведь если он будет рефлексировать в одиночестве – он может сойти с ума, ведь рефлексия бесконечна, и может увести его в бездну самосознания, которая закольцует его в парадоксе собственного единства-множественности. А единое сознание для всех – это ли не чудо? Это мир поверх мира! Надстройка!» Я ему говорил: «Рубен, разве это возможно? И как это поможет людям? Ты – врач, в первую очередь». А он отвечал: «Не важно, главное – сначала создать единый мир. Мы знаем, что никто не способен понять другого, когда общается обычным, человеческим образом, то есть вербально или жестами, ведь чужая душа – это всегда тайна. А если общаться невербально? Если общаться без посредников? Без посредства голоса? Ведь мысль нельзя передать в чистом виде никогда, она всегда наткнется на несовершенство языка. А если без языка? Сразу же, вот раз – и все? Тогда врачам легче будет понять пациентов, если уж ты настаиваешь на врачебном применении и помощи людям».

– То есть, его мечта была – создать «матрицу?» – живо откликнулась Мариэтта.

– Ну, почти, – улыбнулся психиатр, наконец усевшись за стол, ибо его ноги устали. – Он хотел, чтобы люди обменивались переживаниями без посредника, чтобы люди понимали друг друга без посредства культурных пластов, что мешают, скажем, представителю одного религиозного течения понять представителя другого. Они оба увидят, если угодно, ангела, дополненного образами и того, и другого человека, и им откроется синтетическая истина.

– Ого, как интересно! – воскликнула художница. – Но удастся ли ему провернуть такое? И тут явно будет не до медицинской этики. Я почти уверена, что он забрал пациентов «Маяка» с собой на испытательный полигон.

– Это что получается, что мой Робин – подопытный кролик? – возмутилась Вивиан.

– А Боб пr’ислуживает ему? – обидчиво програссировала кудрявая брюнетка. – Он на такое не способен, он бы стал сопr’отивляться! Адам, вы тоже считаете, что ваша жена не способна на подобные поступки?

– А если он угрожал? – предположила Мариэтта.

– Вполне в его стиле, – вздохнул Адам.

– Давайте разрабатывать план, в конце концов!

Один из активных гостей сел за стол, все остальные следом за ним поднялись с кресел и уселись кругом, Кроуфорд взял листок бумаги у Марша и разместил так, чтобы все видели, что там будет изображено. Но с чего начать?

– Давайте сначала опросим свидетелей, – предложила одна из тех, кто был родственниками пациентов, невысокая курносая девушка лет двадцати пяти. – В детективах ведь обычно так?

– Почему мы вообще сейчас делаем работу за частного детектива? Это же его работа! – удивленно проговорил Джордж. – Я обещал дать телефон…

– А вдруг он не поможет нам? – растерянно вопросила девушка.

– Почему это?

– Если это какая-то влиятельная секретная организация, мы вряд ли доберемся до нее при помощи любого детектива, – рассудила Мариэтта. – Нам нужно взяться за это дело самим: ездить по соседним штатам, опрашивать людей, видели ли они доктора Викториано или кого-либо еще из тех, кто сопровождал его в тот день. Да, работа долгая и сложная, – добавила она, увидев, как у некоторых гостей округлились от изумления глаза, – Но мы ведь можем напасть на след, почему нет?

– Поддерживаю! У нас отобрали любимых, – с дрожью в голосе начал мистер Салливан, – Мы в ловушке собственных страхов, сомнений и горя. Нас никто не поймет, кроме нас самих, ни один частный детектив. Я хочу взять на себя поиск еще хотя бы десятка причастных к нашей беде, я перелопачу справочники… Кто хочет поехать со мной в Висконсин? Кто-то хочет в Айову смотаться? Миссури? Мы же не так далеко, до Висконсина, к примеру, всего-то часа четыре езды, может, пять! До Айовы и того меньше! У меня есть машина, которую мы с Рут водили по очереди, могу взять кого-нибудь, у кого нет машины… У вас у всех небось есть транспорт?

– Мне нельзя водить… – печально произнесла Мариэтта.

– Я возьму вас с собой в Айову! – неожиданно предложил женщине Кроуфорд. – Грегори, ты поедешь с нами?

– Поеду, почему нет? – согласился Марш. – У меня есть машина, но в компании веселее.

– У меня нет машины, – сказала одна из гостей. – Но я бы с радостью, Адам, смоталась в Висконсин, у меня там живет сестра с детьми, заодно и навещу.

– Но подождите, мы еще окрестности Кримсона не исследовали! – вмешался тот самый грузный джентльмен лет пятидесяти. – Кто желает?

– Вообще давайте лучше мы сначала с Майклом и Мариэттой поездим по окрестностям Кримсона, – внезапно поменял решение психиатр. – А в Айову пусть едет кто-то другой. Кто хочет?

– Вообще я могу попросить машину у отца, – сказала курносая девушка. – Правда, я никогда не была в Айове, и не знаю, как туда ехать, но есть же навигатор! Возьму своего парня с собой, пусть поддерживает на пути: в конце концов, моя мама лечилась в «Маяке», и я не могу сидеть сложа руки. Она сильная, она выживет, но мне хочется успеть до того, как начнется непоправимое: говорите, этот доктор ставит эксперименты на людях?..

– Адам, я с тобой, – предложила подруга Рут. – Все равно мы ищем человека, который дорог нам обоим.

– Хорошо, давай, – согласился мистер Салливан. – Мы должны найти Рут.

– У меня есть мысль, – начал Майкл. – Я думаю, что этот частный детектив если и не займется нашим делом, но хоть сможет подсказать, как действовать. Кататься по штатам можно бесконечно. А вдруг Викториано вообще увез всех в Европу? Нужно более конкретно подходить к плану. Понятно, что надо с чего-то начать, любое расследование с чего-то начинается. Джордж, обязательно на следующем собрании дайте нам номер этого детектива.

Джордж поклялся, что все найдет, остальные тяжеловесно притихли. Задумчивость окружила всех, как плотное облако тумана, каждый строил в уме предполагаемый маршрут своего путешествия за дорогим сердцу человеком. Девушка, чья мать лечилась в «Маяке», особенно страдала эти месяцы: без матери было худо. Эмма носила пушистые рыжие волосы, яркий цвет которых выдавал ее напористый характер; дочь же, Хизер, была нерешительной и застенчивой, но все же так любила мать, что не могла не отозваться на звонок Грегори, который ее и нашел.

Адам Салливан сокрушался, что среди его новых знакомых не было юристов или полицейских; так бы они быстрее сделали дело. Конечно, Кроуфорд был нотариусом, но вряд ли обладал навыками расследования, зная при этом американскую правовую систему. Странно, что у Майкла не было знакомых полицейских, а в участке его «отшивали», видимо, организация, с которой как бы сотрудничает Викториано, по теории Мариэтты, действительно была могущественной, и не допустила бы разоблачения. По крайней мере, не так просто и не так быстро.

Подруга Рут, которую звали Эбигейл, пыталась заглянуть в голову женщине-психиатру, понять ее мотив, почему она согласилась участвовать в этом странном проекте, если верить не менее странным теориям Мариэтты. Рут не особенно интересовалась наукой, скорее, она была просто хорошим врачом, мастером своего дела, и не собиралась прыгать выше головы. И ладно бы эти исследования были в медицинском университете или научных центрах Кримсон-сити, но ведь она почему-то взяла и уехала, ничего никому не сказав! Это совершенно не в ее стиле!

Француженка-брюнетка Женевьева, жена Боба, вертела в руках свою шляпку с лентой и пыталась понять, почему ее муж ничего не сообщил о таком важном событии. И даже за неделю до того, как исчезнуть, он ей ничего не сказал! А ведь главврач давно думал, наверное, о своем проекте, раз Марш так подробно описывал его планы еще со времен учебы в медицинском университете.

У Вивиан тряслись руки: ее сын – подопытный! Почему они, собственно, поверили в эту бредовую теорию от этой сумасбродной женщины так быстро? Почему самая идиотская теория кажется самой реальной и так ощутимо бьет по материнскому сердцу? Вивиан любила себя жалеть, и теперь на нее накатывал очередной приступ жалости, ей хотелось плакать. Ребенок и так страдает, Викториано пообещал сделать все возможное – а теперь он измывается над ее мальчиком! Нельзя допустить, чтобы этот изверг сделал что-то с ее сыном!

– Грегори, а у Рубена были любимчики среди врачей или пациентов? – спросила Мариэтта у Марша спустя какое-то время.

– Я не знаю насчет любимчиков, но двумя врачами он точно был очень доволен. Кажется, женой Майкла – Холли, и еще каким-то немцем (фамилия точно немецкая), я забыл, как его зовут, надо вспоминать, – почесывая лысину, ответил психиатр. – А что, это важно?

– Их родственники могут рассказать о Рубене больше, особенно о его поведении в последние недели перед исчезновением, – рассудила художница, усевшись поудобнее на стуле. – Они же общались с ним каждый день и много, так? Раз они были приближенными. А потом рассказывали близким о своем рабочем дне. А кто не жалуется на начальство семейным?

– Да, она права, – сказала Эбигейл. – Мистер Марш, постарайтесь вспомнить имя врача, его родственники нам нужны!

Психиатр пообещал вспомнить, и все снова замолчали, каждый думал о своем.

– Хонеккер! Эрвин Хонеккер! – неожиданно осенило Кроуфорда, он прищелкнул пальцами. – Холли же с ним общалась временами, он был на Дне рождения Викториано в том году! Мы устроили сюрприз тогда! Тьфу, я идиот! Адам, Рут тоже должна была о нем упоминать.

– Да, кажется, – припоминал мистер Салливан. – Немец Хонеккер. Если бы он не был приближенным – Викториано был бы очень недоволен его присутствием на торжестве. Я удивлен, что вы сразу не нашли его номер.

– Вы вспоминали этот день? – поинтересовалась Мариэтта у Адама и Майкла. – Как Рубен ведет себя, если счастлив? И вообще, он был рад тому, что ему устроили праздник?

– Сложно сказать, – стал вспоминать Майкл. – Я сам обратился к тому дню, когда пытался провести собственное расследование, еще до знакомства с мистером Маршем. Вообще был еще случай: годовщина открытия клиники, февраль. Тогда мы были в ресторане, Викториано в этот раз пригласил нас сам. Он непредсказуем: то нравятся ему праздники, то нет… Так вот, мы сидели за столиком, и обычно сдержанного Викториано понесло: он рассказывал о том, как глупы его пациенты, и как бы ему хотелось сделать их полезными для медицины в целом. Думаете, он еще тогда планировал?

– Меня тогда не было, я не помню, – сказал Адам. – Да и в День рождения Викториано я не присутствовал. Я вообще видел его только мельком, когда встречал жену с работы. Рут тогда нездоровилось, и она не взяла машину, я подвозил ее от «Маяка» до нашего дома. Он тогда выходил из клиники, одет с иголочки, заметил некоторую напыщенность в его облике. Я не следил за ним, но, вроде как, машину он водит. У него "Мерседес". Кто знает, где он живет?

– Я был возле его дома, и там нашел письмо Грегори, который попросил у новых хозяев отдать ему некоторые вещи, – стал вспоминать нотариус.

– А можно взглянуть на письмо? – спросил Джордж.

– А зачем? Я просил у новых хозяев дома забрать пару вещиц, которые, как я думаю, Рубен захотел бы сохранить, к тому же отдать его внушительную библиотеку университету – вот и все, – заметил психиатр. – Как нам это поможет?

– Пропало шестьдесят человек, еще и пациенты! Невозможно, чтобы кто-нибудь их не увидел! – вмешалась Эбигейл. – Предлагаю начать поездки по штатам, пока осень не наступила, тогда у нас будет меньше времени. Адам, что думаешь?

– Давайте остальные разобьются на группы и будут исследовать, – предложил Салливан. – Кто где может, и кто как может. Мы с Эбигейл едем в Висконсин, вы – в Айову…

– Но что мы будем искать? – спросила Хизер.

– Такое количество человек нужно было посадить в большие автобусы, – подала голос Мариэтта. – Целая процессия из автобусов. Не забывайте, там еще пациенты, не только персонал. Такое просто нельзя не заметить. Я уверена, что нам улыбнется удача!

Поговорив еще немного о деталях поездки, разношерстный Союз спасения перекрестно обменялся телефонами и разошелся по своим делам. Марш и Кроуфорд ехали в северный пригород Кримсона на улицу Линкольна.

– Ну, ты доволен результатами сегодняшней беседы? – спросил Марш у нотариуса. Тот почесал нос и включил поворотник.

– Думаю, мы продвинулись, – заметил он. – Нужно идти маленькими шажками, авось Мариэтта будет права. Главное – чтобы ее теория не привела к тому, что мы обнаружим Холли мертвой. А Вивиан будет безутешна, если ее сын тоже окажется в могиле, замученный Викториано.

– Слушай, я не думаю, что Рубен будет мучить своих пациентов. Он – ученый, а не мясник. Но какие-то неприемлемые вещи могут быть, я его знаю. Но чтобы пытки? Зачем ему это? Он – умный, рациональный человек.

Майкл довез Марша и сердечно с ним попрощался. Добравшись до дома, он обнаружил, что мороженое, которое он купил Дайане, растаяло. «Что же, надеюсь, наша операция по спасению любимых будет удачнее. Холли, ты, главное, не умирай».

XVII. Реминисценция

Реминисценция –

это психическое состояние, испытываемое перед эпилептическим припадком, когда человеку галлюцинаторно является смутное, отрывочное воспоминание, например, о музыке, которую он слышал когда-то давно или совсем недавно. Это нечто, напоминающее видение, человека будто «осеняет». Подробно изучал английский невролог Хьюлингс Джексон, который называл реминисценцию или «сновидное состояние» удвоением сознания. Использую и в качестве метафоры, и в качестве реального симптома.

Хаос, бред, а мокрые волосы спутались,

Мой неспокойный блеклый сон так и тянет вниз.

Кто-то смотрит в бездну, а в кого-то она.

И кто-то весь в огне, но не сгорит дотла.

Где-то счастье есть, и кто-то сходит с ума,

И продолжает жить там, куда пришла чума.

Можно только проснувшись прервать падение.

Но не приходит рассвет как спасение.

(Dee_Waste – Падение)

Юкико все пыталась объяснить Татьяне, что их отношения с «этим мужчиной» не являются истинной БДСМ-практикой. Те, кто в Теме, и являются доминантами, всегда заботятся о безопасности своих подопечных-сабмиссивов, а ему было, в общем-то, все равно на Татьяну и ее здоровье. «Даже если у вас есть такие склонности, вам нельзя пренебрегать собственным здоровьем, он отвечает за вашу жизнь, хоть вы ему и подчиняетесь беспрекословно». Татьяна плакала и кивала, понимая, что на самом деле ей нужно избавиться от мышления жертвы. Получала ли она удовольствие на самом деле от всего, что проделывал с ней Рубен? Или были установки, которые мешали ей понять, что то, что происходит, является нездоровым? Кто привил ей подобное поведение, где она насмотрелась на это, с кого брала пример? Порно? Подруга юности, которую вечно морально истязал и психологически насиловал парень, а она не уходила от него? Они шептались, делились секретами, и подружка рассказывала, что и хотела бы уйти, но «как без мужчины в мире проживешь? Самой нужно зарабатывать, горбатиться за копейки». Татьяна тогда соглашалась с ней, обнимала и поглаживала по волосам, говоря: «Все наладится, тебе нужно просто быть более терпеливой, чуткой к его потребностям». Теперь же бывшая медсестра «Маяка», занятая в области фармакологии в «Мобиусе», так не думала. Очень, очень тяжело выйти из положения жертвы, начать относиться к себе бережнее, и японка учила ее этому еще не так долго, но уже получала, в общем-то, неплохие результаты. Оставалось что-то делать со страстью Татьяны к Викториано (Хоффман догадывалась, что это был он, и по описанию Гуттиэрез поняла, что изобретатель – паталогический нарцисс либо социопат). Она больше склонялась к первому. Но действовать открыто против Рубена она не могла, да пока и не хотела: как начальник он ее вполне устраивал. Занятия с Татьяной она проводила втайне, в свободное от работы время.

Флуоросцитрат и L-аминоадипиновая кислота были введены всем испытуемым из большого блока, и бывшие пациенты «Маяка» стали спокойными и послушными. Рубен пока медлил с введением веществ одиннадцати «избранным», поскольку не знал, как это скажется на мироустройстве STEM. Да и агрессии они не проявляли, сговоров и бунтов с их стороны не было. Викториано пока не знал, что делать с испытуемыми, не подошедшими в ходе эксперимента, но оставлял им жизнь, поскольку еще неясно, сколько они потеряют, помимо умершей Ребекки. Нужны запасные варианты, скажем, Зайлер, которую Рубен решил не убивать. Но назревала проблема: подопытные из большого блока были воинственными бунтовщиками, им пришлось ввести сыворотку, и теперь было совершенно не понятно, как они, если потребуется, будут ощущать себя в мире STEM, и как это все скажется на ходе эксперимента. Поторопились? Но тогда пришлось бы искать иной способ их успокоить, минуя голод или телесные наказания, ведь тогда, опять же, они не смогут строить мир. С другой стороны, «избранные» тоже испытывали стресс, а что их держало на плаву – тоже было неясно. Ясно было одно: пока не стоит торопиться с введением сыворотки испытуемым малого блока. Тем более, что многие уже смирились со своим участием в проекте.

Не за горами был праздник. Рубен иногда бездельничал, чем радовал Хименеса, но все равно не забрасывал концептуализацию всего, что получил в своем, уже полугодовом эксперименте. Он писал:

«Структура мира состоит из взаимосвязанных случайностей как символов, выражающих личность каждого испытуемого. STEM действительно является игровым механизмом, который собирает и пересобирает каждого из участников эксперимента».

«Странтомы оказались тем, что сформировало наиболее общие черты мира: солнце и другие светила, религиозные символы, образы смерти. Странно, что участники еще не встречались со своими маркерами, и не встраивали их в мир. Маркеры должны были организовать мир, но мир наполнен другими фантазиями, и нужно понять, почему. Скорее всего, потому, что каждый испытуемый – носитель маркера, который определяет его действие, а не структуру того, с чем он взаимодействует. Получается, что действие определяется маркером, а структура – странтомами и образами из снов».

«Испытуемый Бауэрман является самым активным организатором мира с точки зрения его наполненности разумными фантастическими существами, по крайней мере, так это описывают участники эксперимента. С Уизерсом случаются странные припадки, которые никто комментировать не собирается, словно они пытаются хранить какой-то секрет внутри STEM. Нужно выяснить, что происходит с Уизерсом, остальные реагируют очевидным образом».

«Каждый из испытуемых переживает нечто вроде реминисценции, когда наблюдает миры STEM (поэтому особо активна височная доля, помимо лобной), но сенсорной диссоциации у подопытных при этом не возникает. Если реминисценция – значит, они уже где-то это видели, слышали и ощущали, но в мире STEM все, что они ощущали, становится материальным, и они видят виденное, слышат слышанное, формируя круг. У каждого весьма активны лимбическая кора, орбито-фронтальная кора, и в целом лимбическая система, а когнитивный мозг активен не так сильно, то есть напрашивается вывод о том, что мотивация и чувство управляют всеми испытуемыми в мирах STEM».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Каждый испытывает сильный стресс, отражающийся на поведении в реальности, хотя поводов испытывать стресс не так много, если говорить поверхностно, то стресс испытывается будто без очевидной причины. Обработка информации ускорена, ассоциативные поля коры не особенно активны, испытуемые не интерпретируют то, что видят, а проживают так, словно снимаются в фильме о себе самих. Мышление испытуемых не опосредовано внутренними схемами, поскольку эти схемы реализуются в материальных объектах мира, и даются абсолютно конкретно (например, объект «Серпинский»). Деятельность сознания испытуемых упрощается, поэтому их мозг может деградировать (но мы постараемся этого не допустить). Префронтальная кора, однако, активна более всего, то есть напрашивается гипотеза о том, что всю жизнь в мире STEM формирует не когниция, а действие, причем активное действие. Также стоит отметить, что зоны, находящиеся на стыке постцентральных, височных и затылочных областей коры не менее активны, чем в целом лимбическая система и отдельно височные доли, это означает, что испытуемые занимаются активным наглядным синтезом пространства, они зависимы от пространства, созерцать и организовывать пространство – их способ жизни. В пространстве появляется все, что они могут вообразить, а значит, созерцание и воображение есть процесс прямого создания объектов».

«Как происходит пересборка? Испытуемый воображает, а значит создает объект, созерцает его, при этом не нуждаясь во вторичной обработке объекта, ведь он уже создан в его воображении. Объект взаимодействует с испытуемым, в его сознании происходит движение по кругу, от воображения к реальности, и от реальности к воображению, а уже затем к действию, ведь подопытный все равно сначала мыслит, хотя это не необходимо. И всякий раз при взаимодействии с объектом он перестраивает собственное сознание, с ним вместе перестраивая мир, и наоборот. Это есть парадокс STEM: активность когнитивного мозга падает, поскольку испытуемый встречается с объектом воображения в реальности (он ощущает это реальностью), но человек не может не думать, а, поскольку думать в STEM излишне из-за присутствия всего мыслимого и воображаемого как материального, мозг испытуемого перегружается, и подопытный испытывает сильный стресс. Испытуемого буквально разрывает на части желание мыслить и отсутствие необходимости в опосредованном взаимодействии в мире STEM, то есть в мышлении, а уже потом в действии. Можно ли трактовать действие как мышление в мире STEM? Скорее, мышление как действие, оно приобретает новый статус».

«Гипносинтез не помогает собрать испытуемого в реальности, поскольку мы сосредотачиваемся на затылочной доле, а не на височной и лобной. Нужно сменить ориентацию при процедуре».

«STEM представляет собой не только игровой механизм, но и нейросеть, в которой между хранением и обработкой информации разделения нет. Она может генерировать буквально все, что угодно, и даже сами испытуемые не всегда понимают и догадываются, что именно увидят на следующем сеансе. Это также гиперобъект, внутри которого можно прослеживать сложные структурные взаимосвязи. Объект «Серпинский» представляет собой образ STEM в самом STEM: фрактал с бесконечным количеством граней и теоретически понятным, но сложным набором связей. Но ограниченно ли пространство STEM? Пока неясно».

«В STEM мышление и правда становится действием, раз созданное в воображении становится непосредственной реальностью. Но что со временем? Скорее всего, существует общий для всех временной поток, в который каждый вкладывает свои потоки переживаний, и, как и пространство, время организует каждый испытуемый. Но вот в чем парадокс: ощущение времени у испытуемых стирается. Они вкладывают каждый свой поток, но сами времени не ощущают. Де Хэвилленд говорил, что не чувствует времени, Левандовский – что все происходит то ли слишком быстро, то ли слишком медленно, ему не ясна скорость событий. Терли, как самая примитивно мыслящая испытуемая, чувствует, что ей не хватает часов. В замке нет часов, на руках ни у кого нет часов, никто не вообразил, а значит, не создал их. Почему? Действие заменяет течение времени, действие становится тем, что движет всеми событиями мира. А если действие – это мышление, значит, мышление становится временем. Это абсурд, но в мире STEM возможно все».

– Не хочешь сходить в комнату? Там собрались Дебора, Джон, Юкико, еще пара-тройка человек, и, помимо всего прочего, мистер Уоллес хотел бы с тобой пообщаться наедине, – предложил Марсело. – В целом, приятные тебе люди. Небось, портвейна достали, коньяка или виски.

– Почему бы и нет. А что хочет от меня Уоллес? – спросил Рубен, подавив зевок. Они поднялись и вышли из кабинета.

– Не знаю, он не посвятил меня. Ты же у нас избранный, – хмыкнул ученый. Рубен закатил глаза.

– А кто он вообще такой, помимо главного специалиста по НЛП?

– Мистер Уоллес играет большую роль в теневом мире «Мобиуса», он – тайный советник Администратора по вопросам чисток в коллективе, если можно так выразиться.

– Чисток? – Рубен изумленно глянул на Марсело. Они завернули за угол и поздоровались с Татьяной, которая спешила в химическую лабораторию. Та лишь кивнула, и спешно убралась с дороги.

– Кого убрать. Он зорко следит за всеми, кто работает на предприятии, и, если что… Нужно нравиться ему. Но ты уже ему нравишься, он не спустит на тебя собак, я в этом уверен, – ободряюще произнес Хименес.

– А за что еще он отвечает?

– Я думаю, что Теодор – этакий серый кардинал, и управляет всем на самом деле именно он. Помимо всего прочего, он – человек религиозный, иногда даже фанатично. И верит он далеко не в Иисуса Христа и Деву Марию.

– Сатанист что ли? – усмехнулся изобретатель. Хименес серьезно посмотрел ему в лицо.

– Узнаешь.

Они подошли к комнате отдыха, Марсело постучал четыре раза подряд, затем подождал секунду, и отмерил еще три удара. Им открыли дверь. Они договорились стучаться шифром, чтобы не впустить никого лишнего.

– А вот и наши ученые, – пробасил Уоллес, сидящий в центре с бокалом вина. – Рад видеть вас.

– Мы на сегодня еще не закончили работу, но будем несказанно рады с вами посидеть, – слегка подобострастно сказал Хименес. Рубен молча кивнул, и они расположились напротив Теодора. Справа сидела Юкико (рядом с ней – пара коллег-психологов, одна из которых открыла дверь ученым), а с другой стороны – Дебора и Джон.

– Очень хорошо, – с загадочным выражением лица одобрил Уоллес. – Я бы хотел обсудить детали нашего празднества. Наш уважаемый изобретатель еще не знает, как проходят вечеринки, и я бы хотел поведать ему.

– Я весь внимание, – произнес Рубен. Уоллес улыбнулся и продолжил говорить.

– Каждый новичок проходит ритуал посвящения. Не сказал бы, что это приятно, но поверьте, оно того стоит. Нужно вырезать на своей левой руке вот такой знак. – Теодор развернул изображение так, чтобы Викториано его видел. Рубен был слегка в недоумении: символ очень напоминал тот, что Эрнесто однажды показал ему, тот, в который Рубен влюбился и рисовал в блокнотах, за исключением некоторых элементов.

– Я уже видел такой знак, – решил рассказать изобретатель. – Знаю.

– Это еще не все, – степенно перебил его Теодор. – На правой руке нужно вырезать лучезарную дельту.* Кровь нужно собрать и погрузить в чашу, затем выпить. Потом нужно выполнить ряд заданий. Архитектор наблюдает за нами, поэтому необходимы полная честность и беспрекословное подчинение. Также нужно будет кое-что заучить, и произнести, глядя мне в глаза, после выполнения заданий. Тогда вы будете приняты. Я бы сообщил все и вашим коллегам – Хонеккеру и Кроуфорд, но они сегодня очень заняты, пусть подождут. Все религии имеют единое начало, и то, во что верите вы – не так важно. Важно беспрекословно подчиняться мне, затем, получив статус, вы будете полноправным членом нашего братства. Все ясно?

– Вполне, – ответил изобретатель. Он испытывал небольшой дискомфорт, ощущал какое-то странное влияние завораживающего голоса оккультиста.

– Сейчас мы немного пообщаемся и отдохнем, а потом я бы хотел поговорить с вами наедине. – Темнокожий мужчина ненадолго задержал взгляд на Рубене, медленно моргнул и откинулся на подушки дивана, подняв бокал, словно поприветствовал нового члена «братства». Юкико подняла бокал тоже, замешкалась и отпила вина. Дебора сидела со своей бутылкой, которую когда-то Джон принял за коньяк, хотя бутылка была закрытой, и за упаковкой было не понять, что там находится на самом деле. «Видимо, перепил коньяка», – думал Ричмонд.

– Как продвигаются дела? – спросила Гарсиа у Рубена и Марсело. Они и правда встречались достаточно редко, поэтому женщина всякий раз уточняла. Все-таки их работа над проектом подошла к концу, разве что, ремонт (если понадобится).

– Неплохо, Дебора, – моментально отозвался испанец. – Жаль, потеряли одну испытуемую. Мозг умер.

– А что с ней стряслось?

– Она попала в руки к одному из жителей, – рассеянно произнес Викториано. – Но я настаиваю на том, что мы правда не знаем, что произошло, поскольку не видели лично. Смысл STEM в личном отношении мира изобретения к каждому, кто его создает. Ощутить по-настоящему то, что там происходит, можно только погрузившись самому. Но пока рано. Пусть мир станет более устойчив.

– Я тут подумала, – начала Хоффман, – что нужно поработать со стрессом, индивидуально с каждым из одиннадцати испытуемых. Тогда и мир будет устойчивее. Я возьму на себя всех, если хотите, все равно в другие проекты меня пока не приглашают.

– Хорошо, давайте так, – согласились ученые.

– Мне бы особенно не хотелось потерять девушек, они очень интеллигентны, – добавила японка. – Очень вдохновляет общение с Айной Кравитц, хорошо помню Аманду.

Аманда в это время сидела на кровати, вперившись взглядом в стену. Они не виделись с Анной уже больше месяца; сколько именно – Филипс сосчитать не могла, ибо календаря в блоке не было, а время сжевывалось в точке, в которую стягивались дни, похожие один на другой, словно близнецы. Девушка скучала по подруге, боялась за нее; особенно страшно было из-за неопределенности. Что делают с теми, кто остался в большой комнате отсека? Ученые хреновы! Аманда ударила кулаком стену, из глаз брызнули слезы. Девушка также скучала по философским книгам, которые читала на свободе, особенно по Ницше.** Также Филипс, как раз учившаяся на философа до того, как угодить в «Маяк», читала Лакана, Бодрийяра, Бергсона, Сартра и Камю,*** затем решилась взяться за Хайдеггера,**** но не успела: попала в клинику с психозом. Это был поворотный момент в жизни юной сообразительной студентки; она потеряла больше года, пришлось бы восстанавливаться в чужой группе,***** и девушка панически этого боялась. Иногда, сидя взаперти в отсеке, она размышляла о том, что, в принципе, если она останется жива после эксперимента – это будет травматичный и драматичный, но очень интересный опыт; шутка ли: увидеть то, что создает ее воображение, воочию! Она давно поняла, что все эти ученые исследуют их воображение, то, как именно оно создает образы и организует их; они общались об этом с Айной, к которой она испытывала больше симпатии, чем к Люции, и Айна считала почти точно так же. Структуры сознания… Они превратились в маленьких человечков, уменьшенные копии себя, и проникли к самим себе в мозги. Исследовать собственное сознание, проникнув в него! Это ведь невероятно интересно! Прямо как в фантастических фильмах, которые девушка очень любила. Но то, что они увидели в связи со смертью Ребекки, все еще гнездилось перед глазами, стояло противным комом в горле. Начитанные Аманда и Айна обменивались рассказами о книгах, но Анну Айна заменить все-таки не могла.

В тот день, после сеанса и «интервью», как это издевательски именовал Чарли, их отвели в отсек, и там Аманду вырвало, правда она перед этим успела попросить у Кейт тазик. Та кивнула и оповестила об этом санитарку. Девушка чувствовала себя выдохшейся и больной, словно ее лишили последних сил. После смерти Ребекки почему-то стало тоскливо, хотя никто особенно с ней не подружился, каждый завернулся в себя и ожидал собственной кончины, словно кокон каждого был отравлен, а предстоящая метаморфоза сулила вечные страдания в колесе Сансары. Аманда решила разбавить общее уныние рассказами о философских книгах, которые изучала в университете, или смешными случаями, связанными с экзаменами, например, что однажды один студент спрятал шпаргалки в Библию******, но ее никто не слушал, кроме Яна, которому было любопытно прошлое девушки. В «Маяке» они не особенно общались, разве что пересекались в саду, а тут внезапно почувствовали, что двадцатитрехлетняя девушка и сорокашестилетний мужчина могут быть отличными собеседниками. О философии они говорили и в Белом Лесу, тогда, в тот самый сеанс, когда Серпинский убил Ребекку. Фрактал появился неожиданно, но они каким-то чудом успели от него скрыться, вдобавок добежать до остальных и оповестить их о приближающейся опасности. Они ругали Робина на чем свет стоит: какого черта его сознание создало столь ужасных монстров? Но вины мальчика в этом не было, поэтому никаких претензий к нему лично не высказывалось.

Аманда думала, что Робин – не единственный, кто создает кошмары; когда их в следующий раз поместят в STEM, они могут наткнуться в другой части мира на новые создания, уже сотворенные не юным математиком. Филипс боялась, что Чарли – самый неприятный ей субъект из группы – будет срывать зло на «виновниках» трагедий: на Робине ли, или на ком-то еще. В душе она радовалась, что тогда они не успели добраться до города, поскольку их вытащили раньше, ведь Чарли мог взбеситься после рассказа о том, что произошло в замке.

Робин был все еще подавлен; другие пытались донести ему, что мальчик не виноват в случившемся, но тот сидел, уставившись в пустоту, и не шел на контакт. Сначала упреки в сторону самого себя, гнев на самого себя, потом – чернота. Да, он не смог защитить Ребекку, и что если он не сможет защитить кого-то еще, если они снова столкнутся с необъяснимым? Почему, ну почему все так ужасно? Почему именно его создания словно восстали против него? В кошмарах они убивали самого школьника или его родственников самыми изощренными способами, но то – кошмары, здесь же все было слишком реально. Аманда тоже почему-то чувствовала вину, и делила общение с Айной, Яном и Робином на равные части, добавив Бауэрмана, поскольку нужно было ему помочь; Филипс чувствовала что-то, что называла «материнский инстинкт», нечто сходное с тем, что испытывали Айна и Люция в отношении Лесли. И девушке казалось, что однажды она достучится до Бауэрмана, сможет его утешить, хотя это и не было основным ее занятием. Впрочем, какие могут быть занятия взаперти? Это словно тюрьма, где ничего больше не остается, кроме разговоров с теми, кто не всегда приятен. Но Аманде повезло: люди оказались довольно интересными. Она ощущала временами, что уже отвыкла от своих друзей и родных, уже не представляет себе, как бы могла продолжаться ее прошлая жизнь; жизнь разделилась на «до» и «после», и девушка ощущала в себе какие-то изменения, коренные, фундаментальные перемены.

Ян говорил Аманде, что тоже уже отвыкает от прежней жизни, и ему, в общем-то, все равно, что будет дальше, поскольку в прошлом его ничто не держало: он все равно полагал, что будет находиться до смерти в специализированном учреждении, а «Маяк» это будет или «Мобиус» – разница невелика. Отец и мать его умерли, остальная родня осталась в Польше, да и не общался он с ними особенно; в «Маяке» никто мужчину не навещал. «Какая разница, где быть, если все равно всем на тебя плевать, никто о тебе не заботится искренне, а семейные узы давно разорваны?» – говорил поляк. Филипс соглашалась, хотя ее держало в Кримсоне много что, в отличие от Левандовского.

– Все мои братья и сестры остались в Польше. Старший брат женат уже в третий раз, тот, что после меня – в разводе, еще один женат, обе сестры замужем, – рассказывал Левандовский.

– А ты был женат? – спросила его Аманда.

– Был, но мы не сошлись характерами, наверное… Я вел себя как идиот, – поспешил признаться поляк.

– К черту баб! – вмешался Чарли. – Довели меня до алкоголизма!

– Сам виноват был, сто процентов! – злобно крикнула из угла Гвинет. – С нами бережно обращаться надо, или не вступать в отношения вообще! И деньги тратить на общие нужды, а не на выпивку!

Доминанты не любили Уоррингтона, он отталкивал своей грубостью и неотесанностью – единственный не особенно интеллигентный член их «команды». Бывший хоккеист, ныне пьяница и фанатичный игрок в покер, он не любил интеллектуальных бесед. Хотя кто из доминантов в последнее время вообще был в силах их вести в реальности?.. Почему-то в STEM это было так легко! А здесь словно все были озлоблены донельзя друг на друга. Это машина на них так действует?

– И все-таки как думаете, что делают с теми, кто не стал «избранным»? – в очередной раз спросила у всех любознательная Кравитц, измученная скукой. Их не вызывали уже три дня. Даже с половиной.

– Да мы уже гадали двести раз, – печально ответил ей Рори. – Мы не знаем. Я думаю, что на них тоже испытывают какую-нибудь машину. Или лекарства. Мы все должны стать «полезными», раз нас перевезли сюда полгода назад.

– Блин, жалко, что мы их не видим, – вставила Гвинет Терли. – Аманда, ты скучаешь по подружке?

– Не говорите со мной об Анне, прошу вас! Черт! – В отчаянии Аманда резко отвернулась к стене, потом послышались ее тихие всхлипы. Кровать Яна была рядом, он пересел ближе к девушке и попытался погладить ее по голове, но та отбросила его руку.

– Гвинет! Вечно ты не вовремя! – упрекнул бывшую герлскаут поляк. Девушка почувствовала неловкость и замолчала.

– А я скучаю по маме, – неожиданно подал голос Бауэрман. Все обернулись на него: заговорил спустя два дня! – Надеюсь, она меня ищет. Мы с ней играли в шахматы по вечерам, когда я уже приготовил домашнее задание и сидел, не зная, куда себя девать. Моя мама работает в кримсонском театре «Рубин». Драматург. Иногда с отцом по вечерам собирали модельки кораблей. Было здорово.

– Неужели в футбол не играл с соседскими мальчишками? – спросил Чарли, желая немного загладить конфликт нейтральным вопросом.

– Они со мной не дружили, – стал вспоминать Робин. – Говорили, что я странный – и это еще самое мягкое. В школе издевались. Да и к спорту меня не тянуло никогда. Я, кстати, здесь неплохо похудел. Может, если выберемся – Ева обратит на меня внимание… Тем более, что я тут все героически выношу, а если «Мобиус» накроют – на передовицах всех окрестных газет будет мое имя. Как и ваше, ведь мы тут, вроде бы, самые страдающие…

– А вы не думаете, что всех могли убить? – предположила Люция. – Зачем этим ученым остальные, ведь им достаточно нас? Так?

Всхлипы Аманды стали громче. Ян снова попытался успокоить девушку, и та не стала противиться: было все равно, что происходит в комнате, Филипс погрузилась в себя и свои страдания. Ян фыркнул на Люцию, покрутив пальцем у виска, и показав на плачущую девушку, которую он едва ощутимо поглаживал по пушистым черным волосам. Фурман пожала плечами:

– Всякие версии надо рассматривать. Эти люди жестоки, а еще врачами назывались. Может, попробовать что-то сделать с машиной? Или голодовку устроить?

– А смысл? – сказал Ян. – Убьют нас, найдут еще. Люди для Викториано – это материал, куски мяса. Я даже представить себе не мог, когда был в клинике, что все обернется так! Он лечил меня много лет, я доверял ему… Кстати, кто-то видел своих врачей в «Мобиусе?»

– Нас никуда не пускают, как мы увидим? – горько возразил Де Хэвилленд.

Доминанты замолчали. Каждый думал о своем. Неожиданно все это время молчавший Лесли соскочил с постели, подбежал к Аманде, забрался на ее кровать, и обнял девушку. Та от неожиданности чуть не подпрыгнула, но ответила на объятья. Все остальные с изумлением уставились на обнявшихся.

– Лесли, что случилось? – участливо поинтересовалась у альбиноса Филипс.

– Твоя очередь, – выпалил Уизерс.

– Ты о чем? – немного испуганно спросила девушка.

Все напряглись, Ян уже было хотел оттащить альбиноса на его место, но Аманда замахала на него руками. Лесли неожиданно отпрянул, затем сел на колени. Девушка наклонилась к нему, чтобы поднять, но Уизерс протянул руки и положил ей на виски. Девушка внезапно ощутила, что земля уходит из-под ног, а ее глаза стали закатываться, зрачки уходили наверх, обнажались белки. Ее тело пронзила судорога. Аманда затряслась, Лесли стиснул зубы, остальные вскочили с коек и собрались вокруг в недоумении, не зная, что делать.

Комната стала расплываться, и сквозь пелену Аманда увидела своих родителей: отец ведет машину, мать вяжет на переднем сидении, племянник играет в телефоне, зимняя дорога петляет, большой гриф спорхнул с мертвого оленя, в глазах животного отражались деревья, что-то блеснуло за елью…

Видение пропало, как только Уизерс отпустил голову девушки. Та вернулась в свое обычное состояние и недоуменно моргала. Что это было? Ей передаются способности альбиноса?

– Лесли, что это? – спросил Левандовский у альбиноса, который в секунду добежал до своей койки и уже сидел в слезах.

– Я н… не знаю… мне… н… нужно… отдать немного, иначе я ум… умру! – заикаясь, выговорил тот, вытер слезы и икнул.

– Что со мной было? – Аманда терла виски, голова кружилась, к горлу вновь подступил неприятный комок.

– Ты вся тряслась, будто у тебя эпилепсия, – встревоженно сказала Люция, – у тебя закатились глаза, и открылся рот.

Ошарашенная Аманда пребывала в странном обездвиженном состоянии: что это за припадок? Он теперь к каждому будет так подбегать, и вызывать подобное галлюцинаторное помешательство? На психоз было похоже, но голова чересчур сильно болит, обычно такого не было, когда атаковали галлюцинации. То, что она видела, было совсем недавно, год или чуть больше года назад (наверное, чуть больше, ведь вокруг был снег), они ехали с родителями в Канаду, отвозили племянника Стивена домой к тете Донне после зимних каникул, что тот провел у них. Было все как обычно: узкая лесная дорога змеилась меж разлапистых елей, сугробы, словно горбуны, громоздились под деревьями, которые, будто заботливо приголубливая, клали свои лапы на них; мелкие колкие снежинки барабанили в стекло, очищаемое дворниками, которые возили влагу туда-сюда, и было так тихо… Но почему этот день? Хм, а ведь… это был самый спокойный день в ее жизни. Поэтому она вспомнила именно его! Ведь ей так недостает спокойствия!

Лесли видел все, что захватило девушку в момент припадка, словно погрузился в ее сознание, выуживая оттуда прошлое, но был удивлен, что не увидел будущее. Она скоро умрет?..

Рубен и Марсело вели светские беседы с Юкико, Джоном и их коллегами. Викториано намекал испанцу, что у них еще полно работы, чтобы он не заболтался, но тому было все равно: он много выпил, а под действием алкоголя у Хименеса не в меру развязывался язык. Теодор сдержанно смеялся над шутками Ричмонда, Юкико слушала их и громко хохотала при случае, две ее соседки перешептывались о чем-то, а Гарсиа словно зависла, что было на нее не похоже.

– Ну что, я вижу нашим гостям нужно еще работать, – пробасил Уоллес, – но я бы хотел кое-что обсудить с вами, мистер Викториано. Все свободны.

Гости поняли и кое-как, пошатываясь, поднялись со своих кресел. Был уже вечер, нужно было идти в номера и готовиться ко сну. Марсело пожал руку Теодору и Джону, галантно попрощался с дамами и подмигнул Викториано, как бы говоря «все в порядке». Рубен не чувствовал абсолютно никакого волнения перед разговором с оккультистом, но понимал, что беседа будет важной. Он решил для себя, что никаких ритуалов в его жизни не будет, пить кровь он не собирается: это все вздор для слабохарактерных идиотов. Он сообщил об этом Уоллесу, когда все ушли, и Уоллес, неожиданно широко улыбнувшись, сел поближе к изобретателю.

– Мистер Викториано, я уверен, что вы еще не раз будете в тупике, что ваша машина несовершенна, что вокруг вас предатели, а подопытные будут умирать один за другим, – начал Теодор. Викториано напрягся. – Я пока не верю в то, что ваш проект – это лучшее, с чем я сталкивался, да и сама идея создания механизма, организующего из разделенных сознаний общий мир, не нова. Если что-то пойдет не так – «Мобиус» вас уничтожит и присвоит ваше изобретение себе. Но я вижу перспективу в нашем с вами сотрудничестве. Только для нас двоих. Поймите, – продолжил оккультист, когда увидел скептически поднятую бровь Рубена, – Религия – это не пустой звук, она организовывала войны, создавала и разрушала целые государства, даровала людям высшее знание и отбирала жизни у отступников. То, что хочу создать я – воистину спасение для всех на этой грешной земле. Я многое прошел, и уверен в том, что только вера держит жизнь в таком слабом, приземленном и глупом существе, как человек. Даже безумец может излечиться благодаря иконе, которую с собой таскает. Атеизм – не порок, но что наука может без веры? Ученый принимает на веру фундаментальные положения своей науки – аксиомы. Ученый-сциентист борется с предрассудками простого народа с яростью не меньшей, чем ярость религиозного фанатика во времена Инквизиции. Людьми легко управлять, люди – это скот, который нуждается в пастыре. И люди без труда доверяют как священнику, так и ученому, поскольку и тот, и другой обещают спасение и исцеление. Моя идея заключается в том, чтобы мы с вами стали пастырями хотя бы на уровне США.

– О чем вы вообще говорите? Вы точно не выпили лишнего? – не слишком аккуратно выразился Рубен. Но Теодор лишь улыбнулся на эту реплику.

– Если бы вы были чуть наблюдательнее, вы бы увидели, что я почти не пил. Я понимаю, что вы – психиатр, и частенько взгляд ваш замылен всеми теми учебниками, что вы прочли в университете. Но я вижу в вас человека, который выше прописных истин и заучивания параграфов. И не сомневаюсь, что очертя влюбленный в вас Марсело рассказал вам обо мне больше, чем следовало. Я хорошо знаю начальство, знаю, насколько эти люди извращены и капризны, и насколько они параноики, знаю, что ваш проект у них в числе первых, которыми они хотят воспользоваться без учета интересов изобретателя.

– Вы считаете, что я дал им повод отобрать у меня STEM?

– Пока нет. Я лишь хочу донести вам, что они не считают вас избранным или мессией, вы – лишь пешка в их большой игре. Не обманывайте себя, осторожность превыше всего, – подытожил Уоллес.

– Что вы предлагаете? – совершенно сбитый с толку, спросил Рубен.

– Я вижу, что Америка погрязла в разврате, бесчестии и сребролюбии. Люди буквально превратились в низших приматов, которых научили пользоваться деньгами. Социальное неравенство достигло критической отметки. Войны, терроризм, стихийные бедствия, голод, болезни, кризис нравственности – это реалии нашего времени. А если создать для людей рай, погрузив их сознания в ваше изобретение…

– Вы думаете, что, погрузив американцев в STEM, вы измените положение вещей? В мирах моего изобретения может появиться все, что угодно, в том числе и деньги, – возразил Викториано. Уоллес задумался.

– Я – не нейрофизиолог, но уверен, что в мозге есть отделы, отвечающие за нравственность…

– Так вы радеете за нравственность? Отсутствие свободы воли – это ключ к ней? Нравственный человек свободен, если его действие не противоречит пониманию свободы как необходимости. У нас всегда есть какие-то ограничители, которые мы предписываем себе сами, в то же время будучи свободными. Разум – вот ключ к свободе. Почитайте Канта…

– Я читал больше, чем вы можете себе представить, – мягко, но внушительно произнес оккультист. – Но много ли вы видели разумных людей? К тому же, вы можете рассуждать о Канте сколько угодно, но сами лишаете других воли, не давая им осознать, что разум есть и у них. Вы возомнили себя богом, доктор Викториано, самое время остановиться и посмотреть в лицо самому себе.

– Но вы тоже хотите лишить других людей свободы воли вмешательством в их мозг, – возразил Рубен. – Так что мы тут равны. Вы мне не наставник.

– А доктор Хименес? Что бы он сказал? – Губы Уоллеса растянулись в коварной улыбке.

– Мне все равно, – честно ответил изобретатель. Теодор вгляделся в его лицо.

– Я ценю такую честность, – одобрительно хмыкнул он. – И поэтому предлагаю сотрудничество. Давайте так: я пока наблюдаю за вашим проектом, а вы раздумывайте над моим предложением. Не тороплю: такие поистине философские решения не терпят спешки. Кстати, о Канте: он писал, что естественная необходимость несовместима со свободой субъекта, это два разных мира. Человек укоренен и в том, и в этом мире. Наша задача – вырвать его из обоих миров. Технологии помогут нам в этом. Мы еще поговорим.

Рубен попрощался с Уоллесом и направился в свой кабинет. Там его ждал Марсело с кучей работы.

– Ну, как прошла беседа? – участливо поинтересовался испанец.

– Интересно. На большее не рассчитывай: ни хрена от меня не узнаешь. Я спать, на сегодня хватит философии.

Марсело привык к грубостям своего бывшего ученика, но ему стало тем любопытнее, о чем же все-таки они с Теодором говорили. Конечно, испанец понимал, что из Рубена не выбить подробного рассказа. Он пообещал доделать кое-что за изобретателя, и последний отправился в свой номер.

Спать Рубен лег с легким беспокойством в душе: этот чокнутый возомнил себя инквизитором и угрожает ему как потенциальному неверному? Что он там сказал про капризное начальство? Если он не согласится сотрудничать – этот коварный фанатик может подстроить все, что угодно, чтобы смести Викториано со своего пути, отберет у него изобретение, и решит властвовать над людскими душами? Его нельзя подпускать близко однозначно, но он – главный специалист по НЛП и сумеет считать практически любую попытку его обмануть. Остается ждать и лавировать. И на праздник он точно не явится. Хотя так Рубен только разозлит Уоллеса? А что, если…

Нужно завтра поговорить с Марсело.

*Масонский символ Всевидящего ока, вписанного в треугольник. Описание обряда не соответствует масонским, вольная трактовка.

**Я очень не люблю Ницше, читаю других авторов, это черта персонажа. Вообще я «размазала» собственную личность и внешность абсолютно по всем оригинальным персонажам, и не отождествляю себя ни с кем конкретным. Хотя в самом начале работы сильно отождествляла себя именно с Амандой, больше всего рисовала именно ее. Учусь на той же специальности просто, о чем можете прочесть в профиле)) По секрету: внешне я больше всего похожа на Люцию, разве что не имею носа с горбинкой и гораздо полнее ее, хотя Люция тоже не худышка.

***Все пятеро мне интересны, особенно Сартр, но с онтологической точки зрения.

****Второй по обожаемости философ в моей жизни после Гуссерля – его учителя.

*****Со мной такое было, и не раз, когда я попадала в психиатрические клиники и брала академические отпуска, в одном из которых нахожусь с декабря 2022 года и по сей день.

******Реальный случай из моей жизни. Его потом отчислили.

XVII. Час испытаний

Вены – ветви, руки – спицы. Окончание страницы…

Поворот ключа в замке… Больше нет огня на маяке,

Есть только память. Тонким пергаментом

Память… Замёрзшим моментом память…

Потухшим кострищем память…

Ломким воском застывшим память.

(Dee_Waste – Все, что есть)

Серые стены были ужасны – они давили пудами скорби каждый день, пока никто не вызывал Лесли и остальных, словно ты в бункере и по твоему темени бьют капли одиночества, или в тюрьме, осужденный на пожизненное заключение, безо всяких моционов и с набором повторяющихся действий, делающих день за днем однообразными до боли. Сначала доминанты обменивались рассказами о собственной жизни, общались об искусстве и литературе, а потом делать стало настолько нечего, что даже вставать и разевать рта, чтобы что-нибудь произнести, не хотелось. Все просто лежали на своих местах безо всякого желания жить.

Аманда и Айна решили для поднятия интеллектуального духа провести импровизированные лекции, каждая по своему предмету (философии и филологии), и лекции были неплохими (каждая рассказывала о том, что сочла бы самым интересным в данной ситуации их заключения в «Мобиусе»), но мысли неумолимо путались. Девушки словно забыли половину того, чему их учили в университетах. «Это от стресса», – говорил им Ян. – «Я учился на театрального критика, и вряд ли смог бы сейчас рассказать что-то о том, что изучал на лекциях, поскольку все забыл. Конечно, сказывается и мой возраст. Работал я не по специальности, а там уж вообще рассказывать нечего». Слушали их от силы Люция, Рори, Гвинет и Робин с Яном, остальные же вели амебное существование, особенно это касалось Брендана и Пауля – молчаливых аутистов, которые если и общались, то только друг с другом. «Однажды я видел гало сорок шесть с необычайно яркой зенитной дугой! Ох, как бы я хотел увидеть дуги Ловица!» – горячо рассказывал Пауль Шрайбер. Он увлекался изучением редких природных явлений, особенно классических гало и световых столбов, хотя работал программистом. Одно другому не мешало. И доминанты попросили Шрайбера рассказать о гало, тот принялся вещать. Рассказывал часа два: «Гало – это редкое природное явление, которое создается в небе, когда солнечный свет особенным образом преломляется льдинками-шестигранниками, например, есть антигелий – второе солнце, которое расположено зеркально к обычному солнцу, есть разные виды дуг, например, зенитная и окологоризонтная… Эх, был бы листочек – я бы нарисовал»…

Сейчас всем стало хуже. Но с Паулем и Бренданом произошли странные для остальных изменения: они стали озлобленными и шумными, бранились. «Тоже от стресса», – объяснял Ян. – «Я ничего не знаю толком об их заболевании, но я уверен, что никому на пользу заточение не идет». И сам Ян чувствовал себя ужасно: мучился головными болями.

Юкико, решившая взяться с сегодняшнего же дня за выработку стрессоустойчивости у доминантов, навестила их с утра, поинтересовалась, как они себя чувствуют, и ее сильно напугало то, в каком состоянии все находятся. Она диагностировала депрессию у Лесли, Чарли и Люции, сильнейшую апатию у всех остальных, да еще и стрессовые перегрузки у Пауля и Брендана. Левандовский попросил у Юкико таблетку от головной боли, та сочувственно пожала плечами и сказала: «Спрошу у мистера Викториано, может быть и разрешит». «Он – врач, он не должен так поступать с нами!» – возмущенно жаловался поляк. Японка в ответ только пожимала плечами и говорила: «Моя обязанность теперь, после смерти Ребекки – следить за всеми вами, за вашим здоровьем, иначе он на меня напустится. Я вызвалась сама и не привыкла выполнять работу спустя рукава».

– Мистер Викториано, можно на пару слов?

Изобретатель сидел в своем кабинете, Юкико зашла к нему с утра. Планировался очередной сеанс STEM минут через пятнадцать. Викториано зевнул и недовольно воззрился на психолога.

– Да, мисс Хоффман, в чем дело? – поинтересовался мужчина.

– У Яна мучительно болит голова, он просит лекарство… – начала девушка, но Рубен перебил ее.

– Да, дайте ему завтра аспирина, но на большее пусть не рассчитывает. Сегодня они мне все нужны «в чистом виде». Предупреди Кейт, чтобы через пятнадцать минут они были в лаборатории.

Юкико кивнула и ушла. Кто вообще взял на работу в его проект такую жалостливую помощницу? Рубен был не в духе: ему казалось, что сегодня все пойдет не так, как нужно. Вчерашний разговор с Уоллесом был не из приятных, и мужчина уже злился на оккультиста за его дерзкие слова о том, что проект «не из лучших» и что он «еще не раз будет в тупике». Тогда какого черта Уоллес переманивает его на свою сторону? Что он задумал? «То, что хочу создать я…» Да что он может создать? Он – не ученый, а всего лишь специалист по нейролингвистическому программированию, и уж тем более не изобретатель! Что он возомнил о себе? По нему можно прочесть, что он пытается забрать STEM себе, переводя его внимание на подозрение в сторону начальства. И что он – опасный человек, фанатичный и слепой. И, главное, не понятно, почему одолевает это тягостное чувство: он что, обладает каким-то гипнотическим влиянием? Голос действительно погружает в какое-то состояние, близкое к трансу, силу внушения нельзя списывать со счетов. Еще и усталость ощущается, будто не спал ночью…

– Извини, проспал. – Марсело зашел в кабинет и с бодрым настроем плюхнулся в рабочее кресло, положив пару сэндвичей на стол. – Сегодня будет сеанс?

– Будет, уже отправил Хоффман за Кейт. Как же лениво течет время…

– Ты еще недавно говорил, что время течет быстро, – возразил Хименес. – Или это реальность стала подстраиваться под миры STEM?

– Не смешно, – фыркнул Викториано. – Мне нужно больше узнать о Теодоре Уоллесе: откуда он, как занял свою должность, давно ли здесь, да что угодно, любые факты!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Он пугает тебя? Что он вчера тебе все-таки сказал? – обеспокоенно поинтересовался испанец.

– Попытался мне угрожать, мол, найдется кто-то, кто отберет у меня STEM, и предложил какое-то странное сотрудничество. Хочет из моего изобретения создать культовый объект, – со злой усмешкой и отвращением ответил изобретатель.

– Что же, вполне в его стиле, – задумчиво ответил, спустя секунд десять, Марсело, поедая свой сэндвич, Викториано принялся за свой. – Но я уверен, что тебе удастся отстоять право на собственное изобретение перед Администратором.

– С чего бы? Уоллес его приближенный уже много лет, а я работаю здесь совсем недавно, кого он выберет?.. – риторически спросил Рубен, нервничая. Наручные часы на руке стали пищать, он нажал на кнопку, и часы умолкли.

– Боишься, что тебя убьют? – с тревогой поинтересовался Хименес.

– Что вся моя научная работа пойдет псу под хвост, что МОЕ изобретение станет принадлежать… ЕМУ! – выплюнул с досадой Викториано и отпил чаю. – Он – даже не ученый, он – религиозный фанатик! Это будет вселенская несправедливость, если STEM будет владеть Уоллес! И вообще, для чего такой, как Уоллес, нужен начальству? Неужели Администратор сам донельзя религиозен и поэтому держит в штате подобное… существо? Ну, тогда все мое уважение к нему…

– Подожди, – перебил его Марсело, – не делай поспешных выводов. Есть надежда, что вы с Теодором не будете друг другу мешать, и никто из вас не станет на пути другого. Говоришь, сотрудничество? На каких условиях?

– Предложил… Нет, даже говорить не могу об этом… Ладно, предложил погрузить американцев в STEM и там устроить им подобие рая, где они не смогут грешить, и еще предложил повредить или переориентировать (уж не знаю, что он там имел в виду) зеркальные нейроны, чтобы изменить людей морально, мол, в грехе погрязли… Тьфу, что за чушь! Да это и неподъемная работа по сложности. Это просто-напросто невозможно, сам понимаешь!

– Я не знал о таком его плане, хотя он часто сетовал на этот счет…

– Ладно, давай выдвигаться. Надеюсь, ты никому не скажешь о нашем разговоре?

– О чем речь, Рубен. Разумеется, я могила.

Кейт зашла к подопытным и произнесла «На выход!» Все стали подыматься с коек и под конвоем направились в зал STEM. Беннет как-то слишком медленно поднимался, и надзирательница дернула его за плечо, как бы говоря «давай быстрее». Мужчина рявкнул на нее: «Да пошла ты, шлюха!», и принялся вырываться, но получил электрошокером в бок. Он упал, задергался на полу и завизжал, остальные попытались сдвинуться с места, чтобы помочь ему, но Кейт одарила их таким взглядом, что пришлось отвернуться и продолжить шествие в лабораторию. Перед самым входом Пауль решил отомстить за товарища, каким-то чудом смог вырваться из-под конвоя и залепил надзирательнице пощечину.

– Пауль, не надо! – крикнула Аманда, но было уже поздно: Шрайбер получил сильный разряд и теперь валялся на полу без сознания.

– Что здесь происходит? – Рубен и Марсело подошли к лаборатории. Хименес направился к лежащему на полу Паулю, наклонился и проверил пульс. Рубен брезгливо прикоснулся ногой к мужчине, словно это был труп.

– Поработайте с ними, набросились оба: сначала один открыл рот и получил, потом этот ударил. Они неуправляемы! – возмущенно обратилась к изобретателю надзирательница. Рубен заверил ее, что все будет в порядке и отпустил.

– Полежит еще минут пять и встанет, – констатировал Марсело. – Оставьте с ним охранника. Остальных в лабораторию.

Аманда была вне себя: чертова надзирательница с шокером! Чертов Викториано! Боже, как же она их ненавидит, как же ей больно за Пауля! Она повернулась было, чтобы разбудить товарища по несчастью, но ее сильно пихнули в спину, и девушке пришлось заходить в зал STEM вместе со всеми. Спина болела. У Филипс полились слезы от досады.

Рубен поздоровался наскоро с Дженни и другими ассистентами, стал бегать вокруг STEM и проверять настройки. Вообще включение изобретения было многоэтапным и непростым; Рубен сам любил это делать. Ассистенты расселись за пультами. Внезапно в дверях показались Эрвин и Холли, всполошенные криками в коридоре.

– Здравствуйте всем, что произошло? – поинтересовался Хонеккер.

– Здравствуйте, Эрвин, да ничего особенного: подопытные шалят. – Марсело пожал австрийцу руку. – Рубен, эй, Рубен! Пришли твои коллеги!

О, этот звук вращения генераторов: ре мажор, Антонио Вивальди! Викториано подошел к Кроуфорд и Хонеккеру и поздоровался с ними, потом произнес, обаятельно улыбнувшись: «Добро пожаловать на очередной сеанс». Холли натянула улыбку: она до утра проплакала, думая о Дайане и Майкле.

Люции сегодня было особенно плохо: диагностированная у нее депрессия стала бить по сознанию с такой силой, что девушка еле поднялась с кровати, больно подталкиваемая Кейт, а сейчас еще эта холодная ванна… Словно психиатрическая клиника XIX века! Мучение… Но ложиться пришлось. Девушка содрогнулась от противной воды, в соседней справа ванне Рори сморщился от отвращения, в соседней слева ванне Аманда не прекращала плакать.

– Мисс Филипс, приходите в себя, сегодня вас ждет очередное невероятное путешествие, – не скрывая своего торжества, улыбнулся ей Викториано. Аманда вытерла слезы и повернулась влево, к Яну, тот подал ей знак и проговорил шепотом «успокойся, все будет хорошо, не шуми, а то еще и ты получишь». К этому времени Пауль пришел в себя, и, шатаясь, брел под конвоем уже из двух охранников к своей ванне. Он лег в ванную молча, но взгляд его был подобен взгляду Зевса, мечущего молнии. Рубен тоже помахал ему рукой.

Ассистенты защелкали по клавишам, вывели на экран поле, где должны быть графики мозговой активности всех испытуемых, сравниваемые ими, стенографистка приготовилась записывать, Холли о чем-то шепотом говорила с Эрвином, показывая пальцем на Викториано и Марсело, которые уже не обсуждали Теодора.

– Что делать со Шрайбером? Кейт говорит, что еще Беннет возмущался, – спросил Викториано.

– Пока не знаю, может, после сеанса в целом спокойнее станет среди испытуемых…

Марсело понимал, что сморозил глупость, и что станет, скорее, наоборот, но слово – не воробей. Подопытные приготовились к удару в грудь и голову, головокружению и новым прекрасным ужасам миров, созданных ими самими.

– Погружение в STEM через 3… 2… 1.

Подопытные очутились в Белом лесу, на опушке, где еще в прошлый раз раздумывали насчет дальнейшего путешествия. Амфитеатр цвета перламутра, окружавший замок, висел в воздухе, формой напоминая морской гребешок, а новая дорога, которой, скорее всего, раньше не было, уже змеилась на север. У них был выбор: пойти в город к остальным и объединиться, или проследовать по этой внезапно появившейся дороге к неизведанным землям в уже существующем составе из восьми человек. Посовещавшись снова, испытуемые решили не изменять своей идее добраться до города, и направились туда. Аманду всякий раз поражало: этот искусственный мир-симулякр нарастал лоскутами на границе сознания, сталкивал эту границу с чужими, и в результате этого столкновения их выбрасывало за границы собственных сознаний, как в фильме «Матрица», в первозданном виде, словно они только что вышли из дома на прогулку. Это… волшебство трансцендирования какое-то (конечно, если не разбираться в нейронауках и применять философские термины по каждому поводу). Девушка пригладила складки своего любимого бордового платья с рукавами-фонариками и квадратным вырезом, и подтянула гольфы. Рядом с ней стоял Лесли и теребил свой синий кардиган, впершись взором в пепельную землю. Она решила взять альбиноса за руку.

Дорога вилась между редкими деревьями, все такими же белыми, что и в Белом лесу, но уже намного больше напоминавшими реальные, зеленые: стволы их покрывались коричневыми корками, словно зажившие ссадины и царапины на коленях ребенка, и между корочками просвечивал пепельный оттенок ствола, формулы исчезли, а листва была желтого цвета, словно подсолнечное масло. За деревьями и кустарниками маячили какие-то полупрозрачные конструкции, и ощущение от этого было такое, будто ты находишься в пейзажном наброске, который художник еще не заполнил красками до конца, оставив кое-где лишь контуры, очерченные наспех карандашом. По обочине буйно разрослись огромные, мясистые цветы, да такие чудесные, будто подопытные попали в сад из сказки Кэрролла: у цветов были лица, полуживые, и от этого создавалось что-то, схожее с эффектом зловещей долины, о чем сообщила Люция, знавшая толкование этого термина от своей сестры. Лица цветов одновременно и напоминали человеческие, но и не были схожи с ними; от этого создавалось ощущение тревоги и страха, особенно если всматриваешься. Впереди шла Гвинет с винтовкой и карабином (больше никто не умел стрелять, поэтому защищать всех предоставили бывшей герлскаут, запасшейся патронами), за ней – Аманда с Лесли и Ян, потом вразброс – Рори и Робин (порознь), а Айна, плюнув на дырку, образовавшуюся на подоле ее платья, неспешно замыкала процессию, держа под руку Люцию. Девушки обсуждали выражения лиц цветов: то они напоминали морды зверей, то – лица знакомых, то были какими-то призраками с искаженными чертами. У Айны был художественный вкус, и она пыталась искать типажи в этих лицах, но все никак не находила. «Была бы тут Ребекка – она бы все нашла», – рассуждала она. Люция говорила ей: «Но Ребекки больше нет, нашей компании придется обходиться без художника. Зато вон Гвинет есть с оружием: если что – отстреляемся».

Аманда вела Лесли за руку, как ребенка, тот не противился, однако глаза его все еще были опущены. «Лесли, смотри как красиво», – пыталась поднять ему настроение девушка. Альбинос долго не поднимал головы, но потом все-таки осмотрелся. Филипс протянула его руку и коснулась ею большого фиолетового цветка. Цветок зазвенел, как церковный колокол, Уизерс вздрогнул и будто бы очнулся ото сна. Тогда они немного отстали от остальных, и Аманда, довольная произведенным эффектом, стала поочередно дотрагиваться рукой Лесли до других цветов, и растения стали петь хором, а также послышался тоненький, прогретый ксилофон из нераскрытых бутонов. «Бам, ба-а-ам, бам, бам-бам!» – игриво произносила Филипс, шлепая пергаментно-белой ладошкой, и сочная мелодия лилась и строилась из совершенно случайных последовательностей ударов. Лесли почувствовал себя так хорошо, как не чувствовал давным-давно. «Вот видишь, хорошо же!» – сказала ему Аманда, нагнувшись к самому уху альбиноса. «Хорошо же», – повторил тот, и они припустили по дороге, чтобы нагнать других участников похода.

До города была еще где-то миля с небольшим, и компания насторожилась вновь: мало ли что их ждет там.

– По монстру на локацию, – негромко сказала Гвинет. – В городе всяко есть кто-то, помимо Чарли, Пауля и Брендана. Эх, жаль взяла только одну винтовку…

– Да тише ты, не пугай остальных! – шикнул на девушку поляк, который сам был в смятении. – Задержались бы – научила бы меня стрелять!

– Опоздал, – огрызнулась бывшая герлскаут. – Ну да ладно, патронов хоть отбавляй. В городе найдем еще.

Они подошли к городской стене, возле входа стояла будка, вход перекрывал полусломанный шлагбаум. «Идите как можно тише», – прошептала Терли, и компания двинулась в город. Лесли издал негромкое «ай», когда ударился головой о шлагбаум, под которым все проползали, все сразу же шикнули на него толпой.

Город не был похож ни на Кримсон-сити, ни на Вроцлав. Невысокие деревья формировали небольшие парки, но в основном присутствовали двухэтажные, трехэтажные и пятиэтажные дома и телефонные будки, создавалось ощущение заброшенности, будто город разом опустел из-за какой-то катастрофы, которая не разрушила дома, скажем, инфекции или ядерного выброса. Дома из белого и красного кирпича были украшены какими-то флагами и плакатами. Шума ниоткуда не доносилось, поэтому все доминанты сказали себе «вольно», и стали бродить по дорогам, рассматривать плакаты и искать бар, где могли бы находиться трое их товарищей по несчастью.

– Эй, смотрите, здесь написано «найди себя», – крикнула остальным Люция, когда подошла к одному из плакатов.

– А здесь – «поговори с родителями», – прочла Аманда. – Подсознание пишет нам послания.

Лесли попросил Аманду его отпустить, чтобы найти собственное послание. Доминанты разбрелись по главной улице. Ян увидел записку, приколотую к двери какого-то из двухэтажных домов. «Ух, словно Чернобыль», – подумал поляк, почесав затылок. На записке было «nie zostawiaj jej ona czeka na ciebie»*. «Раз по-польски написано – точно моя записка. Только вот кто эта

она

?»

Айна добрела до какого-то кафе, возле двери его лежал клочок газеты. Девушка подняла его и прочла:

«Разыскивается Айна Кравитц.

Десятого июля тысяча девятьсот девяносто девятого года пропала Айна Кравитц, уроженка Израиля, воспитанная в США матерью Новой Кравитц. Нова рассказывает “Кримсон пост”, что девушка страдает шизофренией и часто сбегает из дома, но обычно возвращается.

Айна, если ты читаешь эту газету – свяжись со своей матерью. Тебе всего лишь семнадцать лет, а мир полон опасностей. Мама любит тебя и хочет тебе помочь.

Найди шиповник, галантус и полосатую гвоздику».

Айна прочла заметку. Но она в семнадцать лет не сбегала из дома! Хотя… она же хотела сбежать, но мать вызвала ей бригаду, когда девушка кидалась в нее тарелками и разбила вазу. Почему ее подсознание выкинуло такой фокус? И причем здесь эти цветы? И что за галантус? Это, вроде бы, подснежник… Точно! Девушка пошла на поиски, и с удивлением обнаружила шиповник на диване, гвоздику – под зеркалом, а подснежник – на книге. И что это все может значить?.. «Почему именно эти цветы? Погодите, в языке цветов шиповник означает залечивание ран, галантус – утешение и надежду, а полосатая гвоздика – непринятие! И что именно я не принимаю в связи с зеркалом? Свою внешность? Да нет, бред какой-то… Ладно, тогда подснежник на книге. Я утешаюсь чтением книг и надеюсь на свой ум, бросая тень на другие качества? А шиповник на диване? Да, у меня есть привычка залечивать раны сном, не разбираясь толком в проблеме, пытаясь уйти от нее, забыть ее… Что хотел мне сказать мой разум?..» От бессилия потекли слезы, девушка стала плакать, не понимая, почему плачет. Слезы лились и лились, давно такого не было… Айна присела на край дивана и, в конце концов, разрыдалась.

Рори между тем добрел до кабака и наткнулся на Чарли, который глушил уже второй стакан виски.

– Чарли, пошли с нами!

– А зачем? Вы же там с монстрами сражаетесь, на черта мне эти заварушки? Я лучше здесь посижу, меня здесь никто не трогает, – равнодушно отозвался Уоррингтон и отхлебнул выпивку.

– Ты стрелять умеешь? Ну, из винтовки? – спросил Де Хэвилленд.

– Умею, правда, лучше стреляю из револьвера, – рассудил Чарли. – А что? Хотите на фронт меня? Дудки!

– Помоги нам! Пожалуйста! У нас только Гвинет стреляет, а мы все безоружны, нас могут убить! – запричитал Рори. Чарли подумал с минуту и ответил, что согласен, только ему необходим хороший револьвер, и мужчины двинулись на поиски оружейной лавки.

Гвинет брела по улице, рассматривала плакаты, и все никак не могла найти то, что адресовано лично ей. Она завернула во дворы – и увидела площадку из детства! Она была маленькой, мать и отец катали ее на этой карусели, она смеялась! Девушка, вне себя от счастья, побежала вперед, но тут вокруг двора внезапно появился забор с острыми кольями. Терли отпрянула назад. На одном из кольев был наколот клочок бумаги, девушка сорвала его и прочла: «Он бил тебя. Ударь себя, помести кровь в чашу в течение пятнадцати минут, как попала сюда – и откроешь». Отец Гвинет действительно бил девочку, а мать ему все прощала потому, что тот покупал дочке одежду и технику. Господи, как не хочется вспоминать! Ведь именно мать отдала Гвинет в больницу, избавилась от нее! Муж был ей дороже, чем дочь! На глазах девушки выступили слезы. Она училась в экономическом университете Кримсона, получала высокие оценки, старалась угодить родителям, особенно матери – и все равно ее сдали в клинику! Она с силой отшвырнула листок, он покатился по земле, гонимый ветром.

«Ударь себя». Чем? И вообще, лучше просто уйти отсюда! Но желание попасть во двор было сильнее страха. Девушка достала из рюкзака, который предусмотрительно взяла в замке, походный нож. Ударить себя ножом? Она делала это так часто, что руки ее были покрыты сетью шрамов. Как и руки Айны, Люции (которая, к слову, татуировками закрыла самые заметные отметины), и, должно быть, еще кого-нибудь из их компании. Девушка стала озираться в поисках чаши, минут через десять наткнулась на детский тазик, в котором она варила «зелья» для кукол. Сюда? Чаша была вместительной, но сколько крови нужно?.. Да какая разница? Все равно резать.

Она поднесла нож к левой руке, иссеченной вдоль и поперек старыми шрамами. Внезапно над двориком возникла маленькая тучка, локально грянул гром, и посыпалось конфетти дождя. Девушка подняла руки, чтобы ловить цветные капли. Ощущение было настолько волшебным, что было похоже на сон. Такое спокойствие… Тучка была темно-фиолетовой, доброй, как крестьянка, а взбалмошное «конфетти» резко контрастировало с ее напускной суровостью. Капли обжигали тело Гвинет, когда касались его, но эти ожоги были приятными. Она подумала, что как бы ни хотелось порезать себе руку – она не будет это делать, ведь бывшая герлскаут ощущала, что этот грибной дождик с семью-восемью солнцами-вразнобой, которые были видны из города, излечит ее душу.

«Бом!» – раздалось откуда-то игриво, словно домовой потянул за ниточку. Это были детские часы с маятником. Колья сами втянулись в землю, и дворик был открыт. Это было испытание? Но она же не порезала руку – почему тогда ее впустили? Может, так было нужно?.. Девушка уселась верхом на лошадку-качалку, из ее глаз полились непрошеные слезы.

Аманда уже направлялась в обратную от парка аттракционов сторону. «К черту Викториано, к черту эту машину, к черту их всех!» Она была очень гневливым человеком, несдержанным и грубым. Товарищи по несчастью доконали девушку, она хотела побыть одна. «Поговори с родителями». Но здесь их нет! Да и зачем? Они все равно глухи к ее переживаниям и ни за что не выслушают! Может, найти другой плакат? Девушка стала разглядывать стены домов, и тут увидела стрелки на асфальте. Они уводили куда-то во дворы. Последовать по ним? Хорошо. Будь что будет. Филипс направилась во дворы, только не в ту сторону, где находились все остальные, а в сторону замка, откуда они все пришли. Там тоже были дома, но разрушенные, полностью мертвые, как после бомбежки. Стрелочки привели ее к пятиэтажному дому, от которого остались рожки да ножки, но подняться все равно было можно. Как бы не споткнуться и не упасть здесь: костей не соберешь… Девушка стала подниматься по лестнице в тот отдел дома, который был скрыт от ее взора. Наверху она обнаружила… старые детские открытки, которые рисовала родителям сама. До того дня, как психиатры объявили им, что девочка больна.

Ей тогда было десять. Родители не поверили врачам: «Да не может этого быть! Это подростковое, перерастет!» Но потом им пришлось поверить, и тогда они стали стесняться дочери. Со сверстниками у Аманды не ладилось, она любила играть с маленькими детьми. Родители смотрели на это скептически, но разрешали дочке уже в шестнадцать лет подрабатывать в детском саду и местном приюте для собак. О болезни, разумеется, никто не распространялся. Общение с детьми и животными успокаивало Аманду,** воздействовало на нее не хуже отдыха в санатории, куда ее часто отвозили. Там не нужно было стесняться своих «странностей», там можно было пустить воображение в полет, особенно если предстояла творческая работа с ребенком детсадовского возраста, там можно быть… свободной. А в семье свободы не было.

«Папа, поздравляю тебя с днем рождения. Здоровья, успехов на работе и любви. Молюсь за тебя. Твоя Аманда». Так… официально. Не по-детски. Словно не было любви. С мамой как-то легче было, но и то она часто доводила маленькую Аманду до слез. Ее родители были католиками, были консервативны, и на предложение доктора Викториано оставить девушку в клинике на продолжительное время сначала отреагировали возмущением: «Да как?! Да наша дочь?! Христос защитит ее, а вы ей только все мозги вынесете!» А потом решили, видимо, что нужно отдохнуть от ее выходок, и вот девушка уже больше двух лет лежала в «Маяке». Пока ее не перевезли сюда. «Ненавижу их! Не-на-ви-жу, твари!» – сказала Филипс вслух, отправляя своим родителям самые негативные пожелания. Если бы не они – сидеть бы ей сейчас дома, играть с собакой, а не участвовать в этом гребанном эксперименте!!!

И тут дрогнула земля. Штукатурка со стен стала осыпаться. Аманда поняла, что дело пахнет жареным, и попыталась добежать до лестницы, но упавшая балка сшибла ее с ног. От удара полились слезы, голова звенела так, будто неподалеку взорвалась бомба, и девушку контузило. Она стала ползти до лестницы (мысленно поблагодарив свое подсознание, что оно предложило ей зайти на второй этаж, а не на пятый), и тут пол обвалился. Полуразрушенный бетонный пол разломился ровно на том месте, где стояла девушка. Удар пришелся по голове (опять!) и ребрам. Аманда чуть не задохнулась, хватала ртом воздух и пыталась зацепиться хоть за что-то, чтобы встать, но началось головокружение и сильная боль. Пришлось приходить в себя с полчаса.

Аманда сидела на полу вокруг кусков бетона и арматуры, и думала. Почему так произошло? Потому, что она послала на родителей кару Божию? Слишком очевидно. Или нет?.. Подсознание зачастую вполне очевидные послания отправляет с неочевидными образами, через расшифровку образов – чем занимается психоанализ в толковании сновидений и не только – мы приходим к посланию. Но здесь образов не было. Скорее, действие, причем очень опасное. Но ей

нужно

было сюда прийти, мозг посылал сигналы в виде тех стрелочек. Да, есть над чем подумать.

Люция вертела в руках свою записку, стоя на одном месте. «Найди себя». Она свернула во дворы. Фонари-франты приветливо улыбались ей лампочками, танцуя на своих балетных ножках (они правда извивались, отчего создавалось ощущение мультфильмности происходящего), аллея вела к парку. Девушка подошла к воротам, они легко поддались. В парке стоял тотемный языческий столб, испещренный письменами. За столбом не было дороги. Она подошла к нему, стала изучать письмена. «Я же историк и языковед! Черт! Почему не понятно?» И только спустя минут десять девушка поняла, что это

ее

письмена. Она в детстве придумывала несуществующий язык.

Письмена вились вязью, приоткрытые глаза девушки мешали им выбраться и сохранить собственные тайны. «Так, это означает “Берегись гномов”, это – “Купаться можно только в стоячей воде”, это “Деревья не хнычут”, это – “Бежать две мили до секретиков”, а это – “Люди летают, ведь сон – это взаправду”». Ха! Фурман с удовольствием изучала магические формулы из собственного детства. За парком было небольшое стоячее озеро с уже цветущей водой. К столбу был пригвождён еще один листочек, там было написано «Выполнить по порядку». Так, что там сначала? Гномы? Люция полезла в кусты, ведомая каким-то голосом, который начала слышать после того, как прочитала вторую записку. Голос говорил ей, куда идти. Он был неприятный, женский, корявый такой, будто говорила ведьма. В кустах она нашла фигурки гномов. Они стояли, словно разобранная матрешка, по порядку: от самого высокого, до самого маленького. Гномы сначала не подавали признаков жизни, но, как только она дотронулась до самого высокого, сверкнули нарисованными глазами и протянули свои ручки к ногам девушки, а ручки у них заканчивались острыми, как бритва, когтями. Гном из середины чуть не поцарапал девушку, та припустила к озеру, а маленькие ожившие фигурки – за ней. Озеро нельзя было обойти, только переплыть. Люция обернулась, помотала головой, как бы не веря, что ей придется плыть, но потом сняла кожаные ботинки и чулки и по колено вошла в воду (благо, на ней были короткие черные шорты, обнажающие большую татуировку в виде райской птицы на ноге), и гномы отстали, с ворчанием направившись обратно в кусты. Выйти? Люция решила выйти, обошла кусты, в которых прятались маленькие гады, и добежала до столба, ведь уже забыла, что там дальше.

А дальше было купание. Она уже искупалась! Тогда двинемся еще дальше. «Деревья не хнычут». Что это значит? Внезапно плакучая ива, что раскинула свои ветви над озером, действительно захныкала голосом ее тетушки Ирит, которая сейчас жила в Израиле. Ива вскинула ветви и запричитала: «Назвала мою племянницу именем с римским происхождением! Беда! Лучше бы Сарой назвала!» Люция и правда иногда, когда приезжала к тетушке, стеснялась собственного имени, словно бы ее личность должна была стать другой. Тетушка постоянно критиковала Люцию: не так выглядит, не так одевается, не с теми общается, не то ест. А особенно тетя Ирит любила выступать по поводу веса Люции: «Вот никто замуж тебя, толстушку, не возьмет!» «А кто на тебя посмотрит? Худеть нужно!» «Это пирожное лишнее, ты и так много весишь». Люция не считала себя полной, но тетя Ирит внушила ей, что она должна худеть, и Фурман чуть не заработала булимию. А также тетка не верила в то, что у девушки шизофрения, называя это «выдумками» и «фантазией», говорила, что «нужно делом заняться, а не нервно-психическую изображать».

Но тетушка не имела права так говорить! Люция всегда безропотно молчала, выслушивая ее нытье и непрошеные поучения. Наверное, ее подсознание хочет сказать ей, что пора с этим кончать. «Замолчи! ЗАМОЛЧИ!» – взвизгнула Фурман, и, к ее удивлению, ива перестала причитать. Когда она причитала, ее ветви становились подобием рук, ствол – подобием корпуса всегда безупречно и с иголочки выглядящей тетки, листочки – накрашенными ногтями. Люции действительно показалось, что деревце стало похожим на человека, только… не совсем человека. Снова эффект зловещей долины, правда, не связанный с роботами или манекенами, но от этого не менее жуткий. Так, что там дальше…

Две мили до секретиков. Люция вспоминала, как она с подругой Дэйзи закапывала в землю кусочки цветных стеклышек, вспомнила, как однажды закопала отцовскую лупу (ну и скандал был!), фантики от конфет с загадками, деревянную расческу с узорами и сломанным зубчиком, бесчисленное множество записок, блестящий шарик, выпавший зуб, сломанную музыкальную шкатулочку… Ей нужно что-то вспомнить, что-то из ее прошлой, уже навсегда оставленной позади жизни…

Девушка подошла к иве, и обнаружила под ней маленький подкоп. Она засунула руку под корни деревца, и достала записку, на которой было: «На восток от столба, отсчитать две мили, там найдешь». Две мили! Это же далеко! Нужно позвать остальных… Но что-то подсказывало Люции, что это испытание личного характера, и привлекать всю компанию как-то невежливо по отношению к себе. И Фурман пошла на восток от столба, вышла за пределы парка. Вокруг не было ни души (видимо, все разбрелись по своим заданиям), дома зияли круглыми окнами (как в том доме отдыха Робина, который Фурман не видала). Девушка заглянула в пару окон – и увидела скромную обстановку, тонну пыли на полах, в общем, отсутствие всякой жизни. Торшеры были абсолютно одинаковыми – вот что бросилось девушке в глаза. Одинаковые тыквенного цвета торшеры. Странно… Ну да ладно, нельзя сходить с маршрута.

Девушка шла и шла, дома все сжимались в кольцо, давили, окружали, словно полицейские, которые вот-вот арестуют и отправят на эшафот. И правда, почему дворы пропали, а дорога такая тесная? Внезапно один из домов странно дрогнул, словно от взрывной волны. Полетели стекла с громким звоном. Люция завизжала и легла на землю, острый осколок стекла сильно оцарапал ей плечо. Кровь текла и текла, девушка не знала, что предпринять. Она поднялась с коленей, пытаясь задержать кровь, сорвала какой-то травы и прижала к ране. Эх, надо было лопухов в парке набрать, но кто же знал! Ладно, надо идти дальше… Фурман подумалось, что эти испытания подчас причудливы, но Фрейд же говорил, что подсознание всегда ассоциативно устроено, а также возвращает нас в детские годы, мы как бы регрессируем к состоянию нас в детстве. Внезапно в голове девушки возникла мысль, что неплохо было бы поблагодарить доктора Викториано за такую «психотерапию», ведь ей правда стало легче, но ненавистный доктор стоял комом в горле, поэтому ни о какой благодарности не могло быть и речи. Он их сюда засунул! И как бы ни было здесь правильно или свободно – это заточение! Это преступление против человеческой природы, а человеческая природа в том, что мы свободны выбирать свою судьбу, а доктор этот их лишил права выбора.

Наконец, девушка добралась до огромного дуба, раскинувшего свои ветви высоко над двухэтажными домиками. Дерево было настолько огромным, что, казалось, оно обнимает весь этот город вместе со всеми его жителями. Как древо-хранитель. Листья его светились, словно лампочки на гирлянде, теплым светом. Как… привольно. Уютно. Люция подбежала к дубу и стала рыть землю в ожидании того, что же она там найдет. Секретики… А что там может быть? Хм… Наконец она забралась рукой под корень. Рука едва не застряла, Люция поморщилась от боли, когда пыталась освободить ее. Но она достала записку.

«Дорогая Л!

Я хотела тебе сказать, что некрасиво себя вела в прошлую пятницу. Я выпила лишнего и флиртовала с твоим Дейлом. Я не заслуживаю такую подругу, как ты. Я читала “Коллекционера” Джона Фаулза, там парень украл девушку потому, что любил ее, ну как любил… Он был маниакально привязан к ней, не видя в ней личности, живого человека, а только одну из тех бабочек, что он коллекционировал. Нельзя полюбить кого-то, если он заставляет тебя силой. Ну, ты понимаешь… В общем, я хочу сказать, что тогда переспала с ним, вернее это он сначала домогался до меня в мотеле. Это правда. Если бы я была посмелее… Разбирайтесь сами, я уже порченная. Я как этот ловец бабочек, пыталась влюбить его в себя, а получила… Я сейчас пьяна, пишу тебе это письмо в слезах. Я уже не знаю, кто виноват. Но факт остается фактом, подумай над тем, что я тебе рассказала, и берегись таких парней, как он. Он, помимо прочего, делает это крайне неаккуратно, он неопытен в постели. Могу ли я теперь советовать тебе что-либо… Я знаю, ты сейчас злишься, небось уже приготовилась порезать себя. Сможешь ли ты простить меня – не знаю. Но я хочу уберечь тебя от него, он – свинья, а не моя жертва. Зря я Фаулза приплела, ну я как обычно… В общем, я буду со страхом ждать твоего звонка, я просто убита горем из-за того, что теряю тебя. Мы дружили с детства. Он разрушил нашу дружбу! Вернее, и я тоже хороша… Короче, прости меня. Я пойму, если ты перестанешь со мной общаться, но все-таки позвони мне.

Твоя Ди».

Люция почувствовала, как свербит в носу. Она тогда была в ярости на Дэйзи, и не позвонила ей. А теперь она в «Мобиусе», а с Дейзи творится неизвестно что! Правда, это все было давно, еще в конце осени, когда Люция была дома, когда ее еще не положили в «Маяк». Поводом тогда послужила именно эта ситуация с Дейлом и Дейзи. Она так долго не могла простить лучшую подругу из-за какого-то подонка! Из глаз брызнули слезы, девушка от бессилия села на землю и разрыдалась. Что же сейчас с Дейзи? А вдруг она… Нет, Дэйзи ничем не болела (в плане психики) и не была способна на подобный шаг. Нет, этого не может быть! НЕТ!!! Люция рыдала, держась за свою изумрудную голову пальцами, словно желая вырвать себе волосы. Мама Дейзи… Она говорила с ней? Ее мама и мама подруги были близки тоже, они общались и играли в бридж, и мама ничего Люции не говорила, значит все должно быть хорошо?.. Робкая надежда поселилась в сердце. И тут же была разбита новым предположением. Но ведь с того времени они и не общались, даже по телефону! Значит, мама Дейзи Джессика тоже разозлилась на Люцию, и на всю их семью! А если разозлилась – значит не просто так! А вдруг Дэйзи тоже стала резать руки, а вдруг попала в клинику? НЕТ!!! Она столько месяцев это держала в себе…

Это тяжело… Но ничего не исправить. Теперь Люция навсегда в «Мобиусе», ее мама… Мама! Люция зарыдала еще громче. Господи, как там мама? Она, наверное, вся извелась! Ее нет, вдумайтесь, ПОЛГОДА! Они наверняка объединились с отцом, с которым мама Люции развелась, когда девушке было шесть, и трезвонят в полицию, обходят все участки, небось, их всех сейчас ищут, весь район ищет, весь город… Или даже подключили полицию штатов, ФБР, федеральных маршалов… Это же поистине дело масштабное! Значение его нельзя преуменьшать! Сколько их было в «Маяке», и сколько пропало! Наверняка их ищут!

Девушка проплакалась и выдохнула. Стало легче. Да, их ищут и наверняка найдут. А пока не так страшно: ведь правда груз с плеч… И тут Люция вспомнила последний пункт, указанный на столбе.

Там значилось: «Люди летают».

Робин сидел на скамейке и болтал ногами от безделья. Ян сидел рядом. Они молчали. Может, тоже сходить и поискать листочек? Или пойти выполнять задание Яна, который попросил его найти Беннета и Шрайбера? Ладно, надо пойти их искать, но где? Хоть каких бы зацепок!

– Ян, как думаешь, где они?

– Так, они шизофреники, как и все доминанты, но еще страдают аутизмом. Где они могут быть? Кажется, Пауль рассказывал про гало. Они общаются только друг с другом. Наверное, в лесу или на горе сидят, пытаются изучать небо…

– Но где тут искать гору, здесь всюду равнина! – раздраженно возразил Робин.

– Не знаю, давай просто пойдем по дороге, авось куда и выведет, – предложил поляк.

Выбора не было, и Робин поплелся с Яном по основной дороге вперед, по направлению к парку аттракционов и стройке. Интересно, мультизонд еще там? Надо было попросить Гвинет научить его стрелять… А Ян думал о том, кто такая

она.

Бывшая жена?.. Нет. Та девчонка с девятой авеню?.. Нет. Медсестра, которая постоянно ему улыбалась? Нет…

Дома были нестройными, вроде бы как в гетто, словно оставленными несколько дней назад их жителями. Желтые, карминные, белого кирпича, они были не особенно примечательны. Ян решил повести Робина в какой-нибудь из домов – надо же с чего-то начать поиски. В доме было тихо, только били часы: «Бом-бом». Тыквенного цвета торшер стоял возле темно-серого диванчика. Ян по какой-то глупости пошлепал рукою по сидению – и поднял такую пыль, что он и Робин долго не могли прокашляться.

– Ничего себе здесь пыльно… Если тут и был кто – то очень давно, – заключил он.

Вышли из дома, и пошли дальше. В следующем доме они уже поднялись на второй этаж. Все так же тихо и пусто. Детская кроватка… И тут Ян вспомнил, что когда-то ему снился сон о пустом городе, оставленном жителями после ядерной катастрофы или войны какой-то... Мертвые домашние животные сжимались в углах, уже высушенные прикосновением голодной смерти.

– А может они в парке каком? – предположил школьник. – Пошли дворами, я видел за этим домом дорожку, которая, похоже, ведет в парк.

Они выбрались из дома и направились во двор, где, спустя пару миль узких проходов и парочки еще на всякий случай обследованных домов, наткнулись на Гвинет, которая вытирала слезы, качаясь на качели (девушка перебралась с лошадки).

– Эй, ты чего там? – крикнул ей мужчина.

– Я в порядке, – сказала бывшая герлскаут, когда доминанты подошли к качелям. – Вам тоже выпало какое-то испытание? Брендан и Пауль где?

– Нет, мы как раз их ищем, – пояснил Бауэрман. – И нам нужен стрелок, на всякий случай.

Они решили объединиться и пошли к одному из парков. Парк был длинным, деревья (буки, клены, дубы, ели и сосны) покачивались и танцевали, словно вальсируя. Доминанты уже привыкли к странностям мира STEM, но иногда им казалось, что это уж слишком. Внезапно подопытные обнаружили, что парк обрывается, за ним зияла черная бездна. «Э-хэй!» – крикнула Гвинет вниз, и эхо обдало их затхлым ощущением опасности.

– Жесть, – призналась девушка. – Почему никто не достроил?

– А вот почему, – произнес слабым голосом Ян.

Из бездны поднималось существо. Внешне оно выглядело как огромный подъемный кран; сиреневая шея-гармошка его была непомерно длинной, на ней болталась клоунская голова с разинутой пастью, а в пасти было несколько рядов острых зубов.

– Робин, это твой? – пролепетала Терли, когда они стали медленно отходить назад.

– Увы, нет, – признался школьник. – Я не знаю, что с ним делать.

Житель сверкнул глазами, начал ими вращать. Доминанты все пятились, Гвинет нацелила на существо винтовку. И тут из бездны стали вылезать десятки тонких гаденьких лапок, похожих на паучьи, белых, как зубы в клоунской голове. Терли содрогнулась от отвращения. Клоун-многоножка выполз из своего убежища и потянулся головой к подопытным. Терли выстрелила, но нервничала, поэтому попала лишь в шею-гармошку. Из раны потекла белая жидкость, напоминавшая разбавленную известь. Существо издало жуткий протяжный вопль, и тройка сорвалась с места.

Они бежали со всех ног к главной дороге, где их уже ждали Рори и Чарли с револьверами. Рори не умел стрелять, Чарли его научил минут за двадцать.

– Спасайтесь, там очередная жуткая хрень! – прокричала Терли.

– Да, мы слышали какие-то звуки, – тревожась, промолвил Рори. – Надо предупредить остальных!

– Эй, Робин, это твой? – К компании подбежала Айна.

– Да нет же! Но я думаю, что надо стрелять! – разгоряченно сказал Робин. – Ты видела кого-то еще?

– Это что за жуть?! – к компании уже приближалась Аманда, ее руки и ноги были изранены, на лице – огромная царапина.

– О, боже, что с тобой? – воскликнула Айна.

– Нет времени, – торопливо оборвала ее Аманда. – Лесли! Где Лесли? И где Люция?

– Ты же его за руку водила, ты и должна знать! – стал винить девушку Рори. – А Люцию я не видел…

– Они рано или поздно услышат эти звуки и придут сюда! – рассудила за всех Гвинет. – Пока отстреливаемся. Чарли, ты тоже с оружием?

Чарли продемонстрировал револьвер, Рори неловко помахал своим. Житель направлялся прямо к ним, вытянув шею-гармошку, из раны капала известь. Гвинет, Рори и Чарли попросили остальных спрятаться в доме, пока они пытаются прикончить существо. Наконец, клоун-многоножка показался на главной дороге, стал семенить лапками к тройке защитников. Встал, оглянулся, завращал глазами и попытался схватить зубами Гвинет, та увернулась и выстрелила существу в лоб. Изо лба брызнула белая жидкость и испачкала девушке все лицо и грудь. «Фу!» – пронеслось у нее в голове. Житель был разъярен, он издавал протяжные вопли, то отбегая назад, то подаваясь вперед. Так сложно попасть… Но Гвинет выстрелила еще раз, снова попав в гармошку, прикрикнула на Чарли и Рори, которые стояли столбами, и те тоже стали стрелять. Но существо было не промах: оно успело схватить Чарли и сжать его тело в зубах.

– Чарли! – крикнула Терли. – Нет! Он же сожрет тебя!

Уоррингтона лихорадило от ужаса и боли. Челюсти монстра сжимались вокруг его талии, он махал руками и извивался, пытаясь освободиться, но у него не выходило. С каждым движением становилось все больнее. Наконец, клоун прокусил его тело насквозь. Брызнула кровь, Гвинет изляпалась еще и в ней. Две половинки тела Чарли выпали изо рта монстра, он хищно завыл и принялся за еду. Тогда Рори прицелился – и попал в голову, прикончив существо. Оно плавно опускалось на землю, агонизируя, и, наконец, безжизненно поморгало глазами и уснуло навсегда.

Гвинет поманила всех, чтобы они вышли из укрытия. Айна издала крик ужаса, увидев расчлененное тело Чарли и лежащего рядом монстра, Ян взял ее за руку.

Лесли все это время находился на чердаке в одном из домов и спал. Ему не хотелось читать никакие записки. Диван был пыльным, но альбинос где-то откопал плед, встряхнул его и положил на свое будущее спальное место. Он услышал странные звуки, которые только напугали его и утвердили в нем желание не выходить ни в коем случае. Он ждал. И только после жутких криков на улице, стрельбы и последовавшего за ней затишья, альбинос решил вылезти из своего убежища.

– Лесли! – обрадованно-тревожно обняла парня Аманда. Остальные тоже были рады появлению их «оракула».

– Лесли, ты знал, что так все обернется? Ну, видел? – спросил у альбиноса Левандовский.

– Я не видел, – признался альбинос. – Я спал на чердаке.

– У тебя не было задания? – удивилась Гвинет.

– Не было.

– Слушайте, вам всем было назначено испытание, – стал рассуждать Ян. – Например, мы с Робином искали Пауля и Брендана…

– Мне дали задание не порезать руку, даже если нужно, – поделилась Гвинет. – Потом встретила Яна и Робина.

– У меня было про язык цветов, – поддержала разговор Кравитц.

– У меня – про родителей, – добавила Аманда. – Не смотрите на меня так, я со второго этажа упала: обвалился пол. До сих пор спина болит, еле дышу…

– Ребята, вы в порядке? – Люция, запыхавшись, подбежала к остальным доминантам.

– Что у тебя было за задание? Нам всем дали задание, – сказал ей Рори.

– Целый квест, – поведала девушка. – Все связано с моей жизнью. Как и у вас. Нашли Пауля и Брендана?

– Нет, давайте вместе поищем, – предложил Ян.

Доминанты двинулись на поиски. Они обшаривали каждый дворик и каждый дом, звали товарищей по имени. Наткнулись же на двух аутистов они в самом конце города, рядом с лесом, они пытались соорудить солнечные часы и спорили, какое из солнц будет отсчитывать время. Шрайбер и Беннет были рады гостям (они уже считали этот город своим), посетовали на ситуацию перед их погружением в миры механизма, и только все стали рассуждать, куда им идти дальше, их вывели.

– Что с подопытным номер тридцать восемь? – поинтересовался Викториано у ассистента.

– Нет реакции. Он погиб.

– Ну вот, потеряли еще одного, – с нотой сожаления в голосе сказал Марсело.

После продолжительного опроса доминантов отвели в отсек. Никто ничего не рассказывал об Уизерсе и его «припадках», но Рубен догадывался, что это что-то неподконтрольное всему «Мобиусу» вместе взятому, что-то загадочное.

Опрос был завершен, Рубен и Марсело работали в кабинете с новыми данными.

– Хименес, могу я тебя спросить? – подал голос Викториано в полной тишине.

– Конечно, что угодно, – угодливо ответил испанец.

– Как мне исхитриться и постараться отменить праздник? Мне предложили перед празднованием сомнительный ритуал, я не хочу вредить себе.

– Теодор предложил? – уточнил Марсело. – Я с ним поговорю, только подозреваю, что праздновать тогда мы не будем в принципе. Хотя, если ты не против, можем заказать вкусной еды и посидеть вдвоем, ну, или позовем Юкико, Джона и Дебору вне мероприятия Теодора.

Хименес понимал, что задача ему предстоит не из легких: отказать самому Уоллесу! Но желание Рубена – закон.

*Не оставляй ее, она ждет тебя (польск.)

**Не моя черта характера. Не люблю детей. И животных не особо.

XIX. Твой путь закончится здесь

В мерцании платиновой проволоки мы рассекаем мертвенно бледное горло, в его глубинах трупы разломанных деревьев.

Наших глаз неподдельные звёзды, за сколько времени совершаете вы оборот вокруг головы? Только не соскальзывайте в кратеры; солнце уже комкает с презреньем вечные снега!

Филипп Супо, Андре Бретон. Магнитные поля.

– Вы хотели меня видеть, сэр?

Рубен сидел в кабинете начальника. Наглая черная кошка с бантом уже успела устроиться у него на коленях. На стене размеренно тикали часы, словно художник наносил мазки на холст. Настроение Администратора было сложно понять.

– Хотел, мистер Викториано. – Администратор удобнее уселся на стуле и сложил руки перед кипой бумаг. – Значит, вы отказываетесь участвовать в ритуале?

– Отказываюсь. Это не для меня, – решительно произнес изобретатель.

– Хорошо, это уже дело ваше, только между вами и учителем Теодором. Но представьте только, какое могущество вас ждет!

– Я буду рядовым членом… – Рубен хотел сказать «секты», но спустя мгновение нашел нужное слово, – …ордена. Мне это ничего не даст. К тому же, я не думаю, что следует вмешиваться в функционирование зеркальных нейронов, это очень опасно, и фактически запрашиваемый результат не будет достигнут. Ученые – не волшебники.

– Волшебство науки в том, что она служит высоким целям, а цель учителя Теодора самая что ни на есть высокая. Настоятельно советую вам: подумайте.

Викториано вышел из кабинета в состоянии неопределенности, хотя менять свое решение все равно бы не стал. «Учитель Теодор». Действительно, Уоллес имеет огромный вес в «Мобиусе», и ему лучше не перечить. Но такое благоговение его начальника перед Уоллесом – это как минимум подозрительно.

Марсело сдержал обещание и поговорил с Теодором, тот отнесся к нежеланию Рубена участвовать в празднике, посвященном ему самому, спокойно, не вызывая никаких подозрений у испанца. Викториано же становился все настороженнее. Мало ли что у этого фанатика в голове? Ему нельзя раскрывать себя ни на йоту, но специалист по нейролингвистическому программированию легко прочтет эмоции своей жертвы – никуда не денешься. Поэтому нужно остерегаться общения с ним, минимально контактировать.

Рубен разучился считать дни: все равно это бессмысленно; календарь – выброшен, прошлое – заброшено, новолуние бросало на него тень. Полгода оказались размазаны, а будильник – забыт. Викториано сам создавал себе расписание, был свободен в этом, словно бы работал на себя. Иногда изобретатель забывал, что над ним есть начальство, представлял, что эта лаборатория – его собственность, что он построил ее сам, и сам же руководил ею. Без Хоффман, без Хименеса. Он также растерял всякие контакты с Хонеккером и Кроуфорд, с которыми еще в «Маяке» общался довольно часто и не только по делу. Их перевоз в «Мобиус» обернулся сплошным разочарованием: они почти ничем не занимались, а Рубен не любил, когда в его проектах есть нахлебники. Да и кто это любит? Увольнение в «Мобиусе» не значило ничего: если ты работаешь – ты посвятишь организации всего себя без остатка, до костной ткани. У тебя выбора нет. Если ты там – обратного пути не будет. «Назад дороги не будет, мистер Викториано». Вот и болтались эти двое дополнительными хвостами-рудиментами.

– Что сказал Администратор?

– Я ощущаю угрозу от этого тандема, – признался Викториано, имея в виду Теодора и начальника.

– Нет безвыходных ситуаций, – начал успокаивать своего ученика Марсело, хотя тот не выказывал признаков волнения. – Я давно здесь работаю. Они просто так никого не уберут, нужна веская причина, скажем, серьезное дисциплинарное нарушение…

– А конфликт с начальством? Тоже не причина?

– Я не думаю, что до этого дойдет, – урезонил уже начавшего волноваться изобретателя бывший преподаватель. – Теодор не принимает отказов, но у Администратора есть своя голова на плечах.

– Кстати, как ты добился того, что этот оккультист от меня отвязался? – поинтересовался Рубен.

– Сказал, что ты иной веры и не приемлешь подобные ритуалы. Он на это понимающе улыбнулся.

Марсело был горд за себя: и помог, и получил подобие благодарности… наверное. Но помог точно. Задумчивый изобретатель сидел близко, хотелось застать врасплох его руку, изъеденную ожогами, защитить уже психологически, укрыть от злых языков, хотя взрослый человек и не нуждается в подобной защите. Но для Марсело он оставался все еще тем студентом, что однажды посетил его на выпускном, и, хотя и ловко манипулируя, разрешил делать с ним все то, что было сделано, разрешил любить себя. Бывший преподаватель нейропсихологии то и дело возвращался к тому времени, трепетно храня его в своем сердце все эти годы. Воспоминаний было не размыть; с годами, конечно, они отцветали, ведь «Мобиус» – дорога в один конец, и он уже было отпустил Рубена, которого никогда не встретит, но его неожиданное появление, это воистину эпическое совпадение, Хименес воспринял как знак: нужно продолжать добиваться его всеми силами, поставить на кон все – и постараться выиграть партию.

Хименес размышлял, что он уже далеко не мальчик, ему пятьдесят четыре, и все эти отвергаемые чувства для его возраста – удел романисток или же еще свежих вдов, флиртующих за партией в бридж с богатыми стариками, но ничего поделать было нельзя. С годами Викториано стал еще более аристократичным: как держится, какие изящные жесты, какой глубокий голос, какой безупречный вкус, глотки вина, тонкая линия губ, взгляд на часы, мозговой штурм, зевки, подозрительность, колкость… надежда. Так страшно спугнуть, словно оленя на охоте… И выстрел должен прийтись точно в голову. «Твой путь закончится здесь». Отчаявшиеся идут в «Мобиус», покидают свои дома и забывают знакомых, не поведав им о том, где будут ближайшую жизнь, не видя солнечного света. Это воистину пытка, если не занят делом. Марсело впервые подумал о том, как чувствуют себя их испытуемые, находясь в заточении. Хоффман и правда будет им полезной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Юкико пришла с утра в отсек и позвала в свой кабинет Айну Кравитц. Айна, еле продрав глаза, поднялась с постели: ее мутило уже несколько дней, болела голова. На Яна было тошно смотреть: он, получив свой аспирин, немного расслабился, но боли возобновились уже на следующий день. «Никогда у меня не было мигреней, я даже не склонен к ним!» – возмущался несостоявшийся театральный критик. Головы раскалывались теперь абсолютно у всех, но помогать никто не собирался, даже ухом не вели.

– Толку просить помощи у этого психопата? – рассуждал Рори однажды вечером. – Есть же эта японка, женщина молодая, надо убеждать ее!

– Нужно ее застукать где-то и поговорить, – с надеждой в голосе предложила Гвинет.

– Кто нам разрешит? Мы тут в роли подопытных кроликов, и не то что не имеем права голоса, а даже не выйдем отсюда ни за что! – горько возразила Люция. – Осталось ждать, когда она зайдет, она же заходила к нам когда-то, и не раз.

И вот Юкико зашла к десятерым испытуемым в отсек, ее появление было праздником для всех. На вопрос Айны о мигренях у всех подопытных японка ответила, что это, скорее всего, побочный эффект нахождения в STEM, и что она-то уж сделать с этим ничего не сможет, но постарается выторговать таблетки у медсестер для особо страдающих. «Это подрывная деятельность», – напомнила девушке Хоффман. – «Могу заработать штраф. Но я постараюсь вам помочь, чем смогу».

Кравитц выходила из кабинета Юкико уже в приподнятом состоянии духа. Она сообщила доминантам, что помощь близко. Те лениво покивали раскалывающимися головами; ужасно давило в висках, словно их сжимали и сдавливали тисками, кололо во лбу, сжимался тугой комок меж бровями.

Аманда была следующей, кто посетил кабинет психолога; тренинг помог девушке успокоиться и прийти в себя. Она все еще не теряла веру в то, что их обязательно найдут, а то, с чем они столкнулись – это наказание за какие-то прегрешения в прошлом, и его (наказание) просто надо вынести, вытерпеть, и рано или поздно их снимут с крестов, измученных, но живых. Правда, такое было чувство, что терпеть нужно целую вечность. Неплохо быть мучеником, зная, что тебя ждет награда за твою стойкость, а вдруг не ждет?.. А вдруг они сгинут здесь, с номерами и без имен? Конечно, всех временами называли по именам или фамилиям, но звучали они все равно как клички для животных. «Мы – не больше, чем животные», – говорил Ян. – «А Викториано – наш дрессировщик. Не надейтесь, что они пощадят нас».

– Ян, зачем ты так? Все пытаются верить, что нас спасут… – начала было Аманда.

– Что толку верить? – перебил ее поляк. – Чушь собачья! Видели масштаб полигона? Видели, сколько тварей в человечьем обличии нас охраняют?

– Но ведь нас ищут! – возразила Гвинет.

– А вдруг не ищут?! – перешел на крик Левандовский. – А вдруг всем сообщили, что мы мертвы?! Всем плевать на нас! Я вот вообще в Кримсоне один, вся родня в Польше! Я никому не нужен! И ты тоже!

Девушка опешила от такого напора и заявления.

– Если хочешь знать, у меня много подруг, которые навещали меня в «Маяке!» – крикнула Терли в ответ. – У меня есть отец и дядя, мама! Это

ты

один! Это на

тебя

всем плевать!

В эту секунду Пауль внезапно закричал и забился в истерике. Брендан попытался успокоить его, тот, все еще плача, начал раскачиваться из стороны в сторону и обсасывать пальцы.

– Да не кричите вы! – встрял Робин. – А то всем будет плохо. И так голова болит. Давайте держаться вместе!

Вошла санитарка и позвала Беннета в кабинет психолога, тот отпустил Шрайбера, и вместо себя попросил остаться Аманду. Последняя присела на край кровати аутичного мужчины и обняла его. Тот все покачивался, пытаясь сбросить напряжение, на объятие не реагировал. Филипс пришла в голову странная мысль: как вообще шизофрения сочетается с аутизмом? Она где-то читала, что это диагнозы-братья, ну, или соседи, если можно так выразиться. И в душе радовалась, что у нее только шизофрения, хоть и понимая, что это мелочная радость.

Викториано и Хименес решили сыграть партию в шахматы. Рубена научил еще в детстве Эрнесто, Марсело – друг. Они часто играли с бывшим учеником, когда тот приходил к учителю в гости. В этот раз Марсело проигрывал.

– Шах, Хименес, – с нескрываемым злорадством улыбнулся изобретатель. – Скоро твоему королю конец.

– Научился ты играть, в гроссмейстеры пора, – отшутился испанец. – Но бескровно не отделаешься: я съем твою пешку.

– Где пешка, а где король, – возразил Викториано. – Уоллес это отлично знает.

– Боишься быть пешкой?

– Есть мысль, что вы оба оставите меня в машине, когда я подключусь. Мой выход из миров STEM держится на твоем честном слове и отсутствии его агентов в лаборатории. Весьма хлипкие петли для моей двери.

– А как же Хонеккер и Кроуфорд?

– Они ищут повода мне отомстить, – отметил изобретатель. – Если Уоллес предложит им охоту на меня – они с радостью согласятся. Гарпуны, капканы, ружья – всего этого у них будет с избытком. Осталось определить, кто я: рыба, зверь или птица. И как долго буду агонизировать.

– А что, если я тебе скажу, – начал Марсело, – что ты не уступаешь Теодору в сообразительности и профессиональной хватке, и он это понимает? И соперничество с тобой ему не выгодно. У него свой круг…

–…в который он попытался затянуть и меня, алчно облизываясь на мое изобретение! – закончил Рубен едким тоном. – Шах и мат.

– Подожди. – Хименес поднял указательный палец. – У всех есть ахиллесова пята. Отец Теодор нарциссичен, он нуждается в похвале и поклонении от членов его ордена. Он двуличен и хитер, но даже самый хитрый человек однажды может совершить роковую ошибку, поддавшись влиянию эмоций. Я предлагаю вот что: внедрись в орден, понаблюдай за ним, подпусти его чуть ближе, не вызывай подозрений.

– И это поможет мне…

– Да, именно. Не говори вслух.

Они решили сыграть еще одну партию. Марсело наблюдал за тем, как пытливые аристократичные руки, изъеденные ожогами, расставляют фигуры. Удивительно, но у Рубена всегда были гладкие и аккуратные ногти, словно он за ними специально ухаживал. Раз уж так получилось – теперь бывший преподаватель всегда встанет на сторону ученика, чего бы ему это ни стоило.

Юкико принимала только троих в день, поэтому доминанты снова куковали в отсеке, предоставленные сами себе. Прием у японки длился чуть больше часа. Никто пока не почувствовал результата: конечно, первые приемы! Но вроде как становилось спокойнее. Айна села на кровать к Люции, они о чем-то шептались, Ян, измученный болями, заснул, Аманда и Рори дремали, Гвинет от скуки ковыряла в носу, Робин играл с Лесли в дворовую игру руками, которую он подсмотрел у соседских мальчишек, не желающих брать его в компанию, Пауль и Брендан шептались о своем общем интересе – редких природных явлениях. Шрайбер заразил товарища, и теперь они оба мечтали увидеть дуги Ловица.

Внезапно Лесли соскочил с места: его опять переполняло желание «отдать немного», и на этот раз он подбежал к Кравитц. Та отшатнулась с криком «ой!» Люция попыталась сдержать порыв альбиноса и скрутить ему руки, дремавшие проснулись, и только Ян еще пребывал в гостях у Морфея. Аманда попыталась усадить парня на пол, потом они с Фурман стали тащить альбиноса к его же постели, ведь усадить на пол не получилось, но тот хрипел не своим голосом, словно взмыленная лошадь, и вырывался. «Нет! НЕТ!!! Мне

нужно

это сделать!» – стал вопить подопытный, когда его насильно усадили на кровать и удерживали две девушки. Рори решил помочь и преградил Лесли дорогу, как бы закрывая своим телом Айну. Тут уж проснулся поляк и попытался всех урезонить:

– Да что происходит опять? Лесли, что ты делаешь? – Мужчина посмотрел парню в глаза.

– Это

она

создаст, с ней еще кто-то, и случится что-то плохое, – стал бормотать Уизерс. – Я вижу камень, умоляю, дайте еще посмотреть! – наконец взмолился он.

– Пусть смотрит, – неожиданно для всех спокойно отозвалась Кравитц. – Я хочу помочь ему. Если ему так легче – пусть смотрит.

Лесли отпустили. Он подскочил к Айне, опустился на колени и возложил пергаментно-белые ладошки на ее виски. Незнакомый старинный город, невыносимая жара под сорок: солнце палит так, что мороженое тает за считанные минуты. Река с мутноватой водой медленно течет, в нее бросают большой угловатый камень, исписанный какими-то знаками, потом теряются и сожалеют, пытаются раздеться, чтобы нырнуть, но страх пересиливает желание достать камень. Страх… Перед некой силой страх… Серебряное свечение, листья всевозможных цветов…

Уизерс неожиданно отпустил Айну, ту била уже мелкая дрожь: приступ стал понемногу стихать. Девушка подтерла выпущенную в приступе слюну и упала в изнеможении на подушку. Она почувствовала, что стала еще невесомее, будто долгое время сидела на строгой диете.

– Лесли, что ты видел? – с напряжением в голосе спросила Люция.

Лесли описал то, что узрел, когда делился силой. Люция узнала Израиль по описанию.

– Откуда ее в тебе так много? – удивился Бауэрман. – Что это за колдовство? Я не верю в подобные вещи: я – будущий математик…

– А я – экономист по образованию, – вмешался Рори. – И что? Я верю, что Лесли видит будущее.

– Он видел и прошлое, – заметила Аманда. – В тот раз он видел, как мы едем с мамой, папой и племянником в Канаду!

– Я видел… мертвого оленя, и за елью какой-то призрак, – сказал Уизерс.

– Такого не было, – возразила Аманда. – В моих воспоминаниях уж точно. Может, ты примешал что-то свое? Ты был в лесу на охоте?

– Нет! Я… н-не знаю, – замялся альбинос.

– Это машина на нас воздействует, – предположил Ян. – Других вариантов нет. Мы смешиваемся понемногу.

– Как это – смешиваемся? – возмутилась Гвинет Терли. – Что за бред? Мы же разные люди!

– Нас сливают, хотят сделать единое сознание, – подала голос очнувшаяся Айна. – Мы все сходим с ума. Я никогда не бросала в эту реку камни, тем более исписанные какими-то закорючками. У меня даже не было таких камней. Эта река священна, мы с мамой только проходили мимо и любовались на нее. Мне и в голову не пришло бы что-то туда бросать.

– Осталось только догадываться, кто придумал камень, и почему он оказался в твоих воспоминаниях, – тихо сказала соседке Люция.

Рубен и Марсело были в лаборатории: стал барахлить какой-то из компьютеров. Джон приветливо пожал обоим руки. Рубен спросил у инженера, не перегружает ли он механизм, в ответ получил «нет» и остался доволен. Компьютер уже чинили. Джон рассказывал ученым, как в детстве играл в бейсбол, настольный теннис и рубился в приставку, а Рубен и Марсело поведали ему о шахматной партии. «Шахматы – это замечательно», – улыбался Ричмонд. – «Жаль я в свое время не научился». Марсело хотел было предложить инженеру научить его, но осекся, решив оставить это занятие для них двоих с учеником. Еще один повод побыть рядом. Хименес даже возрадовался своей удаче.

В кабинете они стали обсуждать замену Ребекке и Чарли. Остановились они на Анне Зайлер, а второе место решили оставить пустым. Пока. «У Зайлер там подружка, они не виделись многим больше месяца. Не боишься, эм-м-м… эмоциональных перегрузок испытуемых?» – спросил Марсело. Рубен ответил, что не боится. «Главное – чтобы вели себя тихо, а чем они занимаются – мне безразлично», – подытожил он.

Хименес любовался профилем своего ученика и ликовал в душе: Рубен стал таким красавцем… Из задумчивого студента-перфекциониста превратился в дерзкого и гениального ученого. Как он и предсказывал. Как он и надеялся, и жаждал. Правда, временами испанец размышлял, а не лучше ли было бы Рубену жить в мире, а не в этой золотой клетке, быть лицом с обложки, соблазнять умных женщин и молодых художников, не имея никакой связи с «Мобиусом», его сумасбродным внутренним устройством и всеми опасностями, что грозят тебе, если ты решился сотрудничать.

Иерархия «Мобиуса», по сведениям Марсело как адепта, состояла из нескольких ступеней. На самой низшей – агенты, ищущие новых сотрудников, лаборанты и обслуга, на следующей – помощники ученых-специалистов, затем – сами ученые-кураторы, затем – ученые-организаторы, потом – самородки, после – Орден, двуглавым орлом раскинувший свои путы по всему периметру мысли, и, наконец, связь с внешним миром – Начала или Архонты. Одна голова орла – Теодор, вторая – Администратор. Рубен был самородком, Марсело – членом Ордена и ученым-организатором. Об Архонтах же Марсело ничего не знал. Что это были за люди, и почему стояли на самой высокой ступени, даже выше Ордена – было сложно сказать. Должно быть, связывали «Мобиус» с президентами всех стран и духовными лидерами, возможно, даже Папой. Марсело не питал иллюзий насчет масштаба деятельности «Мобиуса», он был воистину огромен. И адепт свято верил в то, что Теодор добьется своей цели, не тем, так другим способом. Но и не хотелось нарушать спокойствие ученика, втягивать его в это все…

Марсело потер пальцами метки на руках. Старые шрамы не беспокоили его, но он помнил, как много лет назад совершал свой собственный ритуал, чтобы стать посвященным. Сладкоречивый Теодор внушил ему, что испанец будет чуть ли не самым почитаемым адептом, приближенным к нему, но сам Хименес получил от этого только неисчерпаемую пустоту в душе.

«Повинись, ибо согрешил ты», – однажды промолвил Уоллес. Марсело пал ниц и сложил руки в молитвенном жесте. «Учитель, что я сделал?» – с выученным спокойствием спросил он. «Ты употребил слишком много Елея Просветляющего и увидел то, что не разрешено видеть тебе, и посему понесешь наказание», – впечатал его в пол оккультист. «Не будь слишком суров, учитель Теодор», – попросил испанец. Уоллес хмыкнул и заставил Марсело прибирать храм, вылизывать его трон языком и мыть посуду за всеми адептами, а те должны были оскорблять испанца и побивать кулаками. Да, в «Мобиусе» был целый храм, обитель Ордена, он находился глубоко под землей, и именно там хотел Уоллес соблазнить Рубена на сотрудничество, устроив грандиозную оргию и приготовив для изобретателя массу сюрпризов. Но, как понял Хименес, Уоллес решил сделать это поскорей. Его что-то гложет – это очевидно. И это связано с изобретением.

«Рубен Викториано воистину самородок», – как-то начал Теодор, когда они трапезничали в храме. – «Но скажи мне, ты его алчешь? Страсть есть в тебе греховная?»

«Есть, учитель», – признался Марсело. – «Страсть глубокая, черная, лианами опутывающая».

«Давно ли?» – поинтересовался оккультист. И Марсело принялся рассказывать:

«С тех самых пор, как он появился в университете, я не мог оторвать от него взора. Каждый жест – истома, каждый правильный ответ – услада, каждый взгляд – затмение. “Моя новая земля” – называл я его. Я сотворил идола, учитель, я богохульствовал, считая его богом».

«А сейчас ты считаешь его богом?»

«Не могу сказать, учитель», – начал юлить испанец. – «Но то, что он делает для “Мобиуса” нельзя переоценить».

«Это не делает его богом, однако он может мне быть очень полезен. Сделай-ка вот что: отрекомендуй меня, опиши мельком нашу обитель, чтобы Рубен Викториано явился сюда. Если не поможет – посули ему праздник. Он послушает тебя?»

«Не знаю, учитель. Он недоверчив и не особенно переваривает меня». – Хименес тяжело вздохнул.

«А есть ли у него проблемы с психикой?» – подбоченившись, вопросил оккультист, затем, поймав напряженный взгляд адепта, улыбнулся своей фирменной загадочной улыбкой.

«Полагаю, да. Он потерял любимую сестру и убил собственных родителей, нисколько не раскаявшись в содеянном. Именно с сестры начались его… трудности. Он засиживался в библиотеке допоздна, брал на себя самые трудные задания – только бы не думать о ней, заглушить боль, что терзала его», – с чувством произнес Марсело, пытаясь защитить Рубена, но уже спустя мгновение он понял, что только что выставил ученика уязвимым перед главой Ордена.

«Он любил ее?»

«До сих пор любит, как я думаю», – вздохнул адепт.

«Тогда у меня есть козырь, на который он обратит внимание. Ступай».

Марсело мучила последняя фраза Уоллеса. Он будет играть на чувствах Рубена, обещать какую-то магическую связь с сестрой? Нелепость! Абсурд! «Но это ведь отрицание неизбежного», – твердил ему гаденький голосок. – «Уоллес заполучит Рубена, и ты его потеряешь». Нельзя это допустить! Но как быть с праздником, на который он сегодня посоветовал идти? Посоветовал

сам!

Сможет ли ученик выдержать схватку с настолько опасным человеком, как Теодор? И какова его собственная роль? Посредник? Делать Рубена шпионом! Но на кого он будет работать? На себя? «Ты давно хочешь разрушить Орден и избавиться от власти Теодора над собой», – вновь начал заигрывать гаденький голосок. – «Ты хочешь сделать это руками того, кого любишь больше жизни». Нет! НЕТ!

– Ну и лицо у тебя, – хмыкнул Викториано, оторвавшись от схем и графиков. – Иди, проспись. Все равно бесполезен.

– Может, снова сыграем? – предложил поправивший выражение лица Марсело с надеждой избавиться от мысленных мучений за шахматами. Видимо, ему не удастся скрыть своих терзаний за гримасой спокойствия: она все равно уже искривилась под действием эмоций. Перед Рубеном он был все равно что голый.

– Уже три раза играли, я устал, – заявил изобретатель, вертясь в кресле. – Найди тогда досье на Зайлер: может, я погорячился?

Хименес полез в шкаф и стал искать папку с досье на каждого испытуемого. Он наткнулся на номер пятьдесят девять, Анну Зайлер.

«Номер 59, испытуемая – Зайлер, Анна. Диагноз – F20.8. Маркер – сахарная игла. Существует ангел, у которого вместо перьев на крыльях иглы, он поет гимны, от которых идет сладкий привкус лекарств от кашля. Он живет в старинной раскраске. Раскраска в крови. Ассоциируется с зимой, медицинским оборудованием и электричеством. Ассоциация устойчивая.

Номер 178, испытуемая – Дэннингс, Эмма. Диагноз – F32.3. Маркер – деревянный крест. Крест очень много весит, его тащат на горбу в гору под палящим солнцем. Солнце черное, из него вылезают демоны. Ассоциируется с поездкой в Денвер. Ассоциация неустойчивая.

Сращение синт-мэморитом.

Акция Альфа: кровь выступает на пальцах ангела, он поет, ее становится больше, и, в конце концов, она выливается на землю, из которой торчат острые колья.

Акция Бета: сердце ангела протыкают огромной иглой, но вместо крови идет сахарный сироп.

Акция Гамма: на Рождество больного ребенка кормят сиропом от кашля, он падает с кровати во сне, а наяву выдергивает из вены катетер.

Акция Дельта: стол измазан в крови, на нем лежат иглы, под столом протянут наэлектризованный провод, все чего-то ждут.

Акция Эпсилон: на снегу лежит труп, над трупом парит ангел, ангел вяжет кровавыми спицами сахарную паутину, накрывает ею умершего.

Акция Дзета: повешенный смазал петлю сиропом от кашля, на его шее сахарные синяки.

Акция Эта: над зимним полем стоит туман, черное солнце дает сахарный свет.

Акция Тета: вокруг замка деревянные кресты, ими усеяны даже стены, над каждым крестом парит маленький ангел, кого-то убивают сладким сиропом.

Акция Йота: на кресте распинали многочисленное количество людей, он становится магически черным, ангел не поет рядом с ним.

Акция Каппа: в постели – больной старик, он уже отходит, появляется ангел и обматывает его голову кровавыми электрическими проводами.

Акция Лямбда: снег идет наверх, черное солнце-дыра всасывает его в себя, и из дыры льется визгливое пение.

Акция Мю: внутри креста спрятана смертоносная игла, и тот, кто найдет ее – пропадет навсегда.

Акция Ню: больной ребенок ест рождественский леденец, но внутри леденца оказывается игла, она протыкает ребенку небо и язык, он начинает петь.

Акция Кси: по венам старика струится черная жидкость, вену на руке прокалывают, набирают кровь в колбу, и под воздействием медицинской лампы кровь превращается в сироп.

Акция Омикрон: вену пронзают иглой, сахар проникает в кровь, кровь сворачивается, катетер вонзается все сильнее, и, наконец, проникает в вену вдоль, становясь ее оболочкой.

Акция Пи: иглы разбросаны на медицинском кафеле, шкаф разбит, медсестра убита, ее тело обмыто ангельским пением, в рот положен сахарный леденец.

Акция Ро: человек распят, ангельские крылья закрывают его обнаженное тело, ангел плетет паутину из сахарной ваты, накрывает ею гениталии, и оттуда уже сахарная паутина ползет наверх, заползает в рот распятого, и он начинает петь.

Акция Сигма: в католическом храме гремит рождественский гимн, кого-то ударили по голове деревянным распятием, распятие в крови.

Акция Тау: медицинская лампа прожигает нарисованного ангела, раскраска тает и истекает кровью.

Акция Ипсилон: безжизненное тело носит по полю сильным ветром и метелью, вместо костей в теле – сахарные иглы, он почти стал ангелом, но взлететь не может.

Акция Фи: покойника обмывают сиропом, ангел глядит в окно, а врачи видят зимние узоры.

Акция Хи: ангел красиво поет, вокруг него вьется снег, болезненно бьются крылья, Око поблизости.

Акция Пси: на горе живет ангел, его пение рождает снежные хлопья, иглами пронзающие окна кондитерской.

Акция Омега: сладкий сон предвещает смерть».

«Хм, а кто такая Эмма? Та строптивая рыжая женщина? Верно. Можно и ее взять для подстраховки, но пока рано. И странно, что доминанты описывают после сеансов совсем не то, что выражают синт-мэмориты. Лгать глупо, значит, их просто еще многое ждет, они еще не встретились с такими образами», – размышлял Викториано.

– Мисс Хоффман позовите ко мне, – распорядился Рубен, когда к нему заглянул лаборант с документом. Марсело сидел и завороженно читал акции, пока они ждали Хоффман.

– Вы звали меня? – спросила японка, когда добралась до кабинета.

– Звал. Как там мои доминанты?

– Трое на сегодня отстрелялись, завтра еще троих возьму.

– Вот что: зайдите в большой отсек и переведите Анну Зайлер в малый, там две свободных постели, – проинструктировал он Юкико. Та кивнула и ушла.

Психолог добралась до большого отсека, куда не заходила уже давно. Она открыла двери после сканирования ладони. Подопытные уже не вставали с кроватей, безжизненно лежали ничком, как мешки с картошкой, и не обращали внимания на вошедшую. «Анна Зайлер», – произнесла она. Никто не отозвался. Она сказала громче, затем – еще громче. Лежавший возле двери мужчина поднял дрожащую руку и указал на кровать Анны. Юкико подошла к девушке, та спала. Она стала тормошить подопытную, та медленно открыла глаза.

– Что вам нужно?

– Тебя переводят в малый отсек, вставай.

Анна не сразу осознала, что произошло. Она поднялась с постели и уставилась на свои дрожащие руки. Потом перевела взгляд на Юкико.

– Зачем?

– Так сказал доктор Викториано. Будешь одной из доминантов.

И тут в голову Зайлер будто ударила молния. Ее переводят! Значит, она увидит Аманду! От волнения руки стали дрожать сильнее, она встала, покачиваясь, чуть не упала на повороте, японка стала придерживать ее за локоть.

Они добрались до малого отсека. Доминанты сразу же воззрились на открывшуюся дверь. «Теперь Анна Зайлер с вами, прошу любить и жаловать», – шутливо сказала Юкико и захлопнула дверь за девушкой.

– Аманда, я здесь, – еле выговорила Анна. Аманда опять задремала, но знакомый голос разбудил ее.

– Анна! – вскрикнула Филипс, ее словно ветром сдуло с кровати. Она сгребла подругу в объятья, Анна ответила на них слабо, но с нескрываемой радостью положила голову на плечо Аманды. Они стояли, обнявшись, минуты две-три.

Принесли ужин на десять человек. Повара не знали, что доминантов снова одиннадцать, но жителям большого отсека не привыкать к скудной пище. Аманда посадила дрожащую подругу на новое койко-место, и отдала ей всю свою еду. Анна стала жадно есть. Ян сунул девушке свою куриную ножку, та приняла подарок с радостью.

– Господи, что с тобой? Как ты? – стала беспокойно гладить подругу по спине, пока та ест.

– Они давали нам наркоз, а потом мы проснулись на своих местах с болью в башке, стали спотыкаться на ровных местах, как старые деды и бабки, наши руки стали дико трястись, стало не хватать сил, зато мышцы стали напрягаться сверх меры, – рассказывала девушка после ужина. – Жрать как не давали, так и не дают, я уж было думала, что сдохну к чертям!

– Святая Мария, как я по тебе соскучилась! – На глазах Аманды выступили слезы, они обнялись вновь, а затем приникли к губам друг друга.

Аманда аккуратно прощупывала кости Анны через рубашку. Боже, какая она худая! Настоящая анорексичка! Анна начала громко всхлипывать, по щекам побежали мокрые дорожки, Аманда почувствовала их вкус: соленый поцелуй. Ее челка отросла до немыслимой длины и полностью закрывала девушке глаза, она убирала ее за ухо, но тщетно, ибо волосы еще не доставали до уха. Кончики челки стали мокрыми от слез. Не хотелось размыкать объятия, словно казалось, что как только они это сделают – их снова разлучат как сестер в индийском роддоме. Объятие было хрупким, словно хрусталь. Аманда боялась раздавить свою подружку, она была невесомой и слабой, словно тряпичная кукла.

Ночью, когда все заснули, Аманда перебралась на кровать к Анне. Последняя улыбнулась в темноте и дрожащими руками стала гладить гостью по спине. Губы их вновь слились в поцелуе, более страстном, чем вечерний. Аманда проникла пальцами под рубашку Анны и стала нежно отвечать на поглаживания. Рука Аманды скользнула в штаны Анны. Она не знала, что конкретно нужно делать, ведь опыта с девушкой у нее еще не было, но уж мастурбация была знакомым делом. «Ты девственница?» – поинтересовалась шепотом Аманда, обдав горячим дыханием ухо Анны. «Нет», – призналась та. «А я – да», – еле слышно шепнула Филипс в ответ, и проникла между половыми губами Анны, стала ласкать ее теплое влагалище. Анна ахнула, но вовремя сдержалась, чтобы никого не разбудить. Они снова стали целоваться, Аманда случайно укусила свою (теперь уже точно!) девушку за нижнюю губу, та выдохнула ей в рот. Поцелуи были порывистыми, указательным пальцем Аманда проникла в отверстие, а большим массировала клитор. Анна дергалась под ней, хрипло дыша, и кончила примерно за пять минут ласок. Она уж было хотела ответить, но Аманда прижала мокрый от смазки палец к ее губам и прошептала «это тебе». Они заснули рядом.

XX. Загадка превращения

Я один на плато, звенящем от двусмысленного качания, в нём заключена для меня вся мировая гармония. О! Сбросить волосы вниз – все члены – небрежно в белизну мимолётного. Какие у вас сердечные средства? Мне нужна третья рука, как птица, которую две другие не могли бы усыпить.

Птичка в клетке доводит до слёз прелестную девочку, обречённую синеве.

(Ф. Супо, А. Бретон. Магнитные поля).

– Как насчет того, чтобы провести праздник в твой день рождения?

Рубен и Марсело готовились к очередному сеансу STEM. На часах было около десяти утра. Викториано пил кофе и старался не заснуть на ходу.

– Смеешься? Я в свой день рождения буду украшать себя ритуальным ножом? – Рубен обернулся на своего учителя с выражением лица крайне недовольным.

– Это сильно понравится Уоллесу и расположит еще эффективнее, – порекомендовал испанец. – Понимаю, будет нелегко и неприятно, просто думай о результате.

– А что я должен делать потом? Вот представь: я совершил ритуал, стал членом братства, и прочее. Как это поможет мне избежать противостояния в связи со STEM?

– Покажи, что живой ты принесешь гораздо больше пользы. Потом, Уоллес ценит всех членов Ордена, они ему как дети. Притворись его послушным сыном. У тебя есть дар дипломатии, убеди его, что твое изобретение должно остаться твоим, – рассудил бывший преподаватель нейропсихологии.

– Но что мне обещать ему взамен?

– Что ты выполнишь его задачу.

Рубен даже представить себе не мог, каким образом можно поместить всех жителей Штатов в STEM: от ребенка до старика. Должен же быть отбор? Но кто и как его будет проводить? И понятно, где можно найти столько ванн, но как, черт возьми, размещать изобретение ТАКОГО масштаба, и где? Это невыполнимая задача! Только на расстоянии можно… Постойте-ка… На расстоянии!

Рубен сдержался, чтобы не хлопнуть себя по лбу, взял листок бумаги и принялся писать. Ведь можно чипировать всех жителей штатов, передавать нужные импульсы в беспроводном режиме! И никаких громоздких конструкций! Но это трудно, нужно много лет работать над таким «STEM 2.0», нужны колоссальные ресурсы… «Мобиус» может достать хоть черную жемчужину со дна океана, но хватит ли ему самому на все это жизни… И стоит ли класть на алтарь собственные интересы? Рубен вовсе не хотел заниматься реализацией идеи, которой горел оккультист, но чтобы под прикрытием изучать Орден, нужно дать свое согласие на это, и притвориться честным как можно лучше, чтобы нейролингвистический программист не распознал лжи и фальши. Нет, лучше

быть

честным. Если Рубен будет говорить правду – тем лучше для него. Но эту правду нужно построить так, чтобы не выдать себя.

– Я согласен, – твердо произнес изобретатель.

– Я сообщу Теодору, а ты иди в лабораторию. – Марсело спешно поднялся и направился в святилище. Викториано поднялся тоже, вышел из кабинета, запер его и направился налево по коридору.

В лаборатории никого не было, Рубен вошел туда первым. Он щелкнул выключателями. Холодной волной пробежали-зажглись лампы. От этого холодка и двухсекундного мигания возникало ощущение чего-то торжественного. Новый испытательный день! Изобретатель обошел зал, нажал на нужные кнопки – и STEM, словно диковинное живое существо, равномерно загудел, словно бы разогреваясь. И как такую прелесть отдавать какому-то повернутому невежде?.. Он и ученым-то не является! Да кто он вообще такой?.. Психиатр погладил корпус изобретения рукой, словно спину дорогого и холеного скакуна. Он вложил в него столько сил, времени, умственного труда… Нет! Ни за что STEM не станет собственностью Теодора! Но нужно продумать план.

Доминанты спали беспробудным сном. Аманда расположилась на плече у Анны, Анна похрапывала, обняв подругу обеими руками. Лесли всю ночь ворочался и дергался во сне. Ему снилось, что он летел на огромном пузыре от жевательной резинки, вылетев через окно из кабинета страшного детсадовского психолога. В этом четырехэтажном детском саду с выпуклыми окнами были разноцветные стены, словно раскрашенные и размалеванные мелками. На стенах были нарисованы кошки и зонтики. Пролетал он над шумным детским праздником, который был возле здания, было много шаров и цветов, дети бегали и смеялись, а также были странные аниматоры-шуты с чересчур длинными ногами, которые их развлекали, причем они ходили не на ходулях. Затем сознание Лесли будто раздвоилось: Лесли двадцати пяти лет и он же, но маленький ребёнок. Какая-то женщина на мотоцикле в черном похитила этого ребёнка и бросила его в кукурузном поле. А Уизерс жил в городке рядом с этим полем. Странным было то, что время в городке шло, однако солнце всегда катилось к вечеру и не садилось. Уизерс искал ребёнка, прятался от кого-то, а потом в голове его кто кто-то берет да и говорит: взойди на гору, как Ошо, и посмотри на поле сверху. Лесли залетел на гору, закрывавшую от него город, ничего путного в поле не увидел, спустился на парашюте, хотя и умел летать. Оставшись ни с чем, Лесли полетел дальше (так хотелось уже покинуть это место), пролетел над грязным прудом, окаймленным густым подлеском, а на островке посреди пруда трое грязных мальчиков в рваных рубашках помахали ему руками. Сон был красивым, длинным и жарким…

…и как было отвратительно услышать «подъем, завтрак!» Доминанты зевали во весь рот, пока разбирали свои тарелки, привезенные на тележке санитаркой. Лесли валялся на кровати (ему пришла в голову мысль, что, должно быть, за окном дождь или снег, но посмотреть все равно не выйдет), пытался проморгаться, но вставать совершенно не хотелось. Или не моглось. «Лесли, овсянка!» – стала лениво тормошить его Гвинет, вылезшая из своего угла за кашей. Она спала на левой дальней кровати (если смотреть, повернувшись спиной к двери), и, в общем-то, там было уютно (если можно вообще считать уютным пребывание в плену). Возле нее, посредине у дальней стены, спали Аманда и Анна (она обратила внимание, что они проснулись рядом, хотя до этого там было место Робина), за ними, в правом углу – Рори. Комната была прямоугольной, рассчитанной как раз на двенадцать человек, по три кровати в ряд; одно место возле входа по понятным причинам пустовало (там когда-то спал Чарли). Лесли же лежал на кровати, стоявшей перед кроватью Гвинет, тоже слева, и дотянуться до него было делом плевым. Напротив него уже ел свою порцию Ян, занявший центральное место, у противоположной стены – Люция и Айна. У самого входа сидели Пауль и Брендан, а справа от Лесли была кровать переехавшего Робина, который по-рыцарски уступил уютное местечко новенькой, рядом с кроватью Яна и ближе к двери на ряд – место Аманды, но последняя показательно это игнорировала, усевшись рядом с Анной.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Расскажи хоть как жизнь в большом отсеке, – набив рот овсянкой, спросил у Анны Ян.

– Одна каша на завтрак, обед и ужин, – буркнула девушка. – Я вчера впервые за много месяцев поела мясо. Мы просто встать не могли, слабость дикая. Кололи какую-то фигню, таблетки не давали, одна девушка заблевала весь пол вокруг своей кровати, потом на блевотине поскользнулся какой-то мужчина и разбил себе голову. Простите, не к столу, – поправила она себя. – Один парень чуть не разбил себе руки – орал благим матом и колотил в стену. Его привязывали к койке. Все рыдают, некоторые начали орать. Вот просто сядут и орут. Потом нас всех погрузили в наркоз (видимо, что-то оперировали), потом стало как-то подозрительно тихо и спокойно. Но у всех стали трястись руки, на поворотах все стали падать, неприятно, в общем. Но дисциплина стала железная. Один дьявол знает, что они на нас испытывают. А вы как, ребят?

– Викториано погружает нас в фантастические миры, созданные нашим подсознанием, мы – проекции, гуляем там в нашей обычной одежде, сражаемся с монстрами, выполняем задания, – стала пояснять Айна.

– Короче, звучит интересно, если бы не было экспериментом над людьми, – подытожил Робин.

– А там красиво? – спросила у всех Зайлер.

– О, там очень красиво, – сказала ей Аманда, приобняв. – Увидишь, не сегодня так завтра. Раз тебя перевели – теперь ты с нами. А вас разве не кладут в какие-нибудь дурацкие холодные ванны? Не водят по лабораториям?

– Нет, колют какую-то фигню, обвешивают датчиками, заставляют неподвижно лежать, почти совсем не выводят, в отличие от того времени, когда вы были с нами. – Анна зачерпнула кашу и отправила в рот. – Но головокружения у всех, лично у меня почти постоянно были. Господи, как я рада, что вчера поела мясо! Мясо – это пища богов! – с восторгом сказала девушка. Аманда погладила ее по спине.

– Поели? На выход, сегодня идете в лабораторию. – Объявилась Кейт с несколькими охранниками.

– Но мы же еще недавно… – начала было Люция, но не выспавшаяся и оттого еще более злая надзирательница одернула ее.

– Не разговаривать. Молча встали и вышли. Идете под охраной. И чтобы без фокусов!

Доминанты повскакивали с мест и направились к двери, Филипс схватила Анну за руку, но охранник больно ударил ее по запястью. От удара Аманда отшатнулась в сторону, стиснула зубы, пережидая боль. Понуро побрели они по коридору, путающемуся в извилинах, запечатавшему навсегда души их здесь, в обители призраков с заклеенными ртами, ангелов бескрылых, соловьев немых с пылью пепельных перьев вместо интенций. Каждый думал о своем, и, что странно, ждал путешествия. Хотя странно ли, учитывая, что дни были бесцветными настолько, что только погружение в миры STEM разукрашивало их гуашью приключения? Хотя бы какие-то события!

Рубен дожидался своего учителя в лаборатории, тот все никак не желал появиться. STEM работала исправно, компьютер был в строю, за ним уже сидел оператор и ждал приказа, опустив голову на руки. Стенографистка хлестала кофе и зевала: ну и утречко… Викториано тоже ощущал слабость и даже небольшую ломоту в ногах; так хотелось еще понежиться в постели… Но тут ввели подопытных, и Рубен улыбнулся, изящным жестом приглашая всех на их привычные места.

– Анна Зайлер, доброе утро, – шутливо-уважительно поздоровался Рубен, Анна зыркнула на него исподлобья. – Занимаете ванну почившей Ребекки Эйзенхауэр. Вон, видите листочек с номером пятьдесят девять? Ваше место в министерской ложе, – Викториано осклабился. Зайлер побоялась открыть рот, ведь охранники бдели за их спинами, но одарила изобретателя самым осуждающим взглядом из своего арсенала. – Останетесь с нами навсегда – выгравируем ваше имя. Прямо на ванне. Все готовы?

Стенографистка допила кофе, операторы очнулись от зычного вопроса, в дверь вбежал Хименес и, тяжело дыша, остановился возле ученика. «Не опоздал?» – спросил он у Рубена. «Нет, ты как раз к началу», – ответил ему бывший студент. Анну повели куда-то в отдаленную от Аманды ванну, Филипс стала знаками пояснять своей подруге, что ванна противная, но потом все будет хорошо, ее ощутимо дернули за плечо, принуждая идти к своему месту. Все было готово для нового путешествия.

– Погружение в STEM через 3… 2… 1…

Анна почувствовала укол страха, животного, нечеловеческого, затем будто усыпление от наркоза, а потом внезапный толчок в грудь и голову. Все завертелось, как на карусели, девушка попыталась вцепиться руками в ободки ванны, но поняла, что не чувствует рук. От бессилия она закрыла глаза и позволила себе отключиться.

– Открывай глаза, мы на месте! – услышала она сквозь года знакомый голос.

Яркий луч света брызнул ей в глаза, словно кислота. Она едва-едва разлепила глаза, потом ощутила объятие Аманды, которая трясла ее, пытаясь привести в чувства. Привыкнув к свету, девушка поняла, что сидит на земле, затем, попытавшись подняться на ноги, стала испуганно озираться. Вокруг нее были полуразрушенные дома, перед ней – дорожка в густой, набухший, словно от питательного дождя, лес, деревья в котором имели стволы индивидуального цвета, а также солнечные часы Брендана и Пауля, над головой – палитра из восьми солнц, вдали – труп монстра с невероятно длинной шеей и клоунской головой. Одета она была в безразмерную футболку с эмблемой любимой рок-группы и черные джинсы, которые часто носила до приезда в «Маяк», а также черные кроссовки на высокой платформе.

– Ч-что… Что это за хрень? Я будто под марками*, – пролепетала Анна.

– Все нормально, ты просто попала в страну чудес, Алиса, – хихикнула Аманда. – Вставай, мы в лес идем. Гвинет, у тебя обойма целая?

– Нет, я же выпустила кучу пуль в этого клоуна… Пожалуй, сбегаю в лавку за патронами. Рори, покажи, пожалуйста, где она!

Они с Рори ушли в лавку. Пока двое доминантов отсутствовали, Аманда рассказывала своей подруге о приключениях, что они пережили без ее участия, остальные дополняли наперебой: «…я придумал монстра-фрактал, треугольник Серпинского, правда, он был уже не треугольник, мы же в четырехмерном пространстве…»; «…и представляешь, у нас были задания, каждому свое…»; «…а мне пришлось бегать от гномов успокаивать тетку, которая меня толстой считает, только она была деревом, ивой…»; «…я пыталась понять, что означает мое задание с цветами, я же языком цветов увлекаюсь…»; «… мы с Робином искали этих двоих, пока они тут сооружали солнечные часы и наблюдали за небом, а нашли Гвинет…» Анна слушала взахлеб, затем попыталась узнать у всех, кто, откуда, на кого учился, и прочие факты биографии, чтобы влиться в коллектив. Все охотно рассказали новенькой о себе, кроме Пауля и Брендана, которые, пока все болтают, снова начали возиться с часами. «Эти все равно почти с нами не разговаривают», – рассказывала Аманда. – «Они просто с нами, и мы принимаем их такими, какие они есть».

Рори и Гвинет вернулись, последняя притащила целый туристический рюкзак, набитый патронами, словно пиньята – конфетами, и водрузила на спину (за годы работы вожатой она привыкла к тяжести на спине). Дорога обещала быть опасной: люди не просто так боятся леса. Одиннадцать доминантов собрались с силами и шагнули на узкую тропинку.

Деревья были могучими, кряжистыми, завитыми, как на Куршской косе**, стволы их выступали в полумраке цветными изваяниями – памятниками чудности и уникальности. А цвета! Лазоревый, грушевый, миндальный, альмандиновый, карминный, шоколадный, лимонно-мармеладный, малахитовый, гранатовый, золотой, серебристый, травяной, виардо, формалиновый, эбеновый, рыжий, пастельно-розовый, агатовый, аквамариновый, терракотовый, аметистовый, пунцовый, фисташковый, фуксия, шампань… Они не были ослепительно-яркими или кислотными, кричащими или раздражающими (даже фуксия меркла свергнутой царевной), наоборот, глазу было от них отрадно и легко. Дорога изобиловала кочками-почками, мшистыми валунами и задиристыми корягами, поэтому не споткнуться было сложно; Лесли один раз чуть не упал, его неизменно поддерживали под руки Айна и Люция (Аманда вцепилась в Анну как в сокровище и не отпускала, они замыкали процессию).

Мягкая и податливая земля чадила теплом, прогретые стволы звенели, словно оркестровые треугольники, гудели, словно шмели, свистели, словно салазки, скрипели, будто половицы в заброшенных домах, хохотали, словно пьяные гоблины, трубили, будто слоны, вибрировали, как массажные кресла, и звук был приятным, если к ним прикасались с благородным намерением, и неприятным – если хотели оторвать кусок коры или поскрести ногтями ствол. Оживившийся Уизерс тянулся к деревьям, проворачивая и те, и эти операции, и по-детски улыбался, когда слышал тот или иной звук. «Как под марками!» – все восхищалась новенькая. – «Жесть!» Перед Анной и Амандой шли Пауль и Брендан, обсуждавшие световые столбы, Гражданскую войну и лего, иногда замедляясь, и девушкам приходилось их подталкивать, и парочка послушно расшевеливалась.

Листья шумели проявленными тенями, воздух был чист и прозрачен, словно слеза русалки, поэтому волей-неволей доминанты перешли на медленный шаг, немного растеряв воинственную решительность. «Воздух будто горный», – рассуждала Гвинет. – «Наверное, недалеко гора». «А у меня от горного воздуха в носу свербит», – заявил ей Левандовский, когда они остановились на небольшой полянке, дабы оглядеться. Поляна, покрытая словно специально подстриженным заботливой старушкой из пригорода Лондона газоном, была очерчена ровным кругом, как по циркулю, и посреди нее возвышался тотемный языческий столб. Рядом с ним, слева, располагался витой стол, словно вырванный из викторианского готического романа. Тот самый стол, который похож на ворона. На нем сидела птичка с очень длинным хвостом и высвистывала азбуку Морзе. «О, моя остановочка», – с нотой сарказма в голосе сказала Люция.

– Ты уже видела такой столб? – поинтересовалась у нее Айна.

– Он у меня в задании был. А кто-то еще сталкивался в этих мирах с этой штукой? – решила опросить всех изумрудноволосая.

– У меня, – подал голос Уизерс. – Только я видел его во сне.

– Я рисовал такие на неинтересных уроках, – внезапно осенило Робина. – А еще он на карандаш похож. Пиши.

– В смысле? – обернулась на него Люция. Рори сощурил глаза.

– Этот лес хочет нам сказать, что мы должны написать что-то, вроде магической формулы. Сам столб как карандаш, дерево, из которого он сделан – бумага, а иероглифы – слова. Да еще и этот стол. Там, по-моему, есть писчие принадлежности. Похоже, это загадка. – Школьник почесал в затылке.

– Смотрите, что тут еще есть! – позвали остальных отбившиеся Аманда и Анна.

Девушки указывали на сферы, лежащие на одинаковом расстоянии друг от друга. Внутри них искрился свет, переливался тревожными волнами. В каждой сфере находилась буква английского алфавита, будто плавая в желе. Анна подняла одну сферу с земли с буквой «Н» и потрясла ее. «Желе» начало колыхаться, буква забарахталась в нем беспомощным младенцем, волны расходились от нее в стороны серебристыми крапинками и опадали, сталкиваясь со стеклом.

– Посчитайте сколько всего сфер. – Робин побрел к письменному столу, остальные стали бегать по поляне и собирать сферы. Лесли нашел «Е», Аманда – «Р», Рори – «П», Гвинет – «И» и «А», Ян – «Е» и «Р», Айна – еще одну «Р», Люция – «В», а Брендан и Пауль – «Щ». Доминанты сошлись в середине поляны, показали друг другу находки, затем Ян предложил сложить все артефакты рядом со столом, где Бауэрман уже пытался что-то писать.

– Робин, как дела? – спросила у школьника Аманда.

– Это что-то среднее между судоку, комбинаторикой и полной шизофренией, – обреченно вздохнул он. – Слушайте, если мы умеем создавать монстров, то, может, и эту загадку кто-то материализовал из своего сознания? Логично, но тогда только он (или она) сможет помочь нам ее решить.

– А может вообще не надо? Просто пойдем дальше? – Терли, сбросившая тяжелый рюкзак на траву и севшая на него верхом, обеспокоенно поглаживала свое оружие.

– Здесь есть какой-то подвох, нам определенно нужно попытаться решить ее, – пораскинув мозгами, сказала Аманда. – Я нутром чую, что если мы просто пройдем мимо – откуда-нибудь вылезет тварь и сожрет парочку членов нашей компании. Я не хочу терять кого-то.

– Давайте попробуем сложить слово из этих букв, – предложила Айна.

– Вот тут – «В», «А» и «Р». Варение. Или еще рвение, – предложила Анна.

– Там еще есть «Щ». Вращение… Вещание… – бормотал Левандовский.

– Но нужно ведь составить слово из всех букв! – заметил Рори. – Робин, ты у нас мозг команды, рассуди.

– Пищеварение, – буркнула Анна, поглаживая впалый живот.

– Превращение! – догадался поляк. – Как у Кафки. Но что нам это дает?

«Мозг команды» написал слово «conversion» на листе рядом со своими расчетами и продолжил думать. Гвинет зевнула и потянулась: она все еще хотела спать и, удивляясь самой себе, с удовольствием бы сейчас прикорнула в своем углу в отсеке. Лесли ковырял ногой землю. Птичка отчего-то громко залилась, и альбинос, пока все стояли и наблюдали за бегающей ручкой Бауэрмана, силящегося расшифровать послание, поплелся к ней. В умном черном глазке мелькали задор и коварство. Хвост у создания был изумрудно-зеленый, сорочий, а эбеновые с прозеленью и золотистой дымкой крылья были будто слишком велики – она не могла уместить их по касательной к своему телу так, чтобы ей было удобно, постоянно переминалась с одной золотистой лапки на другую и поправлялась, потряхивала перьями. Птица вдруг перестала петь, когда Лесли подошел к ней, и с интересом уставилась на парня.

– Ворона.

Птица раскрыла бардовый клюв и что есть силы затрещала. Великая мать.

– Сорока?..

Создание потянулось головой к альбиносу. Тот заметил выбившиеся перья, протянул руку и попытался дотронуться до блестящей, будто масляной головки, чтобы ласково пригладить перышки: к живым существам Уизерс всегда был неравнодушен. Птица, поскребывая когтями по столу, подобралась вплотную и дала себя погладить. Лесли улыбнулся.

– Я тебя видел.

Лесли показалось, что птичка издала звук, похожий на «дай я, ай».

Доминанты меж тем разделились: Анна, Аманда, Айна и Люция пошли изучать письмена на столбе, а Рори, Гвинет и Ян остались помогать Робину. Пауль и Брендан перестали обращать внимание на окружающих, взяли в руки по сфере и стали разглядывать волнующиеся песчинки.

– Почему вы-то ничего не делаете? – укорила их Гвинет.

– Да откуда мы знаем, что делать! – внезапно зло выкрикнул Беннет.

– Мы хотя-бы пытаемся!

– Гвинет, не кричи. – Ян мягко, но решительно отвернул девушку от аутичных товарищей. – Пусть делают то, что хотят. Мы все равно разгадаем загадку рано или поздно.

– Лишь бы Викториано нас не вытащил заранее: я только в раж вошел! – воскликнул Робин, заполняя формулами второй листок.

Люция пыталась понять, что зашифровано в письменах на столбе, но ничего не могла даже выдвинуть в качестве предположения. Изображены (вернее, вырезаны или выбиты) были узоры, напоминающие разветвленные злые когти, симметрично, словно крылья птицы или ангела, повторяющие друг друга в сложных конфигурациях и разраставшиеся гневливыми полипами.*** И что это может значить?

– Что это за узоры? Кто что думает? – спросила у девушек Фурман.

– Как татуировки, знаки и символы, – мечтательно протянула Кравитц. – Дух властвует над материей, высвобождается из тела. Там на столе сидит птица, в культуре птица – символ освобождения от оков Тамаса,**** мудрости, божественной власти, восхождения на небеса. Это хороший символ, по большей части. Эти узоры похожи на птичьи крылья, только сложнее структурно, менее функциональные, более декоративные. Птица словно провела крылом по безликой деревянной массе…

– Превращение, – перебила ее Аманда, – означает переход из одного состояния в другое. Мы перешли порог леса – состояние изменилось. Точнее, статус. Лес с древних времен был лиминальным пространством, молодой член общины получал свои испытания чаще всего именно там, переходя из состояния ребенка в состояние взрослого. Вот и нам выпало испытание в лесу. Возможно, мы приобретем новый статус?.. И вот, получается, мы должны…

– Перейти из физического состояния в метафизическое? – спросила Люция.

– Скорее, осознать себя как метафизических субъектов, – вступила Аманда. – Как уникальные, монадические Я. Мы – монады.***** Мы сотворены высшей силой, мы имматериальны. Мы должны увидеть точку, в которой собирается наша душа.

– А по-моему, у вас троих синдром поиска глубинного смысла, – хихикнула Зайлер. – Но, с другой стороны, нужно же как-то решить загадку. Я вот что думаю: давайте нарисуем что-нибудь вроде точки с крыльями, или как там вы изображаете эти свои монады…

– Зачем? Здесь не нужно рисовать, я считаю, – возразила Филипс. – Это загадка метафизическая, то есть, проще говоря, не-физическая. Давайте так: я – автономный субъект, погруженный в себя, созерцающий себя, рефлексирующий, способный отделять сознание от тела. Сознание ведь существует отдельно от тела, оно проще тела, очевиднее и ближе к нам самим, ведь самосознание – это первое, что держит в нас жизнь. Птица как символ выражает осознание собственного самосознания, или как-то так, я думаю. Мы должны понять, что глаз себя видеть не может, только сознание способно увидеть ту точку, где оно фокусируется само на себе. Короче, я думаю, что мы должны как-то написать это в качестве формулы.

– Математической что ли? Робин вон марает бумагу уже, нам-то зачем? – удивилась Анна.

– Нет, Аманда имела в виду текстовую форму, – сказала Айна, обошедшая столб кругом в поисках подсказки и, не найдя ее, вернувшаяся к другим девушкам. – Нужны несколько слов, как ключ. Заклинание, если угодно.

– И мы должны просто его написать? И в этом все решение? – новенькая скептически подняла тонкую бровь.

– Нет, нужно что-то еще, но я, блин, не знаю, что! – уже в раздражении и легком отчаянии от осознания непреодолимости препятствия произнесла Аманда.

– Птица же еще может быть посланником, а на послание нужно отвечать. Давайте, может, скажем эту формулу вон той птице, с которой Лесли возится? – предложила Люция, поправив очки.

– А вы уверены, что птица вас уже не услышала?

Ян все это время жил на два уха: одним слушал Робина, другим – девушек. Он показал пальцем на стол. Лесли сидел на земле, заливаясь слезами, в то время как «сорока» с бардовым клювом внимательно и пристально смотрела на девушек. Она издала странный звук, похожий на крик ребенка, Лесли в ужасе закрыл уши и сжался в комок, стиснув зубы. Создание взлетело, размашисто вспенив воздух, и приземлилось на пик столба, затем уставилось на девушек вновь.

– Что ей от нас надо? Она не выклюет нам глаза? – боязливо попятилась Анна.

– Все, я пошла писать формулу. – Не выдержав напряжения, Филипс направилась широким командирским шагом к столу, где Робин исписывал третий листок. Босоножки девушки уже были измазаны в земле и зелены от травы, пальцы на ногах стали грязными.

– Робин, что насчет загадки?

Школьник состроил забавную недовольную рожицу.

– Я не могу подобрать решение, вернее, какое-то одно решение. Их несколько. Точнее, три. Кстати, вы видели, что от поляны в лес ведут именно три тропы? Так вот, я думаю, что мы должны выбрать правильную тропу, но как – я не могу сказать. Может, у вас есть ключ?

– Мы пытаемся понять, что за часть загадки на столбе. Договорились до того, что это не конкретный ответ, а очень абстрактный, абстрактная философская формула, касающаяся самосознания. И надо как-то ее увязать с превращением, – пояснила девушка.

Бауэрман предоставил Аманде результаты своих вычислений. И первый вариант решения – число десять. Девушка сразу же поняла, что эта цифра означает количество доминантов до появления Анны. Второе решение – это единица, то есть, наверное, Анна. Третье – число сто один. Сто один… Это номер на ее костюме в реальности! Это значит, что… что она должна завершить решение загадки? Возможно. Но еще есть три дороги, и как связать это все? Девушка позвала всех к столу и поделилась размышлениями. Птица молча наблюдала за ними. Лесли успокоился и смотрел то на создание, то на товарищей.

– Я еще подумал, что птица высвистывала азбуку Морзе, где есть тире и точки, а в математике есть двоичная система счисления, где нули и единицы. Мои ответы на математическую часть загадки логичны и увязываются с вашей, – пояснил дополнительно Бауэрман.

– А я считаю, что не увязываются! Математика и философия – это разные вещи! Они спорят! И вообще, вся эта ваша математика – непонятная чушь для гиков, – грубовато возразила Кравитц.

– Может, у тебя просто мозгов не хватает понять величие этой науки? – перешел на повышенный тон школьник.

– Не спорьте, пожалуйста, иначе мы отсюда не выйдем! – прикрикнула на них Гвинет.

– У нас есть три элемента: превращение, три числа и эта философская формула, – начал Ян. – Давайте запишем это на листе, а потом будем танцевать дальше.

Аманда взяла ручку и записала на чистом листочке три элемента загадки. Ян продолжил:

– Что объединяет эти три элемента? Давайте подумаем. Я думаю, что абстрактность: превращаться может все, что угодно, числа абстрактны сами по себе, а философская формула… кстати, какова она?

– Там может быть все, что угодно, – стала рассуждать Люция. – Я хочу понять, сколько слов должно быть в ней. Может, три? Это магическое число. К тому же, у нас три элемента загадки и три тропинки.

– Кстати, сфер десять. Может, в формуле десять слов? – предложил вариант Рори.

– Или десять букв, или слогов. Черт! – чертыхнулась Анна. – Как же сложно! Наше подсознание издевается над нами?

– Подсознание… Точно! – осенило Аманду. – Давайте слушать подсознание, а не думать. Мы подумали достаточно. Мне лезет в голову сочетание из трех слов: «Самосознание превращает Я». Когда Я осознает то, что оно себя осознает, оно превращается, и так каждое мгновение. Немецкие философы навели меня на эту мысль, они вообще о самосознании говорили постоянно: Кант, Гегель, Фихте, Шеллинг… Жаль, мало изучала. Преподаватель был той еще занозой. Есть еще одна версия: «Превращаясь, я сознаю». Когда я превращаюсь, я сознаю это или что-то, являющееся причиной или следствием превращения. Но вообще смотря какое превращение: мгновенное или длительное. В мгновенном превращении все эти осознания скрыты, потому что мгновение – это точка, стягивающая в себя все, в длительном превращении мы понемногу осознаем, например, признаки того, что оно происходит. Но если мы говорим о подсознании – скорее, нужно брать мгновенное превращение. Это как незначительная мелкая деталь во сне, из которой сон разворачивается.

– Может, «превращаясь, мгновенно сознаю», или «превращаясь мгновенно, сознаю»? – предложила Люция, делая акценты на запятых.

– Мне кажется, второе выражение лучше подходит, – высказался Ян. – И звучит лучше. Интуиция подсказывает.

– Да. Мне еще нравится то, что точка, если ее изображать и увеличивать в объеме – это круг, а объемный круг – это сфера, – сказала Айна.

– Ну, не совсем так, с точки зрения математики… – начал было Робин, но Аманда шикнула на него, и школьник замолчал.

– Мне нравится «превращаясь мгновенно, сознаю», – подытожила она, записав фразу на листе.

Внезапно птица громко свистнула, подлетела к столу и клюнула в ящик. Ящик! Они не обыскали стол! Аманда выдвинула ящик – и обнаружила записку. В записке было написано «Выберу жертву. Порядок». Жертву? То есть кто-то все-таки умрет?..

– Нет, только не это! – заныла Филипс. – Опять жертва!

– Отстреляемся, если что, – напомнила ей Терли. – Я вооружена.

– Порядок… Может, порядок слов? Их надо менять местами, пока мы не найдем ключ? – предположила Анна, устав стоять и присев на стол (благо, высокий рост позволял хорошо устроиться).

– А я думаю, что нужно расставить ударения, ну, то есть понять, какое слово самое главное, и выбрать дорожку, отмеченную им, – поделилась идеей Айна. Аманда показала ей «класс», и записала идею.

– Тогда левая дорожка – это «превращаясь», средняя – «мгновенно», правая – «сознаю». Но если так – какой смысл в запятой? – спросил девушек Рори, усевшийся рядом с Гвинет. Все на пять минут замерли в раздумьях.

Внезапно птица, до этого взлетевшая на столб снова, засвистела так благостно-мелодично, что у всех ладан полился из ушей. В прямом смысле. Доминанты пытались сделать что-то с жидкостью, вытекавшей из них, но только сначала; потом им это удовольствие стало доставлять. В какой-то момент ладан стал литься и из глаз, словно слезы благодатные, а в головах у каждого возникло слово «вознесение», телепатически посланное им «сорокой». Губы всех были растянуты в глуповатой улыбке, Гвинет, Рори, Пауль и Брендан тянули руки к небу и возбужденно молились, Люция, Айна и Робин попадали на колени, безудержно и бурно смеясь, Ян стал корчиться на земле в оргастических судорогах, Анна – ласкать свою грудь под футболкой (в глазах ее мерцали звезды), Аманда – петь гимн США, отдавая честь. И только Лесли сидел на траве, будто оглушенный, наблюдая эту абсурдную сцену.

Создание слетело с пика, подлетело к Уизерсу и со всей силы клюнуло альбиноса в макушку. Он закричал не своим голосом, попытался заткнуть рану пальцами, но птичка мягко отстранила крыльями его руки, собрала кровь и сбрызнула ею доминантов, словно водой растения. Ладан перестал литься, все очнулись. И как же они были раздосадованы этим! Нахлынул поток депрессивных воспоминаний, обид и травм, всем захотелось умереть или хотя бы навредить себе, покалечиться. Анна в ужасе вспоминала свою ломку, ее настигала тревога, словно дилеры уже стучатся в дверь ее, Люция видела перед глазами тетю Ирит, которая пускала скабрезные шутки в ее адрес, и Дейзи, которая показывала ей неприличный жест, Аманда – отца, который ее унижал, Робин ощущал на себе одновременно все оскорбления, удары, тычки и пинки от одноклассников за все годы обучения в школе, и тому подобное. Каждый вспоминал, как его отвозили в психиатрические клиники на «скорой», как хватали и пихали в палату, привязывали, как обращались, словно со скотом. Но самое страшное было то, что все ощутили на себе боль каждого, кого лечили электрошоковой терапией за все годы ее применения в психиатрии, а также боль каждого, кто был с ними в «Мобиусе», в том числе и собственную. Каждый мог поклясться, что этот акт был хуже всех обострений вместе взятых.

Птица, сидящая на голове альбиноса, взмахнула крыльями – и поток, наконец, схлынул, словно ведьма сняла заклятье или спала температура у больного гриппом. Все выдохнули и опустились в изнеможении на траву. Схлынуло все мгновенно. Лесли не пытался даже изгнать создание, сидел смирно. Внезапно всем пришла в голову мысль выстроиться в очередь перед столбом: он притягивал их, словно магнит – железо. Создание вспорхнуло с головы Лесли и снова переместилось на свой наблюдательный пункт.

Первым был Ян. Птица внимательно посмотрела ему в глаза. Затем он услышал у себя в голове голос Уизерса: «спаси ей жизнь, она ждет тебя, хоть пока и не знает того». Следующим был Рори, который услышал: «она никогда не думала о тебе плохо, прости себя». Анна услышала: «они никогда тебя не достанут». Аманда – «они заслуживают твоего прощения». Робин – «ты больше туда не вернешься, они не причинят тебе зла». Люция – «она больше не скажет тебе, когда узнает, через что ты проходишь каждый день». Айна – «твоя мама любит тебя, пожалей ее». Свою порцию получила и Гвинет: «он больше не ударит тебя, когда узнает, через что ты прошла». Пауль услышал: «доверься ему», Брендан – «это не делает тебя хуже». Каждый понял, о чем было послание. Птица издала громкий короткий звук – и каждый осознал себя здесь и сейчас, словно включился телевизор, вымельком упала звезда, ворвалось сильное чувство, треснула личность по швам, мир пролетел перед глазами в приближающейся кончине, закончился сон, щелкнул фотоаппарат. Их реальное тело словно бы стало отделяться от сознания, они в панике схватились руками за землю, все перед глазами завертелось, как на карусели, и лишь усилием воли подавили дурноту и вернули себе целостность.

Одновременный взгляд их упал на Лесли.

Альбинос взобрался на стол, встал боком ко всем и лицом к птице, и протянул вперед руку, словно телевизионный экстрасенс. Губы его шевелились, но парень-монада не издавал ни звука. Как-будто что-то… управляло им? Или это просто новый приступ? Лесли же в этот момент почти полностью отделился от собственного тела и мысленно разговаривал с существом.

«Я есть прошлое, настоящее и будущее, я – верховное божество Восхода, я беседую с тобой через посланника своего. Атман****** твой принадлежит мне, и принадлежать будет во веки веков. Ты и росток, и дерево, и точка, и линия, и зародыш, и черная тень смерти. Ты и только ты направишь их. Твои друзья неправильно выберут дорогу, но я подскажу тебе, какая дорога нужная. Захочешь ли ты их пропустить, узнав, что тебя там ждет?»

Все стояли, словно под гипнозом, смотрели и видели: птица развернула крылья, ее глаза стали светиться белыми овалами, сиять как надломанная Утренняя звезда. Из глаз высвободились лучи, они заклубились и закрутились, словно бешеные змеи, и ударили светом в глаза альбиноса так, что тот аж отшатнулся, словно от сильного ветра. Свет был настолько ослепляющим, что доминанты поневоле закрыли глаза ладонями, но подсматривали сквозь пальцы. Лесли увидел камень, исписанный какими-то рунами, маленького мальчика со светлыми волосами и в жилетке, похожего на мышонка, который прикоснулся к камню, потом – пожар в лаборатории, хватающие его руки, незнакомую психиатрическую больницу, капельницы, запертую дверь, и темноту, беспроглядную и алчущую.

Но потом птица показала ему белые горы, дорожку, ведущую к небольшому домику, и фигуру обнаженного мужчины при свете Луны, смотрящего в окно. Не было понятно, кто это такой, его лицо и тело были скрыты тенью, но пришло осознание: этот человек всегда будет рядом, Лесли обречен на сосуществование с ним. Потом какой-то четырехэтажный особняк в Германии******* на берегу моря, чья-то сильнейшая боль, призрак женщины с длинными черными волосами, с которым его заставляют общаться, летающие по воздуху предметы… Парню стало страшно, он упал на колени, сжал кулаки и пронзительно закричал. И тогда он увидел, как какой-то мужчина его обнимает, дает ему лекарства, читает сказки. Стала ощущаться безопасность, и возникла мысль «больше никаких экспериментов». Ощущение перемены жизни навсегда. Рождественская ель и дорогие подарки под ней, катание на лыжах и коньках.

И тут альбинос услышал: «Но тебе придется выбрать: либо этот путь, который ты им подскажешь, либо они разгадают загадку сами – и тебя ждет смерть». Видение пропало, птица вновь приняла свой обычный вид и внимательно оглядывала альбиноса. Он спрыгнул со стола и повалился на землю, пытаясь отдышаться.

– Лесли, что ты видел? – тут же хором вопросили Аманда и Робин. Остальные тоже навострили уши.

– Нам туда, – после некоторых раздумий указал Лесли на левую тропинку. Он решил последовать совету птицы. Лучше уж призраки, чем собственная гибель. Доминанты пожали плечами и отправились по левой тропе за Уизерсом. «Сорока» начала петь спокойную и мелодичную песню.

– Мне кажется, что нам вперед нужно отправить Лесли, а не тебя, – сказал Ян Гвинет. Последняя насупилась и промолчала.

Лесли было плохо. Он едва волочил ноги и тихо плакал, Люция и Айна поддерживали его под руки. Когда же это закончится?! Эти способности превращают его жизнь в ад. Боль – название им. И какой демон ответственен за их появление? У его родителей способностей не было – так откуда тогда они взялись у него? Может, он приемный сын, а его настоящие родители – маги или экзорцисты? Было бы здорово, если бы они научили его управлять всем, что происходит, не быть ведомым силой, которая запрятана в их наследнике. Пока что Лесли ощущал себя живым сосудом, энергия в котором прорывалась наружу когда желала, без разрешения хозяина, без особых причин. И это было по-настоящему страшно.

Дорога была долгой, и доминанты решили устроить небольшой привал под деревом с плодами, по цвету и форме напоминавшими манго. «А вы уверены, что это можно кушать?» – Аманда с тревогой покрутила в руках плод. «Очень вкусно, попробуй, все равно есть охота», – ответила ей Анна, уже уминавшая манго за обе щеки. Ян сорвал целых три плода: больно был голоден.

– Слушайте, – начал он, – для чего мы решали загадку, если птица рассказала Лесли о правильном пути? Почему она не сделала этого раньше?

– Лесли, ты что-то скрываешь, – стал выпытывать Рори, измазавшись во фруктовом соке.

– Нет. Она просто сказала пойти налево, – упрямо отвечал альбинос.

Пока испытуемые ели, Викториано вытащил их в реальный мир. Все очнулись разочарованные: хотелось еще побродить в этом невероятном лесу.

На «интервью» все рассказали о происшествии с Лесли и загадке. «Хм-м, Уизерс слишком сильно связан со своим подсознанием, он по сути мыслит подсознательными образами, а не категориями сознания, он даже не выходит на уровень сознания, как делают это обычные люди», – думал Рубен. – «Его мышление магическое, и приступы связаны с проявлениями этой магии, чем бы она ни была». Рубен твердил себе, что он – ученый, и не верит в предсказания, колдовство и прочее подобное, но он внезапно вспомнил, как чуть больше полугода назад Уизерс стал предсказывать их совместное будущее, впав в своего рода транс. Он предчувствовал беду, и правда: напряжение между им и Уоллесом, а также Администратором наводило на мысль о предстоящей опасности. Но, как бы то ни было, все равно стоит доверять здравому смыслу, а не тому, что происходит в подсознании умственно неполноценного шизофреника. Болезнь есть болезнь.

В отсеке Аманда и Анна обнимались и перешептывались после невероятно быстрого набития живота, остальные, удивившись отсутствию сытости от поедания манго, справлялись с ужином чуть медленнее. Девушкам просто хотелось поговорить подольше. Анна рассказывала о том, как ночевала у друзей на солевой квартире, как ее искали с полицией, как она украла в магазине шарфик. Аманда диву давалась: ее девушка такая смелая, можно сказать, безбашенная. А еще смешно поправляет челку и раздражается, когда та падает на глаза вновь. Сама Филипс ни разу даже на рок-концерте не отрывалась и не напивалась на вечеринках – что уж говорить о других поступках молодого и дерзкого, свободного человека. Зайлер казалась бунтаркой, которая плюет на правила и делает только то, что нравится ей.

Лесли жевал пюре и недоумевал, почему этот дар (вернее, проклятие) достался именно ему. Почему не Рори, не Люция? Почему он? И что это за человек, который будет его вынужденным спутником? Он страшный? Он опасен? Радовало только то, что будущее не являлось картинами лабораторий, опытов и докторов: он вырвется отсюда? Если так, то хорошо, что альбинос выбрал именно ту дорогу, которую подсказала птица. Да и не было выхода: опасный человек рядом, который, похоже, освободит его из «Мобиуса», или смерть. Выбор невелик и вполне логичен, в конце концов. Если бы к нему прямо сейчас пришли родители и забрали его с собой – он был бы благодарен им, но перспектива опять быть битым и голодным не привлекала: в «Мобиусе» хотя бы кормят. А та рождественская ель из видения, подарки под ней… ему почти никогда не дарили подарки на Рождество. Пусть он будет кем угодно – лишь бы вытащит его отсюда!

*Жаргонное название LSD.

**Калининградская область, загуглите «танцующий лес». Безумно красиво.

***Это я так трайблы описываю. Обожаю их.

****Гуна Тамас – гуна (свойство, определяющее деятельность души) тупости, невежества, материальной массы, препятствий, материального упрямства в индуистской философии. Я не знаю, как в индийской философии интерпретировали птицу в качестве символа, но гуну Тамас как метафору материальной массы, которой противоположен свободный «птичий» дух вполне можно использовать. В моей дурацкой башке, конечно.

*****Монада – термин философа Г.В. Лейбница, означающий простую субстанцию, не имеющую окон, то есть не связанную с другими монадами. В ней отражается весь мир, как бы стягиваясь в нее как в точку, целое выражается в единичном. Монады подчиняются предустановленной Богом гармонии, чтобы мир, состоящий из них, был целостным. Они не имеют составных частей, т.е. являются простыми, но могут сами себя осознавать.

******Душа в индийской философии.

*******Поклонники игры, которые уже возмутились, обратив внимание на страну и количество этажей в особняке! Это не тот особняк, о котором вы подумали. Я выпущу вторую часть фика, где эта деталь раскроется в полной мере

XXI. День рождения с ритуальным ножом

Все, кто несет мой проклятый знак,

Мы – святые творцы, узревшие мрак!

Кричите со мной до сотрясенья миров:

«Я – архангел шипов!»

(Thornsectide – Архангел шипов)

Пятнадцатого ноября Рубен просыпается с ощущением праздника, впервые за много лет. Но как только мужчина выходит в себя из сновидческого дурмана – его внезапно одолевает воспоминание о самом отвратительном дне рождения в его жизни. Отец уже вручает ему запонки и стопку книг, а мать – распятие, инкрустированное драгоценными камнями. Лора… зефирно целует, порывисто, но ласково обнимает и дарит свое вязанье, нелепое, но сделанное с любовью: «Мой серебряный, живи долго, говори прямо, думай сердцем». Надела любимое платье цвета алого заката и повязала лентой роскошные эбеновые волосы. Порывистость движений была ей свойственна во время волнения, радостного ли, печального – не важно. Но после подарка она снова превращалась в черного лебедя, настоящую темную аристократку с изящными и плавными движениями, словно речка медленно обходила большие и неотесанные булыжники. Гости приходят ровно в три на обед, особняк раскинут перед ними игольницей, в которой четверо совершенно чужих друг другу людей тщетно пытаются показать, что они – семья. Кроме, пожалуй, его самого и старшей сестры. Лора встречает у ворот фразой «надеюсь, добрались хорошо», красивым жестом шелковым приглашает приехавших друзей семьи (Розенблаты как всегда опаздывают).

Первым приезжает психиатр Френсис Чессвик (настаивал на двух «с»), друг Эрнесто по университету, они обмениваются объятиями и рукопожатием, неулыбчивый Рубен, похожий на мышонка, уже маячит за спиной отца, и доктор, конечно, пожимает его маленькую бледную руку, замотанную бинтами, вручает огромный подарок, запакованный в хрустящую бумагу. Чессвик наблюдал младшего Викториано с детства, по старой дружбе приезжая на дом, и думал, что у мальчика точно есть «умопомешательство», только вот какого характера – этого мужчина до сих пор не мог сформулировать. Но маркеры были. Этот же Чессвик пытался на похоронах Лоры донести до Эрнесто, что за мальчиком нужен особый присмотр, а Эрнесто в ответ чуть ли не закатил грандиозный скандал и не рассорился с другом. После этой ситуации психиатр не заговаривал о судьбе ребенка, пустив ситуацию на самотек, хоть и мучился совестью временами, а Эрнесто только этого было и надо: оставьте, дескать, его семью в покое. И вот Чессвик на пороге, спрашивает: «Как дела, Рубен?» Рубен отвечает что-то невразумительное и приглашает в холл. Затем приезжают другие гости, и Френсис, как всегда, удивляется отсутствию сверстников именинника. Все гости взрослые. Наверное, чтобы лишний раз потешить самолюбие отца семейства.

Обед начинается, слуги выносят закуски и деликатесы. Именинник необычайно голоден и приступает к еде: повара приготовили его любимые почки нерпы, а на горячее обещали индейку, фаршированную говяжьей печенью с сухарями, смоченными в мадере. Питие было в семье Викториано обычным делом: вино пила Лора, коньяк, виски и многое другое пил Эрнесто, Рубен с юношества пробовал разные виды вин, особенно полюбил рейнское и некоторые итальянские. Осуждения со стороны гостей никогда не было: все боялись гнева отца семейства, который считал, что Рубену «уже можно», да и последний интересовался «взрослыми» напитками. Обычно в день рождения сына Эрнесто играл в покер с гостями и напивался до беспамятства, предоставляя ребенка самому себе, и в этом году было то же самое. После закуски все перешли в гостиную, кроме Рубена и Беатрис. Именинник рассматривал подарки в одиночестве, спрятавшись в библиотеке, Лора развлекала гостей, Беатрис, одетая, как всегда, в закрытое платье с накрахмаленным воротничком, неожиданно для себя восседала во главе стола и чинно поедала виноград, подцепляя его тонкими пальцами. «Беатрис, присоединяйся, а то сидишь как неприкаянная», – дружелюбно говорит уже подвыпивший Эрнесто, заходя в столовую, хотя положение жены за столом ему очень не нравится. «Развлечение – это грех, развлекайтесь там сами», – сверкает глазами итальянка. – «Тем более, что я знаю, чем вы займетесь». «Ну, как хочешь». Эрнесто уходит, Беатрис тяжело вздыхает, опускает голову и стягивает губы в полоску.

В гостиной Эрнесто зовет всех в музыкальный зал, гости в количестве десяти человек, шутя и хлопая словно путающегося под ногами именинника по плечам, следуют за хозяином дома. В зале все рассаживаются, и Викториано-старший просит сына сыграть «что-нибудь неаполитанское». Рубен нехотя садится за рояль, но из-под его пальцев на свет божий неожиданно выходит ч

у

дная мрачная мелодия, которую он сочинил сам недавно, она совсем не по вкусу отцу. Эрнесто морщится, но именинник не видит этого, совсем забывая о том, что вокруг люди, и играет на одном дыхании, словно бы оторванный от реальности, пущенный стрелой в разбитое тучами небо. Тучи накалены, небо искрится, но дождь не начинается, и боль, что вертит песочные часы, не давая времени течь, трескает стеклом, и идет дождь из стекла, и умирает земля, сбрызнутая осколками, и боги спускаются, чтобы попрощаться с нею навсегда, и раскалывается купол земной, и чертополох растет до небес – единственный, кто остался – и игольчатая голова его качается, обдуваемая ураганом, высвобождающемся из трещины на небосводе, и раскрывается пасть его, и кричит он заунывно…

«Перестань, наконец!» – рявкает Эрнесто. Он подходит к роялю, хватает сына за воротник, волочет в угол и там шипит ему в ухо: «Ты что, хочешь расстроить гостей? Играй веселое, иначе запру сегодня же и не посмотрю, что у тебя день рождения!» Рубен отшатывается, пылая гневом, отец садится в зал снова и ждет. «Не хочу играть то, что он просит!» И Рубен уходит из зала в свою комнату. Розенблат-старшая спрашивает у него, а что же случилось, тот говорит, что его сын упрям и глуп – вот что случилось, и отхлебывает коньяку. Двадцатидевятилетняя Саша Розенблат срывается с места и бежит в комнату Рубена чтобы его успокоить, но юноша уже разбил вазу и грозит ей осколком. Девушка пугается и сообщает матери, последняя с неописуемым ужасом на лице покидает праздник и увозит дочь с собой на своем «Кадиллак Севилль». Переполох утихает стараниями Чессвика, он просит Викториано-младшего оставить осколки, прислугу – прибрать. Гости успокаиваются, Эрнесто сам садится за рояль и играет все, что хочет, остальные аплодируют.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Рубен сидит в своей комнате, у него дрожат руки. Заходит мать и шипит, словно кошка: «Ты опять испортил всем настроение? Умеешь же делать это! Иди и спой, только хорошенько, иначе остальные уедут!» Рубену приходится вставать и идти в зал, поет он из рук вон плохо, голос дрожит, руки трясутся опять. Ему не хочется петь совсем, хочется в сад, посидеть в одиночестве. А больше всего – ее объятий. Ему уже пятнадцать, желание временами разгорается с невероятной силой, страх – еще сильней.

Подают горячее, успокоившийся немного именинник решается отведать, тянется к индейке, но его бьют по руке, гадко, незаметно, пока все остальные рассаживаются. Мать. «Сначала отец, ему первое слово и первая порция» – всегда говорит она. Эрнесто режет мясо, кладет себе приличный кусок, затем жене, сыну, гостям. И самое отвратительное – это тост, который он произносит, уже в изрядном подпитии, его Рубен запомнил на всю жизнь: «Дорогие гости, я сердечно приветствую вас на дне рождения моего сына. Как я скучаю по ней – представить сложно. Мы были вместе, все у нас было, а теперь ничего нет. Все, кроме нее – пустое. Мне все равно… ешьте, если хотите, я пойду в кабинет и выпью. Никого ко мне не впускать». – Последняя фраза предназначалась Беатрис. Женщина кивает, хозяин дома отправляется к себе. Гости немного в смятении, Чессвик пытается наладить обстановку, а Рубен наслаждается присутствием ее призрака: та самая лента, то самое платье, по-сестрински трогательное и живое объятье, забытое в ее комнате вязанье, которое она дарила ему в прошлом году. Индейка суховата, да и кусок в горло не лезет.

Зато она свободна от боли.

В тот раз, в восемьдесят девятом году, их было трое, но на самом деле всего один.

Он

всегда был один. Распятие давно продано, книги прочитаны и вызубрены. И зияющая рана никак не желает затянуться. Помнится, тот уютный уголок в саду всегда был только для него, а еще приятно было сидеть одному в комнате или бывшей швейной мастерской с какой-нибудь книгой, но самое лучшее место, несомненно, библиотека (если там нет отца). Кстати, в том подарке от Чессвика была, помимо прочего, что он не помнил, замечательная книга по физиологии головного мозга млекопитающего со всеми теми знаниями, что были на конец восьмидесятых. Отличный подарок. Френсис будто чувствовал. Да и человеком он, в общем-то, неплохим был: грамотным, спокойным и… ненавязчивым. В отличие от…

Да, Хименеса сегодня будет много. ОЧЕНЬ много. Но почему-то отвращения особенного нет. Пусть вокруг будут все, кто хочет. В прошлом году коллеги устроили сюрприз к концу рабочего дня, сводили в оперу на «Травиату», подарили торт, портсигар, зажигалку и что-то там еще. Новые знакомые могут оказаться совсем не хуже старых. Хонеккер и Кроуфорд могут и не явиться, поскольку он в их глазах монстр и бесчестный психопат, ну и хрен с ними: Джон, Дебора, Юкико, парочка психологов (одну точно зовут Хэлен) – вот кто годится в компанию. И Марсело не забудем. Кстати, о новых знакомых… Ему сегодня предстоит ритуал! Надежда только на то, что не с утра. Неплохо было бы покурить, кстати, чтобы снять волнение. Рубен посмотрел на часы: девять. Он встал с постели, потянулся и вздохнул, затем добрался до портсигара и зажигалки. Маленький огонечек зажегся, предвещая масштабное пламя.

Сигарета тлела, Рубен обмяк на кровати после очередной затяжки. Зачем просыпаться, когда сон так прекрасен? Древние индийцы понимали это, когда говорили о Нирване и Сансаре. Вечный сон – действительное благо, медитация – верный и благородный путь. Греки отождествляли истину, благо и красоту; когда мы просыпаемся, эти понятия расходятся, реальность множится, а Единое ускользает. «Да уж, ну и соединил с утра, мастер эклектизма и синтетический философ…» Сигарета была потушена, Рубен отправился в ванную. Странная мысль пришла в голову: он давно не размышлял о том, что ему надеть с утра, надевал первое, что увидит (распределяя по комплектам, разумеется), погруженный в тяготы предстоящего рабочего дня – а сегодня научная суета отступила, уступив место обыденным потребностям с тем смущающим и одновременно вдохновляющим излишеством, какое бывает в день праздника у занятого человека. Почему бы не надеть рубашку без галстука, расстегнув ее немного, и подтяжки для забавы? Ох, только бы он не стоял за дверью!

За дверью никого не оказалось. Все серовато семенили по своим делам, изредка оглядываясь на необычно (по их меркам) одетого сотрудника. Рубен добрался до кабинета без приключений, начал открывать дверь… И обнаружил абсолютно пустую комнату. Ладно, допустим. Он выудил из шкафа толстую папку (странной иногда казалась блажь Администратора – не компьютеризировать абсолютно все дела работников; видимо, о состоянии их глаз и психики заботился; но это же так неудобно!), сел за стол, чтобы, как и в любой другой день, начать конспектировать особенно необычные реакции подопытных и составлять особые схемы, которые он называл «Д-сборкой» (где «Д» – «Доминанты»). И вдруг обнаружил в папке маленький конвертик. Он, предвкушая дурацкую любовную записку от Татьяны или Хименеса (боги, ну зачем «либо», когда можно «ничего!»), неожиданно прочел:

«Срочно!

Явитесь ко мне в офис к 10:00. Есть важное сообщение от Архонтов.

Прихватите с собой вашу концептуализацию.

А».

«М-да, отличное начало праздника! Ну да ладно, осталось пятнадцать минут… Так, где же блокнот… А! В ящике, под замком. Да, вот он. Экзаменовать будут что ли? Философа пришлют из Кембриджа, или немецкого специалиста, надутого, как индюк? Написано сыровато, да и на научную статью не похоже… Впрочем, не важно: раз требуют – нужно предоставить».

Рубен забрал блокнот, вышел из кабинета – и только через минуту понял, что одет совершенно не для официального приема. Переодеться? Нет времени. Ох, к черту! Он направился быстрым шагом к лифтам (кабинет Администратора находился на самом верху полигона и, похоже, в отдельном узком отсеке). «Будто башня царевны», – шутила иногда Гарсиа. Ну конечно, как ей не пошутить с едкостью завистницы, ведь у нее никогда не было доступа, она знает все по рассказам Приближенных! А что ей еще остается?

Рубен поймал себя на странном гневе. Нужно успокоиться, иначе начальство будет недовольно: нельзя вести себя эмоционально. Он почти бежал по коридорам с блокнотом в руках, выглядящий совсем как школьник с помятой тетрадью в руке. Еще ехать пять этажей вверх, потом плестись по нескольким отсекам, потом два этажа вниз по лестнице и снова лифт, потом еще и еще… Полигон размером с целый штат, небось!

Знакомых по пути не попадалось, лица были совершенно чужие, словно он оказался здесь впервые. Возможно, причина была в том, что Викториано редко вылезал из лаборатории... Впрочем, добраться он смог за три минуты до начала. Постучавшись в кабинет, изобретатель получил в ответ тишину, но ручка двери поддалась, а дверь открылась.

В кабинете было чуть светлей, чем обычно, Администратор как всегда восседал за столом, но подле него на креслах располагались еще два джентльмена: один в шляпе, а другой с тростью. Рубен кивнул всем и сел на кресло, очень удачно стоящее напротив всех троих вместе взятых. Кошки не было. Мужчины молчали, психиатр стал разглядывать их лица. Тот, что в шляпе, был широкоскулым, с густыми бровями и маленькими темными, почти черными глазами, а второй, с тростью в форме головы буйвола был похожим на художника, кудрявым и с большим горбатым носом, слегка женственным профилем. Они оба сидели в одной и той же закрытой позе, но не нервничали.

– Итак, мистер Викториано приготовил для вас прекрасный подарок, господа. Отдайте им книжечку, – своим привычно глубоким голосом обратился к изобретателю Администратор.

– Подарок? Но я еще не закончил, и ко всему прочему это мои личные записи! – возразил Рубен, но книжечку отдал. Начальник улыбнулся улыбкой учителя, услышавшего неплохой ответ, к которому есть что добавить.

– На время. Им нужно все как следует изучить. Пока что освобождаю вас от концептуализации. Знаете, мистер Викториано, там, в городах, совершенно забыли, что это такое. Техника поглотила всю деятельность человечества, превратившись из вспомогательного средства в подобие идола. Люди забыли, как это – писать от руки научные заметки. Многим ученым недостает ваших привычек, многие посчитают вас странным или смешным, ведь перед вами бесчисленное множество помощников, которые могут зафиксировать вашу «эврику», напечатав текст на клавиатуре. Но нет, ваше главное достоинство – самостоятельность и уникальность мышления: вы делаете все, что хотите, не подчиняетесь инструкциям и этике, вдобавок мыслите сверх научной парадигмы. Сциентизм я не считаю достоинством, и я не ошибся тогда, на нашем собеседовании: вы действительно нам подходите. Господа, – говорящий перевел внимание на гостей, – настало время сообщить главному достоянию «Мобиуса» ваши новости.

– Доброе утро, – начал широкоскулый внезапно слегка надтреснутым голосом. – Я надеюсь, вы знаете, кто мы такие и чем мы занимаемся?

– Более-менее в курсе. – Рубен подпер подбородок рукой, упираясь локтем в высокий подлокотник.

– Тогда я скажу, что мир достиг своей критической точки.

– В каком смысле? – сощурил глаза изобретатель.

– Вы говорили, что знаете наши полномочия, – с подозрением сказал кудрявый, голос у которого был командирский, он чеканил каждое слово с легким британским акцентом.

– В общих чертах. Вы ответственны за связь Ордена с внешним миром, наверное общаетесь с президентами и прочими важными людьми. Разве не так?

– Так-то оно так, но вам не раскрыли того, что вы должны знать как Избранный, – важно заключил широкоскулый.

– Избранный? Я даже еще не вступил в Орден. – Разговор начал раздражать психиатра. Хотят навесить новые обязанности? И никакой конкретики в придачу!

– Мы знаем, что ритуал состоится сегодня, в десять часов вечера, – произнес кудрявый и переложил трость в другую руку. Рубен поздновато, но искренне удивился их внешнему виду: выглядят совсем не как Архонты, скорее джентльмены из английского готического романа, особенно кудрявый. – Но сейчас не об этом. Тяжелая длань технической лени легла на головы людей: нажатием кнопки можно убрать весь дом, изучить политическую обстановку во всем мире и сочинить симфонию. Мозг человека стремительно деградирует, базовые потребности заслонили творчество, гениальных людей все меньше. Человечество идет вперед? О, если вы так думаете – вы жестоко ошибаетесь! Технический прогресс приведет человечество к самоуничтожению. Думаю, вы смотрели фильм «Идиократия?»

– Смотрел. Я понял, о чем вы говорите: чересчур много глупых развлечений, большое количество убогих фильмов, люди обленились, все за них делают аппараты и устройства, и бла-бла-бла. Вещи довольно банальные для меня. Я и Хайдеггера читал, который негативно оценивал метафизику, идущий от нее антропоцентризм, а потом технику как явление, порожденное антропоцентризмом. Разумеется, из ценного орудия она превратилась в обузу нашему мозгу, не развивает его. Продолжайте.

– О, это весьма небанальная вещь, – вступил тот, что в шляпе. – Это серьезная проблема, требующая немедленного реагирования. Мы в курсе ваших успехов: STEM – это единственная необходимая человечеству машина. Мы погрузим в нее Америку, будем посылать необходимые стимулы в мозг людей, чтобы он не деградировал, дадим им возможность творить мир буквально из собственного разума!..

– Стойте, стойте, стойте, – перебил Рубен. – Во-первых, если вы уж такие борцы с техническим прогрессом – не кажется ли противоречивым останавливать его негативное воздействие посредством машины? И во-вторых, такое творчество – это суррогат. Сочинить симфонию нажатием кнопки – не то же самое ли, что сочинить ее внутри устройства, вытащив последовательность нот из собственного подсознания? А более быстрый обмен информацией – буквально мгновенный – это ли не путь к инволюции?

– Согласен. Но у нас нет выхода, – пожал плечами скуластый. – Вас, кстати, как я полагаю, удивил наш внешний вид. Да, мы не религиозные фанатики в рясах с капюшонами, не выглядим словно какие-нибудь францисканцы. Мы – обычные люди, но у нас необычные обязанности. А уж как выглядеть – дело вкуса... Ладно, я отвлекся. У нас нет выбора. Религия больше не нужна людям, философия… да кого она интересует, кроме таких, как мы? Остается наука.

– Вы – ученый, но я сразу понял, что весьма необычный. – Горбоносый изучал записи Викториано. – Вы не сциентист, не поборник только одного способа изучения мира. Орден ратует за соединение всех способов. И ваш нестандартный подход… Вы давно изучаете немецкую философию?

– Еще в университете увлекся, – ответил изобретатель. – Кант, Гегель и Хайдеггер. Ну и греческую не забывал.

– А Блаженный Августин? – подал голос густобровый.

– Да, читал. Блестящая трактовка настоящего момента времени: тайник. У Хайдеггера потом появился Просвет.

– А вы видели просвет в живую? – внезапно спросил тот, что с тростью.

– В каком смысле? – удивился психиатр.

– Насколько я успел вас изучить – этот просвет вам важен. Вы не видели в машине призрак? Проблеск, светящийся шарик, или что-то вроде того?

– Хм… – задумался Викториано. – Пожалуй, мне рассказывали подопытные, но сам не видел.

– Еще увидите.

Неожиданный голос из-за стола.

– Вы же хотели погрузиться сами, ваше подсознание создаст просвет – и вы его увидите, – добавил Администратор.

– Не все так просто. Просвет нельзя создать или уничтожить, он не подчиняется человеку. Это область сакрального, эвидентного*, нуминозного.** Это единство абсолютного минимума и абсолютного максимума, как у Николая Кузанского. Относиться к Просвету познавательно невозможно – только экстатически. Это неделимый зазор между сознанием и миром, точка, в которой стягивается все. Она одновременно и абсолютно открыта, и абсолютно закрыта, она и тень, и свет, – пояснил Рубен.

– Вы определенно готовы к ритуалу, – заключил кудрявый. – А еще у вас сегодня День рождения. Посвящение в такой день – исключительный акт. Вы исключительны. И вы поможете нам в нашем деле.

Рубен вышел из кабинета директора «Мобиуса» озадаченным. И вот эти обыватели в шкурах экспертов в человеческой натуре – Архонты? Возможно, они просто очень многое скрывают и хорошо мимикрируют. Но опоздали они лет на пятьдесят со своими выводами. А с внешним видом – лет на сто: один – денди, другой – британский лорд. Боже, ну и маскарад!

Добрался до своего отсека Викториано без приключений. «Сейчас я открою дверь – и там будет…»

– Рубен, я тебя ждал!

На диване возле шкафчиков примостился Эрвин Хонеккер.

– Эрвин? Не ожидал. Впрочем, я рад. Будешь рейнское?

– Не откажусь. Ох, убегался я, конечно… Да, с Днем рождения!

Австриец протянул бывшему боссу коробочку. Викториано с любопытством потянул за ленту и распаковал подарок. Внутри был какой-то хитроумный прибор, установить предназначение которого на глаз не представлялось возможным.

– Но… что это?

– Новейшая разработка. Профилактика рака, в одном из отделов «Мобиуса» создали. Объясню принцип работы…

Эрвин стал рассказывать о подарке, а Рубен – слегка недоумевать: бывший подчиненный и приятель еще несколько месяцев назад был смертельно зол и обижен – а тут взял и… Или это продуманный выпад с подоплекой, или Эрвин смирился и понял, что противиться глупо, что путь теперь лежит в одну сторону, а хранить обиды – это ребячество. Нужно подыграть ему, а потом попробовать понять, что он задумал.

– Рубен, я тут подумал… Зачем тратить время на пустую злость?.. Будем общаться как раньше?

– Согласен, – протянул Викториано, аккуратно засовывая «новейшую разработку» обратно в коробочку и кладя на стол, – давай на брудершафт.

Они выпили на брудершафт. Вино Викториано припас еще прошлым вечером, чтобы выпить сегодня, когда никого не будет. Он не планировал празднования, возможно, просто посетить некоторых новых знакомых – в общем-то и все. А тут пришел Хонеккер, подарил интересный девайс…

– Эрвин, как относишься к тому, что технический прогресс приведет человечество к самоуничтожению? – Викториано осклабился, присев на край рабочего стола.

– Ну, это философский вопрос, – начал австриец. – Я думаю, что не приведет. Эта штука, что я тебе подарил, продлит твою жизнь. Чем не результат прогресса?

– А зачем продлевать мою жизнь? Я все равно умру. Мы все загнемся.

– Рубен, ты же ученый! К чему пессимизм? – улыбнулся Хонеккер.

– Эра безумной гонки за рациональным знанием прошла, мы все давно поняли, что плата за прогресс высока, что мы делаем больше, чем можем осмыслить. Мне кажется, нужно вернуться к философии, хотя бы ненадолго.

– Слушай, у вас хорошо преподавали философию в Кримсонском?

– О, наш преподаватель был той еще свиньей… Желчный, занудный старикашка, валивший всех на экзаменах. Слушать его было крайне неинтересно. Но я, как обычно, пошел в библиотеку и занимался самостоятельно, – рассказывал Викториано.

Странно, что они с Эрвином это еще не обсуждали. Рубен ощущал, будто прошло сто лет с их последней дружеской беседы. Хонеккер, кстати, приоделся, причем примерно так же, как и он сам: фиолетовая рубашка навыпуск, в брюках припрятан только кончик, бабочку еще нацепил… С чего бы такой добренький?

Они посидели с полчаса и отправились в комнату отдыха, где уже собрались Юкико, Джон, Дебора, Хэлен и еще пара человек. Никто не пил алкоголь, и вообще не пил ничего, в руках у всех были сендвичи, и одна Дебора, желающая сбросить несколько килограммов, сидела с маленькой чашкой кофе, иногда поправляя милированные волосы. Хименеса все не было. Это даже начинало… беспокоить. Сидящие улыбнулись вошедшим.

– Рубен! Надеялся поработать сегодня, раз встал в такую рань? С Днем рождения! – Джон радостно вручил имениннику какую-то толстую красную книгу и бутылку дорогущего виски. На книге ничего не было написано. Рубен внимательно повертел ее в руках, раскрыл и начал читать. Текст был странным, похожим на сакральный.

– Что за книга?

– Теодор написал. «Мистерион»***. В этой книге он трактует Гермеса Трисмегиста, Отцов католической Церкви, описывает то, как он видит оккультное знание, и свои собственные откровения и видения, – поведал Ричмонд.

– До сих пор не понимаю, как в вас, в ученых, может сочетаться строгий логический ум и любовь к подобным вещам. Хотите быть причастны к чему-то большему, чем холодный металл деталей, которые вы проектируете и собираете? – хмыкнул изобретатель, рассевшись в кресле с черной кожаной обивкой.

– Но ты же любишь Канта и Новалиса? – хихикнула Гарсиа, обнажив клычки в брекетах и забавно поведя плечами, затем отпила из своей чашки.

– Это другое! – Викториано не был зол: атмосфера, которая царила в комнате, умиротворяла его и настраивала на дружеский лад. Если и потасовка, то дружеская. – Поэзия и философия уж никак не похожи на сектантскую мораль и видения, полученные в результате употребления психоактивных веществ. Ну да ладно, я почитаю все равно: мне же нужно будет стать членом вашего общества, поэтому я должен знать некоторые базовые вещи.

– Тем более что у тебя откуда-то взялся интерес к нашему Ордену, – подловила его испанка. – Да, Теодор умеет убеждать. Мы, кстати, сначала думали, что ты – абсолютно закрытый человек, как и он, но на удивление вы с ним оказались весьма общительными. Да, Эрвин, вы тоже! Угощайтесь пирожными, пришельцы.

Юкико в этот момент чуть не подавилась чаем, который налила себе. Общительность и Уоллес с Викториано – абсолютно разные вещи. Оба общительны только тогда, когда им нужно либо произвести положительное впечатление или убедить в чем-то, либо когда ты им угодил ровно так, как они возжелали. Обычно Викториано что-то неразборчиво буркает в ответ, когда его голова занята экспериментами, Уоллес точно так же погружен в себя.

Хоффман почему-то только сегодня увидела в изобретателе самого настоящего психопата, без домыслов, а совершенно очевидным образом. Он пользуется своим положением и положением других в свою пользу, не умеет сопереживать, не выстраивает тесных контактов (кроме, похоже, Хименеса, но там все сложно, и она далеко не все может определить по внешним признакам), любит менять маски, ему приходится пародировать социально приемлемое поведение, к примеру, этим… странным светским тоном (правда, если ты – самородок в «Мобиусе», ты можешь экспериментировать как угодно и на чем угодно, и во время работы пародировать эмпатию и соблюдение научной этики вовсе не нужно), и много что еще. Но девушка понимала, что в этом, собственно, ничего страшного нет, пока не коснется ее саму. К ней Викториано был доброжелателен (фальшиво или искренне – не суть важно), проявлял признаки уважения, не заигрывал, как многие ее коллеги, – можно простить гению небольшой недостаток. Но надо же было Деборе такое ляпнуть! Оно и видно: в психологии вообще не разбирается, и никогда не разбиралась. Но и о собственной компетентности надо бы подумать: прошло полгода – а Викториано раскрылся ей только сейчас, да и то через какое-то интуитивное осознание. Возможно, интуиция – это не какой-то случайный мистический акт, а осознание, пришедшее от длительных подсознательных ощущений. И кстати, почему же столь умный и ученый человек решил вступить в Орден, считая его на словах обычной сектой? Что у него за скрытые мотивы? Может, Хименеса вытащить хочет, внедрившись? Но ему самому уже выхода не будет, и он это знает. Хочет возглавить вместо Уоллеса? Но зачем ему быть главой Ордена, если у этого, кроме привилегий относительно дружбы с начальством, которая у Рубена и так уже есть, ничего нет? Но ясно одно: он хочет внедриться с какой-то личной целью гораздо больше, чем просто читать священные тексты и совершать ритуалы.

Они сидели и беседовали примерно до половины четвертого, и немного устали. Альтернативы, похоже, не было: только здесь. Никаких парков, кинотеатров под открытым небом… Да и лучшими друзьями их нельзя было назвать. Но пирожные были вкусными, Рубен объелся и начал зевать (в комнате стало душно из-за долгих разговоров).

– Да, я бы хотел предложить пойти в одно секретное местечко. – В глазах Джона была хитринка. – Хэлен, Тина работает сегодня?

– Да, она всегда работает в пятницу, – ответила Хэлен.

– Что за местечко? – спросил именинник.

– Элитный ресторан для членов Ордена и приближенных к начальству. Тина – барменша, у нее волшебные руки и классная попка. Правда, туда нужны специальные пропуска, но я уже сделал всем, у кого нет. Рубен, Эрвин – держите.

Джон передал пропуска, и они скопом направились в ресторан. Ричмонд рассказывал, что приходить слишком часто нельзя, только по определенным поводам, а сам Теодор никогда туда не ходит. Аскет, видите ли, соблазнов боится. Но Администратор на днях выдал разрешение отпраздновать День рождения «гордости организации», и ресторан будет открыт.

– «Гордости организации?» Он меня даже не поздравил сегодня, – фыркнул именинник.

– Он никого не поздравляет, но мы привыкли, – отозвалась Хоффман. – Еще нужно считывать по некоторым намекам и сигналам то, что он хочет сказать.

– Он меня сегодня вызывал, – начал психиатр, обращаясь к японке, – и по некоторым намекам и сигналам я понял, что считаюсь весьма ценным сотрудником. Кстати, где Марсело?

Девушка улыбнулась и пожала плечами. Ни она, ни кто-либо еще из компании не был в курсе, почему отсутствовал Марсело. Но у Юкико было предположение, что Теодор готовился вместе с ним к посвящению Рубена.

Ресторан находился где-то под землей, на нижних этажах, в отдельном отсеке. Людей в коридорах не наблюдалось, только камеры-циклопы помаргивали красными глазками. Викториано и остальным не было дискомфортно от этого, а вот Дебора всегда ощущала себя не в своей тарелке, зная, что за ней неусыпно следят. Хорошо хоть в их личных покоях нет камер… Она проработала в «Мобиусе» двенадцать лет, но до сих пор «большой брат» доставлял ей сильный психологический дискомфорт вплоть до дрожи в руках в отдельные моменты, когда было тихо и безлюдно: только эти красные глаза. «Ну да ладно, сейчас будет весело, успокойся», – проговорила про себя Гарсиа.

В ресторане все было за счет компании; в меню были и омары, и мидии, и разные деликатесы. Преобладала средиземноморская кухня. Тина, высокая и худая женщина с короткими кудрявыми черными волосами, наливала шампанское и вино, все делали большие заказы (кроме объевшегося пирожных Рубена, который решил повременить с едой), крупье был наготове перед игрой. Напротив столиков находилась небольшая сцена, обитая красным бархатом, справа от нее, в углу – барная стойка. Сцена пустовала, Тина отошла за стойку, и только официанты бегали и носили столовые приборы.

– Тут есть также приватные комнаты и турецкие бани, если хочешь, – шепнул на ухо Рубену Джон. – Закажи девочку, расслабься…

– Нет, спасибо, – сдержанно ответил ему Викториано. Сможет ли местная дама на заказ удовлетворить все его прихоти?.. Он неожиданно вспомнил о Татьяне, но отбросил мысли в сторону: эта избалованная стерва не достойна его внимания.

– Я хочу произнести тост, – неожиданно начал Хонеккер. – Я произносил тосты много раз за время нашего знакомства с Рубеном, ведь я – его бывший сотрудник (ну, теперь поступил на работу заново, ха-ха). Мы с коллегами устраивали сюрприз в прошлом году. У меня отличная память, я сказал тогда, что нам всем недостает энергии, ведь психиатрическая больница – тяжелое испытание для каждого сотрудника, не только для пациента. Если бы я знал тогда, какую работу мне предложат впоследствии! Но я не отчаиваюсь: Рубен просто несгибаемый человек, отличный босс и твердая рука, и работать с ним – это всякий раз открывать второе дыхание, даже когда силы почти иссякли, и все это – на благо пациентов. Он всегда был с нами строг, но мы были благодарны ему за эти «ежовые рукавицы»: если распустишься – вся дисциплина коту под хвост, а вы понимаете, как она важна в психиатрическом заведении. Кому-то покажется ерундой недостаточно хорошо зафиксированный пациент – но только не Рубену. Он придет, отчитает, – на этой фразе Эрвин перешел на легкий смешок, – и затянет ремни сам. Самостоятельность, терпение и умение взять всех нас в руки в форс-мажорной ситуации – еще три его достоинства. Любая неожиданная проверка – и неизменно в отчетах безупречная репутация клиники. Не забудем, что имя моего босса частенько мелькало в научных газетах на первых полосах, а еще он – почетный гражданин Кримсон-сити; эти награды нельзя заслужить посредственными статейками или безалаберным руководством. Но это воспоминания. В настоящий момент ничего, абсолютно ничего не изменилось, только вдобавок раскрылся невероятный творческий потенциал Рубена как самостоятельного ученого-экспериментатора. Я помню, как он мечтал, как он хотел реализовать свой проект, – и вот это случилось! Я поздравляю тебя с полугодием успешной работы, желаю, чтобы и дальше все было так же гладко, ну и отдыхать не забывай. С праздником!

Все чокнулись бокалами шампанского.

– А я и не знала, что вы – почетный гражданин своего города! – восхитилась Юкико, обращаясь к имениннику. – Я даже и не мечтаю о таком!

– Ты – почетная гражданка Ордена святого Теодора Уоллеса – тоже неплохо, – пошутил изобретатель.

Юкико стало обидно за себя и за Теодора. Именно он помог ей стать той, кем она является сейчас. Как только девушка узнала об Ордене – она сразу же попыталась вступить в него, и получилось у нее это не с первой попытки. Сила, гордость и достоинство? Она не всегда была такой, даже тогда, когда приняла свое первое решение – навсегда изменить жизнь вступлением в «Мобиус» (и только потом уже – в Орден). Первое решение было больше юношеским порывом, желанием окончательной сепарации от властного и жестокого отца. Он хотел выдать ее замуж за своего друга, который был старше ее на двадцать лет, она противилась, а желание девушки работать в научной организации казалось ему бредом сумасшедшей. «Молчи и слушай отца: женщине не место в науке, запомни это». А Теодор всегда ратовал за то, чтобы работали все, вносили свой интеллектуальный вклад все, считал интеллектуалом каждого, даже рядового члена Ордена (конечно, все должны беспрекословно подчиняться ему, но Юкико была на это готова). И теперь насмешливые слова Рубена показались Хоффман обесценивающими: и как психологу, и как человеку. Взял и бросил, будто это горсть волчьих ягод. Теодор был девушке лучшим в мире отцом. «Ладно, не важно, не нужно выдавать себя», – проговорила мысленно японка и вновь втянулась в общее веселье.

Когда компания набила животы (и Рубен в том числе), она направилась к игорным столам. Техасский Холдэм и другие игры надолго вырвали их из реальности, банк не один раз собрала Хэлен, ее коллега назвала психолога «ведьмой», женщины рассмеялись. И вечер завершился внезапным «This is a men’s world» от Тины, у которой оказался потрясающий голос с сипотцой (ее за этот вечер не раз просили спеть еще что-нибудь), и огромным тортом.

Пока Джон рассказывал очередной пошлый и глупый анекдот (а рассказывал он мастерски, несмотря на всю пошлость и глупость анекдота) под хохот ужасно пьяной компании, Рубен глянул на часы: девять. Дерьмо! Праздник закончится уже очень скоро, и ему придется совершать дурацкий ритуал (чем именно будет он вырезать на руках знаки – вот что интересовало именинника – он надеялся, что это будет стерильный инструмент, хотя от секты многое можно не ожидать).

– Мне кажется, или нам уже пора? Как долго идти до храма? – поинтересовался он у коллег. Рубен никогда не пьянел, поэтому был совершенно в своем уме.

– До какого храма? Пойдемте еще сыграем, – хихикнула Хэлен, которой не терпелось еще раз выиграть.

– Посвящение! – зашипел на нее Викториано. Женщина словно очнулась от пьяного веселья.

– Да, давайте пойдем, но сначала выпейте вот это.

Ричмонд позвал Тину, шепнул ей что-то, и она вернулась с подносом, на котором стояло несколько узких бокальчиков с ярко-синей жидкостью внутри. На резонный вопрос он пояснил, что это разработка специальной команды «Мобиуса»: когда выпьешь – через пять минут трезв как стекло. Единственный минус – очень сильно понижается либидо, но когда просто хочешь быстро протрезветь – это минус небольшой. Все выпили (и даже Рубен, хотя он сначала отказывался, ведь чувствовал себя трезвым, как и всегда), подождали пять минут – и очнулись, будто вакханки помахали руками, и мистерия завершилась. На путь из ресторана в храм ушло минут тридцать – так далеко Рубен давно не ходил. Видимо, оберегает себя и Орден Теодор, не организует питейную станцию возле священного алтаря. Хотя как оберегает…

– Драгоценные ученики вернулись из мира Агатодемона****.

Теодор стоял за алтарем, разодетый в свою черную мантию с кровавым подбоем. Его лысина блестела в неверном свете тысяч свечей. Алтарь не был похож на тот, что Рубен видел в католическом храме, куда его водила в детстве Беатрис. Больше он ни разу не бывал в храмах ни одной конфессии, поэтому ему все было в новинку. Храм находился под землей – без сомнения: щербатые каменные стены, то расширяющиеся, то сужающиеся, от этого превращая огромное помещение в подобие пещеры или грота. Рубен даже заново задумался, в каком же штате они находятся и попытался снова соотнести время полета, которое он помнил примерно, с расстоянием и геологическими данными, но мозг выдавал ошибку за ошибкой: у Викториано не было знаний о строении недр всех окрестных или более-менее близких штатов, а уж о дальних и говорить нечего.

– Добро пожаловать на церемонию посвящения.

Викториано стал рассматривать присутствующих и искать среди них Хименеса – и нашел среди группки, располагавшейся ближе всего к Уоллесу, слева. Марсело напряженно смотрел в пол.

– Сегодня мы примем в наши ряды нового члена. Рубен Викториано, подойди.

Изобретатель подошел к Теодору твердым шагом и глянул ему в глаза. Оккультист перевел взгляд на женщину в возрасте, едва качнул головой – и она подала ему золотой поднос. Он оказался на столике возле чуть большего, жертвенного стола, на котором стояла чаша с какими-то странными знаками.

– Рубен Викториано, сначала ты совершишь обряд, для которого тебе понадобится острый инструмент. На этом подносе – ритуальный нож. Возьми его и вырежи на правой руке треугольник, в который вписано око. Подставь под руку чашу, пусть кровь капает в нее. Так ты покажешь, что решителен и можешь отпустить тепло жизни, текущее в тебе, в распоряжение Бога, и что все физическое в тебе второстепенно, а храм построится в твоей душе.

Эрвин Хонеккер попятился, повернулся лицом к выходу и двинулся быстрым шагом, его никто не стал задерживать. Изобретатель поднес нож к правой руке и без колебаний стал вести линию, затем другую, обе под углом градусов в пятьдесят. Нож вонзался в изъязвленную кожу глубоко, но ни одна мышца на лице неофита не дрогнула. Кровь проступила на руке, потекла медленно и плавно, Рубен подставил руку под чашу. Капли ползли к запястью и падали в емкость из золота. Мужчина «дорисовал» треугольник, и начал вырезать овальное око, вонзая нож под углом в девяносто градусов. Кровь потекла сильнее, мужчина прикрыл глаза.

*от греч. ἐναργές и лат. evidens, evidentia – ярко сиять, себя из себя самого показывая – термин упоминался в Цолликоновских семинарах М. Хайдеггера.

**Нуминозное – это то же, что сакральное, священное, но в модусе страшащего, чересчур масштабного для того, чтобы человеческий разум мог это постичь. Когда человек прикасается к нуминозному – он ощущает себя «прахом и пеплом».

***Даже не гуглите, речь совсем не о персонаже из Южного парка. Информации об этом слове я нашла мало и только в книге нашего прославленного факультетского религиоведа. Оно используется им в словосочетании «знак мистериона», и означает просто священный символ, насколько я поняла.

****Позднеантичное божество полей и виноградников. Отождествляется с вином.

XXII. В мраморную кожу ночи

Чужое

нас поймало в свои сети,

и бренность беспомощно

проскальзывает сквозь нас,

считай и мой пульс тоже

вглубь себя,

тогда возьмем мы верх

над тобой, надо мной,

облекут нас

в кожу дня, в кожу ночи,

для игры с возвышенно-

падучей серьезностью.

(Пауль Целан. «Чужое». Перевод Марка Белоусца)

Рубен закончил вырезать дельту у себя на руке, ему помогли остановить кровь. Теодор пригласил его в одну из комнат за алтарем, она была убрана в черное. В комнате стояло несколько адептов Ордена, одетых в черные мантии, над столом висело что-то наподобие серебряной лампы, в центре которой находился золотой треугольник в красивом венце.

– Рубен Викториано, веришь ли ты в единство человечества?

– Верю.

– Видишь ли ты наш Орден верховным конгрессом, который предоставит интеллектуальный и административный импульс всем странам?

– Да.

– Мы здесь занимаемся лишь тремя вещами: изучаем то, откуда мы пришли (то есть Бога), то, кто мы есть (то есть занимаемся самосовершенствованием), и открываем то, куда мы идем (то есть наши трансформации в ином будущем). Наше Братство почитает Зороастра и Гермеса Трисмегиста или Адриса, они нас посвящают во все тайны мира. Познание – первый наш постулат: нельзя останавливать свой взор пред вещами, когда твоя связь с миром больше них. На храме в Дельфах написано: «Nosce te Ipsum», познай самого себя. Мы любим как поэзию и тексты древних, так и естественные науки, особенно математику, биологию и физику – они распахивают границы мира пред нами. Понятно?

– Да.

– Хирам, плавильщик металлов или Архитектор, а также Осирис – это солнце нашего посвящения, поэтому сначала тебе придется встретиться с ним. Солнце – это круг, а круг – символ человеческой жизни и жизни природы: мы все выходим из одного лона – земли, и возвращаемся в него, когда умираем. Весь мир живет точно так же: времена года сменяют друг друга, смерть сменяет рождение. Орден – земля, вдова Солнца, а мы (ты, я и он) – сыны Солнца и Земли. «Посвящение означает смерть и возрождение к другой жизни: занимайтесь им для просвещения в истине; сего достаточно, чтобы вы совлекли с себя ветхого человека». Ты условно умер, пролив собственную кровь, но ты возродишься в новой форме. Выпей, ибо не только дышать, как у индийцев, но и пить – значит познавать.

Рубену пришлось отпить из чаши. Ощутив неприятный металлический вкус собственной крови, он сдержал рвотный позыв и остался невозмутим.

– Наш Орден не является сектой. Секта – это ересь, это осколок традиции, которая должна быть единой. Единство и универсальность – наш принцип. Раздоры и ненависть в Ордене не допускаются. Мы не идем ни на кого войной, мы не сеем хаос. Орден – это порядок, ряд. Ясно?

– Ясно.

– По правилам я должен был дать тебе заучить части ритуала, но у нас все немного не так, как в других Орденах. Ты будешь повторять за мной. Соедини ноги вместе и согни колени.

Рубен соединил ноги, согнул колени и стал неподвижно.

– Это значит, что ты идешь с помощью своих будущих братьев и поклоняешься великому Архитектору Вселенной. Соедини руки вместе и положи на плечи, как я.

Теодор показал, Рубен повторил.

– Это значит, что ты должен содействовать своим братьям и помогать им советами. Наконец, братский поцелуй означает нежный союз между братьями.

Рубену пришлось подойти к Уоллесу, их губы соединились в поцелуе.

– Теперь повтори за мной слово «надежда». Надежда – то, что осталось детям Хирама после убийства их отца.

– Надежда, – произнес Викториано, прямо глядя в глаза Уоллесу.

– Она основана на могуществе добра Великого Архитектора Вселенной. Гаваон, прими же как залог достоинства тайных мастеров сей ключ, уподобляющий тебя с ними. Пребудь несколько мгновений в могиле Хирама, размышляя над его смертью. Ложись в могилу.

Уоллес показал психиатру комнату, похожую на усыпальницу, тот отправился туда и лег в нечто наподобие египетского саркофага. Теодор проник в комнату невидимо для неофита, стоял неподалеку. С минуту психиатр лежал, вспоминая миф об Осирисе и Изиде, где Осириса разорвал на части его брат – бог Сет, а Изида скиталась по Египту, ища части тела любимого мужа. Четырнадцать частей тела – четырнадцать храмов. Наверное, об этом нужно думать?.. Впрочем, какая разница?

– Я здесь. Идем в следующую комнату.

Рубен поднялся из саркофага и проследовал за оккультистом. Они зашли в комнату, убранную в зеленое, уставленную растениями в кадках, светильниками и пышными букетами цветов. Адепты стояли по углам за небольшими трибунами, одетые в белые мантии, посреди комнаты находился треножник с углублением, напоминавший причудливый мангал для барбекю, в углублении лежала горсть горящих углей. На столике рядом с неофитом был кинжал, у Уоллеса был свой стол.

– Нам необходимо почитать Великого Архитектора и совершенствовать храм. Согласен ли ты?

– Да.

– Ты будешь делать это с рвением, усердием и постоянством?

– Да.

– Материалы для завершения храма – в сердце твоих братьев. Будешь ли ты извлекать их с осторожностью и любовью?

– Да.

– Ты пришел сюда из привычного всем мира, где обрабатывал грубый камень невежества. Архитектор дает тебе ключ к знаниям, будешь ли ты добродетелен и благодетелен, пользуясь им, дабы не блуждать во тьме?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Да, – в который уже раз ответил неофит.

– Если ты добрый, честный и верный, то будешь соответствовать нашим обетам и нашему духу; но если ты окажешься клятвопреступником и ложным братом, не путайся среди нас, ты будешь проклятым и несчастным! Наше возмездие тебя настигнет повсюду. Принеси клятву. Возьми этот кинжал, прислони острием к своему сердцу, другую руку дай мне.

Викториано саднящей левой рукой взял кинжал и прислонил его острием к левой стороне груди, правую руку дал Теодору.

– Повторяй за мной: «Я, Рубен Викториано, даю обет послушания совершеннейшей и Пресвятой Троице и великому командору, я обещаю трудиться на благо нашего Ордена, защищать его против всех ложных систем, содействовать своим братьям, сражаться за возрождение общества и прославлять познание и ум, пребывать в состоянии покоя и уметь сосредотачиваться на истине».

Рубен повторял за оккультистом. После всего этого Уоллес, взяв молоток и трижды ударив им о небольшой постамент на своем столе, наконец, завершил ритуал такими словами:

– На этом посвящение заканчиваю. – Адепты в белых мантиях ударили своими молотками три раза, – Слава Господу! Хвала Истине! Любовь нашим братьям! – адепты повторяют за ним, Викториано решает последовать их примеру. – И запомни, Рубен Викториано: много званных, но мало избранных. Ты – избранный, и ты работаешь во благо всего человечества. Аминь.

Люди в белых мантиях стали на одно колено и произнесли «Аминь!»

После ритуала Рубен вышел наружу, Теодор – за ним. Собравшиеся адепты разбрелись по залу небольшими компаниями, а сотоварищи Рубена предложили помочь обработать глубокие раны, которые он себе нанес ради вступления в Орден, принеся антисептик и нити с иглой. Викториано отказался от помощи и решил зашить все сам. Во время зашивания он думал о том, смог бы Эрвин повторить все это после него, если бы не сбежал. Вряд ли он прямо-таки струсил, просто решил, что ему это не нужно – собственно, его право. Ну и слегка испугался, разумеется.

Боль, конечно, была, но психиатр старался не сосредотачиваться на ней. Значит, Хонеккер не планирует охотиться на него при помощи Ордена?.. Иначе бы он остался и выдержал ритуал. Или он решил повременить с вступлением? Или сама эта идея вообще пока не пришла в его светлую голову? А сама Рубенова цель подточить Орден изнутри, чтобы Уоллес не отнял у него STEM – так ли она рациональна и реальна? Изобретатель никогда не торопился с решениями, не принимал их под влиянием эмоций, но сейчас внутри свербела мысль о поспешности вступления и чересчур сильном страхе за механизм и собственную жизнь, который и явился катализатором проведения сегодняшнего ритуала. Теперь в лаборатории – не агенты (если они вообще были среди нескольких незнакомцев, которые пару месяцев назад вертелись под ногами), а «братья», которые будут иметь официальное и озвученное право участвовать или наблюдать. Выхода уже нет в любом случае – теперь нужно быть максимально внимательным и осторожным.

Викториано закончил работу и сам же забинтовал себе руку: в конце концов, врач он или нет? У его спутников не было желания разговаривать: атмосфера в храме угнетала их. Все сидели и молчали. Юкико нервно поправляла волосы, мечтая о теплой ванне и уютной постели, Джон печально вспоминал об отличном вине и шампанском, а также о прекрасном голосе Тины, Хэлен думала о выигрышах и завтрашнем рабочем дне (она работала по субботам), остальные просто хотели спать. Даже всегда живая Дебора сникла, она ковыряла каблуком каменный пол. По залу проносился тоненький ветер десятков шепотков, свечи мерцали колдовскими огоньками. Неофит обратил внимание на то, что приспешники Уоллеса все были какие-то затравленные, безынициативные, но при этом раболепные: одна женщина, подталкиваемая другими, подбежала к Теодору, чтобы шепнуть ему на ухо что-то, он одобрительно кивнул, вызвав у адептки приступ заискивающих и каких-то нервных поклонов. Да, это типичная авторитарная секта, но что поделать. Уоллес стоял и беседовал с несколькими мужчинами, затем сделал им знак – и они ушли в другой конец залы, затем обернулся к нему и его коллегам, и поманил Рубена. Последний поднялся и направился к оккультисту.

– Рад приветствовать, доктор Викториано. Как ваша рука?

– Все нормально, сэр. Мы можем отправляться по номерам? Мои спутники устали, да и мне нужен покой.

– Они пусть идут, а вот вы останетесь, – сказал Уоллес. – У нас к вам особый разговор.

– У нас?..

Не успев уточнить, у кого это «у нас», Рубен ощутил на плече прикосновение, обернулся и увидел Марсело, смотревшего на него с уважением и толикой гордости. Возле него стояли еще четверо мужчин. «Приближенные», – подумал Рубен.

– Все свободны, идите по домам, – зычно произнес Теодор. Все присутствующие раскланялись и потихоньку стали покидать храм. Хоффман и остальные тоже поднялись и с облегчением ушли.

– Не могу не отметить вашу решительность, а также стойкость и терпение: не каждый день вступаешь в такую религиозную организацию, как наша, – улыбнулся Теодор. – Позвольте представить вам четверых моих ближайших помощников: Ганс, Джошуа, Эдвард и Коул. Ну, Марсело вы знаете.

Викториано поздоровался за руку с помощниками, они немного побеседовали. Джошуа был темнокожим, сизого оттенка, причем создавалось впечатление, что он недавно приехал из Африки, до этого живя в племени, ведь говорил он с жутким акцентом и вел себя странновато, а Ганс – чопорным немцем, важным, словно посол президента. Остальные двое были вполне привычной американской наружности и вполне дружелюбными, но с хитринкой в глазах.

– Теперь, пока все ушли, я бы хотел сообщить вам, друзья, что мистер Викториано не будет проходить все стадии, которые прошли вы перед тем, как занять свои места на вершине иерархии, и станет одним из нас сразу же. И никаких возражений, – отчеканил Теодор. Приближенные недоуменно переглянулись, в глазах Джошуа на долю секунды запылал гнев, но он умело его спрятал. Однако Рубен успел это увидеть.

– А что же во мне такого особенного? – пытливо поинтересовался Викториано, изображая удивление, какое испытывает неуверенный в себе ученик, нежданно-негаданно получивший высшую оценку.

– Ваше изобретение – то, чего мы ждали много лет. Вы достойны того статуса, что я вам дарую, ведь ваша машина теперь и наша. Не отказывайтесь, тем более что уже принадлежите нам. – Уоллес внимательно изучал психиатра и ждал реакции, но тот не выдал решительно ничего, ни один мускул на его лице не дрогнул, хотя внутри неофита, неожиданно получившего высший статус, бушевали эмоции.

– Разумеется, сэр.

Уоллес похлопал его по плечу и отпустил вместе с Хименесом, они вышли из храма, когда на часах было далеко за полночь.

– Я – осел! – гневно зарычал Викториано, когда они с бывшим преподавателем отошли подальше и теперь поднимались на лифте. – Но ТЫ!!! Ты мог мне сказать, чертов старый придурок! Да и догадаться было можно с легкостью!

– Нет, Рубен, все идет по плану! – попытался урезонить его Марсело. – Он бы любым способом заполучил твой механизм, а сегодня ты доказал, что верен ему и отдаешь его сам, более того, он сделал тебя Приближенным сразу же – а это большая удача! Так проще, ты увидишь Орден как на ладони!

– Что с того? – прорычал изобретатель, но уже тише. – Он может легко уничтожить меня, прихлопнуть как назойливое насекомое!

– Теодор не разбрасывается Приближенными, – начал убеждать Хименес. – Если ты – Приближенный, значит ты в безопасности – правило Ордена. Я хорошо знаю всех четверых твоих новых знакомых. Они – опасные люди, но их легко переманить на свою сторону. У каждого есть слабости. Ганс – биохимик, он только кажется важным – на самом деле он – ведомый, перфекционист и слепо боготворит Теодора. Коул – мозг команды, физик, крайне хитер, но ты его умнее. Эдвард – тоже биохимик и его лучший друг, не менее умен, но имеет ту же слабость, что Ганс. Джошуа – философ и религиозный проповедник, весьма неглуп, но его слабость – эмоциональность. Не скажу, что они совсем не представляют угрозы, но ты – отличный дипломат, и сможешь лавировать. Но, конечно, нужно сначала понаблюдать. Будешь присутствовать на каждом нашем собрании.

– Хорошо, убедил.

У Рубена мучительно саднила рука, настроение было ужасным, но в глубине души он был рад рассказу своего бывшего наставника. Эти четверо может быть и опасны, да только фирменная Викториановская хитрость сделает его скорпионом, хвост которого молниеносен, а яд никогда не истощится.

Они подбирались к отсеку со спальнями в полном молчании. В коридорах было пусто, половина ламп не горела, создавая ощущение больничных покоев, пациенты которых уже видят десятый сон. Рубен неожиданно вспомнил «Маяк». Он, бывало, оставался до одиннадцати вечера, когда больные уже спали, и, выходя из кабинета, впитывал эту атмосферу налаженного и слегка механистического покоя. Искусственное блаженство сна, а в семь утра – подъем и завтрак, прием лекарств. Скучал ли он по клинике? Едва ли настолько, чтобы тосковать. Несомненный плюс – отсутствие миллиона звонков с утра, орущего Мейсона (не доставили сюда – значит, парень был убит) и приставучих медсестер. В принципе, можно сидеть в кабинете или лаборатории и размышлять с тем удовольствием, какое свойственно умному человеку в уединении даже если предстоит решать непростую интеллектуальную задачу. Словно бы работаешь на себя, как раньше.

– Рубен, я хотел бы подарить тебе подарок, – нарушил тишину Хименес, когда они остановились возле коридора: Рубену – направо, Марсело – налево.

– Ну так давай. Где он?

– Это… должно случиться… у меня в номере. Зайдешь? – Мужчина явно волновался и искал слова. Викториано сощурился на него, посмотрел пронизывающим взглядом, но тот выдержал, теперь выражая во всей позе решительность.

– Виски будешь? Или, может, вина?

– Уже суббота, так что можно.

Они повернули налево и зашли в номер Марсело. Пока Марсело наливал вино, Рубен разглядывал комнату, подметив то, что его учитель максимально все обустроил по своему вкусу: в вазе стояли астры, шторы и ковер были темно-зелеными (хозяин комнаты заказал их после давнего получения большой премии), также в комнате был дорого выглядящий кофейный столик оливкового цвета в стиле модерн, который в принципе был возможным капризом для куратора, картина Караваджо «Юдифь и Олоферн», и над кроватью – одна из композиций Кандинского.

– Помнишь, что было в моей гостиной? – спросил испанец, когда они сели в кресла друг напротив друга.

– Серо-зеленая гамма, простая геометрия, весьма мягкие кресла, огромный книжный шкаф. Этаж восьмой, дом – один из старых, постройки восьмидесятых-девяностых годов, – ответил изобретатель и отпил вина.

– Книгу сохранил?

– Ты уже спрашивал. Я не забрал ее из дома сюда. Я почти ничего не забрал. Но я уверен, что новые жильцы отдадут всю мою библиотеку университету: я оставил им послание на столе.

– Я поражаюсь твоей памяти: что в университете, что сейчас. Я действительно спрашивал, но ведь довольно давно, – одобрительно улыбнулся Марсело. – Я всегда гордился твоей способностью запоминать наизусть все, что задавалось, и даже больше, при этом не тупо зубря, а понимая все до мельчайших смыслов, чем не отличился ни один студент на моей памяти (до тебя, конечно). До меня долетало, что ты много философствуешь в «Мобиусе». Помнишь наши беседы? Мы говорили о том, что наша эпоха потеряла творческую искру, что мы делаем больше, чем понимаем – я помню твои слова; ты был еще юношей, но уже пророком. Ты являешься полной противоположностью этой общемировой тенденции. Ты один создал этот механизм в своих чертежах, не будучи студентом архитектурного. Сейчас твоя мечта воплотилась в жизнь. Но, я полагаю, тебе нужно еще многое: хочешь стать всемирно известным, выйти в Архонты, путешествовать, здороваться за руку с политиками и учеными, художниками и меценатами. Твои родители обращались с тобой ужасно – ты не заслужил такого отношения, – и, однако же, выбился в люди практически без их помощи. Я думаю, что все твои психические особенности ни в коем случае тебе не во вред – хотя, уж прости, но я бы тебе поставил смешанное расстройство личности, – и «Мобиус» сделает тебя счастливым. Я был счастлив, увидев тебя тогда, хотя даже не рассчитывал на встречу. Но я бы рекомендовал тебе научиться эмпатии, не быть таким холодным и черствым человеком. Давай выпьем за тебя, чтобы все сбылось.

Они подняли бокалы.

– Единственное нормальное поздравление за день. Остальные – льстецы, – фыркнул изобретатель, сев поудобней.

– Спасибо, Рубен. Я ценю твое мнение. Кстати, удивлен, что мистер Хонеккер присоединился. Вы с ним не общались довольно давно.

– Австрийская лиса. Он что-то задумал.

– У него была семья? Ты лишил его семьи?

– Так и есть, – развел руками Викториано. – Я думаю, он все равно благодарен мне, даже если не может (или не хочет) в этом признаться. Он в жизни бы не получил такой должности, если я бы не предложил переехать сюда.

– Но в жизни есть и другие ценности, помимо работы и науки. Ему ценнее семья. Он скучает по ним.

– Но у меня нет семьи, Хименес! Я не понимаю его! – с раздражением и нотой брезгливости в голосе сказал изобретатель.

– Жаль мы прекратили наши занятия, я бы научил тебя. Ты слишком многое вытеснил, тебе было бы гораздо легче, если бы мы мягко рационализировали все это.

– Личный Фрейд мне не нужен, все, что нужно, я имею.

– За твоим успехом скрываются тонны боли и ярости, Рубен. Ладно, я не буду продолжать, если тебе дискомфортно. Не раздражайся на меня, я тоже профессионально деформирован. У каждого психоаналитика должен быть свой психоаналитик – так нас учили, – попытался перевести тему Марсело.

– Ладно, хрен с тобой. Я пойду, налью себе еще.

Как только Викториано поднялся с кресла, Марсело тут же встал и схватил его за локоть. Изобретатель недоуменно повернулся – и тут же наткнулся на сжирающий страстью взгляд своего бывшего преподавателя. Хименес чувствовал тепло чужой руки, той, до которой жаждал дотронуться все эти полгода, к тому же она была не скрыта под закатанным рукавом, и ощущение от этого искрилось и возгоралось магическим кострищем.

– Я сделаю все, что ты захочешь – это мой подарок. А подарок нельзя отвергать. Этикету ты научен.

– А ты, по-моему, нет, манипулятор. Ну хорошо, я воспользуюсь твоими услугами этой ночью, и попробуй только сказать мне «нет», – с ехидцей и опасным огнем в глазах проговорил изобретатель.

Позвоночник Хименеса пробила молния, внизу живота беспомощно забилась птица, к ногам стал подбираться холодок. Что, так сразу? Даже без вредности? Даже не ушел? Что-то здесь не так… Но какая разница: они будут заниматься любовью! Боже, неужели?! От одного осознания этого факта мужчина стал словно задыхаться, по спине побежали мурашки.

Викториано схватил Хименеса за воротник и начал быстро расстегивать рубашку, взгляд направив куда-то на подбородок последнего. Марсело, все еще пребывая в парализующем состоянии шока, несколько секунд не двигался, но затем пришел в себя и решил помогать. Он снял с себя верх, аккуратно повесив одежду на спинку кресла, обернулся – и увидел, как его любимый ученик, механически перебирая руками, расстегивает свою рубашку, алую, словно артериальная кровь. Испанец тут же сделал полшага, порываясь схватить Рубена за руки…

– Дай мне. Рубен…

– Нет.

Боясь теперь произнести хоть слово, Марсело наблюдал за тем, как обнажается его «новая земля». Он почему-то вспомнил выступление какой-то французской художницы, которая обмазывала себя красной краской, пока танцевала контемпорари. Вспомнил полуобнаженных акционистов на выставке, один из которых написал на себе «Сожри меня», а второй – «Мало времени». Оба стояли внутри прозрачного стеклянного купола, вокруг них были разбросаны покалеченные фигурки людей из папье-маше, сломанные будильники и еще какой-то бытовой мусор, пластиковые пакеты. Точного смысла Марсело припомнить не мог (вроде бы, экологическая акция), картинка эта внезапно выщелком возникла из прошлого. Но почему она?..

– Будешь делать все, что я хочу: я поймал тебя на слове.

Рубен разделся до белья и молча указал Марсело на кровать, стал наблюдать за ним. Тот присел, начал стягивать брюки. Вот так? И обнять не даст?.. Почему-то начали гореть щеки, в душе просыпался стыд. Было неудобно и дискомфортно, но одна лишь возможность прикоснуться к обожаемому ученику возбуждала так сильно, что неловкость и чувство неправильности происходящего меркли на ее фоне. А почему, собственно, неправильность? Разве он не бисексуал, обожающий этого сверхчеловека, который сверлит его глазами? Но что-то было не так все равно.

– В душ, живо, – скомандовал Рубен.

Марсело подчинился и мгновенно пересек комнату, чтобы закрыться в собственной ванной. Едва теплая вода слегка отрезвила его: а если ему прикажут делать что-то отвратительное? Что-то, к чему он не готов?.. Но было уже поздно. Он надел халат, завязал пояс и вышел.

– Разрешишь воспользоваться твоей ванной, м? Мне важна эстетика.

Марсело без возражений указал на дверь. Когда он много лет назад собирал вещи в «Мобиус», то думал, что если эта корпорация – закрытая вселенная, то, может быть, он сможет найти там любовника или любовницу, вопреки всем правилам? И, конечно же, взял с собой все необходимое, и теперь выудил из прикроватной тумбочки смазку. За эти годы он так и не нашел того или ту, кто будет полностью отвечать всем его запросам, то бишь просто нравиться. А теперь сбылись все его самые сокровенные фантазии за многие годы! Это словами не описать! Каждую секунду осознания мужчину от волнения прошибал холодный пот, ноги и руки стали ледяными, сердцебиение стало бешеным. Хорошо, но… кто будет сверху? Тон Рубена не вызывал сомнений, хотя всякое может быть.

Викториано вышел из ванной, обернутый в полотенце, и неспешно направился к столику с вином, допил свою порцию («для храбрости что ли?» – подумал Марсело, но видимого напряжения в его любимом ученике совсем не было), и подошел к кровати с уже пустым бокалом, не вынимая его из рук. Он поставил бокал на прикроватную тумбочку, улегся рядом с бывшим преподавателем, подпер рукой голову и уставился на него.

– Теперь-то я могу дотронуться до тебя? – спросил с надеждой Хименес, спустя неловкую минуту молчания.

– Твоя поэтическая натура неконтролируема, когда ты меня видишь. Я запрещаю только две вещи: влюбленно улыбаться и смотреть мне в глаза. Можешь меня трогать, но я отвечать не буду – таковы правила.

Марсело кивнул, Рубен развалился на его постели, стащил с себя полотенце и прикрыл глаза. Желание дотронуться до любимого ученика было невероятно сильно, но не было… загадки, что ли, той тайны, что тогда, в день выпускного заряжала воздух озоном, вызывала желание спасти и укрыть облачными бинтами, стать единым организмом, в котором кости срастаются в многоярусный музыкальный инструмент, такой яростно-трогательный, что игра на нем доставляет сладкое страдание и убийственное наслаждение одновременно. Но Рубену было… все равно? Такой красивый, такой болезненный, с силой Гипноса* и даром Прометея, но мертвый, безжизненный и холодный.

Хименес решил, что у него получится растопить лед: сегодня или никогда. А может, это последний раз?.. Нет! Любезный друг, теперь уже совсем взрослый и серьезный, вспомнит, обязательно вспомнит как трепетал в его руках! Он придвинулся ближе, нежно взял любовника за руку и стал целовать костяшки длинных согнутых пальцев, каждый палец отдельно, сжимая ладонь и слегка массажируя тыльную ее сторону. Затем поцелуями он прошелся по всей изъеденной ожогами руке, начиная от запястья и заканчивая плечом. Рубен молчал с закрытыми глазами и размеренно дышал, Хименес воспользовался этим и стал, не отрываясь губами от руки, вглядываться в его лицо, словно что-то ища, и боясь одновременно, что тот откроет глаза и застанет его. Словно он целовал памятник, такой дорогой ценой поставленный, ежедневно посещаемый, но неизбывно смотрящий в далекие и пустые космические просторы. Как бывает с людьми, разговаривающими с мертвыми любимыми, он пытался звать Рубена, но получал лишь тоненькое пение птиц и шелест чахлой кладбищенской травы под ногами. Белый мрамор, громкий свист ветра и черное солнце за пухом низких ноябрьских облаков. Солнце никогда не защищает.

Марсело не тронул вторую, забинтованную руку, которой не коснулась вода в душе, и, позабыв обо всем, приложил щеку к зацелованному месту: вот он, в нем идет своим чередом жизнь, а кожа такая теплая, словно у спящего младенца. Жаль, не такая мягкая, но именно за эти особенности он и полюбил тогдашнего студента, не похожего ни на кого. Вот она – рука, к которой он мечтал прикоснуться ненароком, задеть, проходя мимо, но все не решался нарушить чужие границы; теперь они распахнуты, но страж все еще держит наготове свои клыки.

– А говорить я могу? – нарушил тишину Марсело, с удивлением заметив в своем голосе какие-то отвратительно-жалостливые, не подобающие взрослому мужчине нотки. Во что он превращается рядом с ним, черт побери?..

– Что ты хочешь мне сказать? – был ответ. Рубен открыл свои пепельно-серые глаза и смерил любовника безоценочным, но все равно каким-то пронизывающим взглядом, от которого у Хименеса опять пробежала дрожь по спине.

– Что ждал этого момента, но нахожусь в небольшом шоке от такой неожиданной реакции, – сказал правду ученый.

– Я понял это еще с самых первых дней после нашей встречи. Бегал вокруг меня, вертелся под ногами… Ну да ладно, вроде бы мы сработались, как думаешь? В принципе, я доволен нашей совместной работой.

– Если ты так считаешь – я самый счастливый испанец в мире, gracias a dios todo esta bien,** – красиво произнес Хименес. – Спасибо, что сказал.

– Non illuderti con una felicità illusoria,*** – ответил изобретатель по-итальянски. – Изобретай способы быть счастливым без зависимостей.

«Без одной зависимости я уже точно не буду прежним», – пронеслось в голове у испанца. Он протянул руку и едва коснулся подбородка Викториано, прочертил изогнутую линию вниз, по кадыку, откровенно любуясь точеным профилем ученика (вернее, уже коллеги). Потом вернулся на подбородок, постепенно, маленькими шажками большого и указательного пальцев поднялся вверх, к скуле, затем чуть выше, спрятал за ухо тонкие светлые волосы (удивительно, как они еще сохранились; Рубен был бы похож на старика со спины, не будь он еще по-юношески худ, не обладай он живым грациозным движением и прямой спиной). Хименес вспомнил, как много лет назад почувствовал, будто сломал ему ребра в порыве страсти, возжелал повторить все, что между ними тогда было, и даже больше, ведь Рубену уже почти сорок, опыта должно быть довольно много, да и он сам еще не растерял энергии. Как интересно… Настоящая шкатулка Пандоры. Жаль молчит, лежит, словно викторианский автоматон, а он сам еще не нашел ключа. Но правила есть правила. Он снова взял любимого за руку, словно молодожен – свою избранницу.

– Тайна. Ты – одна живая тайна, Рубен. Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал? Давай так: если тебе понравится – могу я выдвинуть одно собственное правило?

– Хм… Ну давай. Какое?

– Озвучу после.

– Тогда массаж и минет. Не понравится – никакого правила, – отрезал Рубен.

Марсело, удивленный легкости задачи, поднялся со своего места и переполз к ногам своего обожаемого коллеги, тот перевернулся на живот. Халат он сбросил, чтобы ничего не мешало, спохватившись, поднялся и достал из своего волшебного шкафчика массажное масло (да, и его он тоже прихватил с собой). Руки испанца проминали каждый палец на ногах, стопы, икры, плавно огибали ямки под коленями, проходились по внутренней стороне бедер, по ягодицам, спине и шее. Рубен расслабился и потерял счет времени: признаться, это было замечательно, словно в салоне побывал (признаться, это было лишь догадкой, ведь он ни разу не посещал подобные процедуры, хотя ему однажды порекомендовала Кроуфорд в «Маяке», когда он был особенно уставшим). Где он так научился?.. Впрочем, не важно. Теперь нужно поймать другой кайф, позабористее.

Марсело не сдержался и начал слизывать масло с ног изобретателя, не особенно соображая, что делает, собирать его губами, словно это последняя интимная встреча (что, скорее всего, недалеко от правды), добрался до ягодиц, раздвинул их, решив побаловать любимого еще и риммингом. Викториано понимающе раздвинул ноги чуть шире, чтобы дать языку Хименеса проникнуть между ягодицами. Теплое прикосновение к анусу, мокрый круг, проникновение внутрь – уже интересно. Рубену никогда не делали анилингус, это были новые ощущения. Да и партнеров-то было – раз, два и обчелся. Татьяна, например, не баловала его такими любопытными вещами, да и уговора у них не было. К языку присоединились пальцы, которые массировали колечко мышц у самого отверстия, которое стало влажным от слюны. Член Марсело уже давно молил о прикосновении, но теперь возбуждение стало более глухим, ведь мужчина сосредоточился на доставлении удовольствия партнеру. Он попытался продемонстрировать все свое мастерство, иногда мысленно удивляясь, что его не попросили о чем-то более сложном и необычном, хотя некоторые его прошлые любовники обожали, к примеру, фистинг, связывание, пет плей, подвешивание, у одного был фетиш на увеличительное стекло в рот и другие места (Марсело был весьма удивлен, но не показал того, ему приходилось покупать сразу же огромное количество луп, и смотрели на него как на умалишенного), один водил на шибари, и Марсело в принципе понравилось, но стесненность все же не была его возбудителем (он долго не мог расслабиться на практике). Этот же юноша молил Марсело о золотом дожде, но испанец отказал ему, и вскоре они расстались. Здесь же все было прозаично. Но разве могли сравниться все его прошлые партнеры с одним, тем, кого он действительно любил?

Рубену определенно нравилось, он облизывал губы и слегка впивался в них зубами, не мог пристроить голову так, чтобы ему было удобно, перемещал руки, и чуткий Марсело все это замечал. Но нужно перемещаться, так интереснее. Хименес ласковым прикосновением попросил Рубена перевернуться, тот нехотя поменял положение тела. Испанец стал играть с уже полувозбужденным членом любимого ученика, водя языком по спирали, обсасывая головку и нежно, то быстрее, то медленнее, захватывая его, облизывая уздечку и прослеживая с невероятным удовольствием изгибы венчика, оттягивая крайнюю плоть то бережно, то скорее рывками. Затем он накрыл губами головку, заскользил губами вниз, и пенис вошел в его рот наполовину. У Рубена была необычная привычка, которую подметил Хименес: когда его ласкали, изобретатель, закрыв глаза, эксцентрично, словно актер, выписывал руками в воздухе какие-то пируэты, будто бы выражая претензию и неприязнь, но на самом деле ему в эти моменты было невероятно хорошо. И сейчас дыхание психиатра участилось, а руки стали слегка вытанцовывать в воздухе (точнее, правая рука, левая же, все еще садня, не подымалась, зато изящные пальцы выписывали кренделя). Это было немного… забавно, но Марсело, сдерживая улыбку, продолжал ласку. Рубен шумно вздохнул, и Хименес прекратил, перейдя к яичкам, особенно к тому местечку между ними, в основании органа… Как только туда добрался язык, Викториано все-таки не сдержался, слегка выгнулся и застонал, а Марсело мысленно поставил себе галочку. Он то сдавливал ртом, то отпускал мошонку, каждую сторону – отдельно. Затем он, еле слышно выдохнув, а после – вдохнув, снова занялся членом, не забывая ни об одном сантиметре. Он ласкал уже более интенсивно, Рубен то впивался пальцами в покрывало, слегка сгибая ноги в коленях и выгибая спину, то опять выписывая кренделя в воздухе, поворачивая голову из стороны в сторону и шумно вздыхая. Спустя какое-то время он издал странный звук, похожий на полувздох-полукашель, когда Марсело набрал приличную скорость, закусил нижнюю губу, напряг ягодицы – и с непродолжительным, но достаточно громким стоном излился любовнику в рот. Хименес все проглотил, приняв семя с безумным восторгом.

– Ну что, могу озвучить правило? – Марсело проворно переместился к уху изобретателя и прошептал, пока тот находился в расслабленном после оргазма состоянии.

– Хитрый… – Рубен произнес это слово с какой-то едва слышимой сипотцой, затем от всей души кашлянул, и завершил фразу, – Хитрый ты, зараза. Озвучивай, пока я добрый.

– Поцелуй меня.

– Первый?

– Если хочешь – я могу быть первым, но ответь мне.

Рубен уставился на Марсело невидящим взглядом, тот благоговейно поймал пепел и упал в его сверкающие тучи, вдохнув едкую металлическую пыль. Как бы легкие не сопротивлялись…

– Хорошо.

Внутри Марсело снова взорвалась атомная бомба, как в тот день выпускного. Они, словно инстинктивно, потянулись друг к другу, Рубен как-то по-детски воткнул локти в плечи любовника, вытянул руки и скрестил кисти за его спиной, и испанец буквально на доли секунды поймал взгляд, опять выражающий что-то непонятное, но пепельные глаза закрылись, и теперь он, уже почти позабыв о своем возбуждении, дотронулся кончиками своих холеных губ до чужих, обветренных. Отброшенный на край галактики, мужчина обхватил тонкую талию, стал страстно-беспорядочно перемещать ладони по корпусу Рубена, целуя так, словно прося свою «новую землю» не умирать, умоляя воскреснуть разбитую скульптуру, которая все так же разглядывала палевое, неестественное, расслаивающееся небо. Викториано отвечал ему, но слегка механически. В уголках глаз Марсело выступили соленые капли от переизбытка чувств, он будто утолял жажду после нескольких недель скитаний по пустыне. Это и правда были скитания: полгода он надеялся, пестовал в себе веру, что когда-нибудь… И когда! Сегодня, после ритуала, он словно вскочил в последний вагон! Не могло быть все так идеально!

Поцелуй прекратил Рубен, но медленно, словно бы собирая дар хитрости со слегка несимметричных губ.

– Достаточно?

Марсело так хотел посмотреть ему в глаза, больше всего на свете! Но нельзя…

– Достаточно, нарцисс.

Викториано хмыкнул и повалился на кровать, очарованный Хименес – за ним, вновь сжав в пальцах любимую, изъеденную ожогами ладонь. В этот момент Марсело меньше всего ожидал…

– А теперь я сделаю то, что тебе понравится еще больше, я уверен в этом, – внезапно зло зашипел изобретатель. Он сел на постели, взял в руку бокал, стоявший на прикроватной тумбочке – и что есть силы приложил его об стену. Осколки разлетелись, Викториано поднял один из них, огромный и острый, повернулся к любовнику и сжал в пальцах стекло.

– Я тебя трахну так, что неделю сидеть не будешь. С сюрпризом.

Марсело опять испытывал возбуждение, шок и недоумение одновременно, не зная, что ему предпринять. Он будет иметь его… этим? Но это же…

– Я уже вижу твои трусливые мысли. Нет, стекло для другого. Поворачивайся.

Хименес покорно повернулся на коленях, опустился вниз и перенес вес на локти, Рубен взял в руки смазку, выдавил на ладонь, сел на кровать и без предисловий ввел палец. Марсело слегка охнул, но, уже наученный, расслабился. Член его словно не желал подниматься, хотя само происходящее как факт подняло бы его за два счета. Рубен нетерпеливо разрабатывал дырку, затем внезапно вытащил пальцы. Хименес приготовился к чужому члену, но внезапно ощутил острую боль совершенно в другом месте: изобретатель от души резанул стеклом его чуть выше лопатки. Мужчина хотел было сопротивляться, но вспомнил о своем «подарке» и сжал зубы. Следующая линия была чуть правее, она оказалась глубже, Марсело зашипел, из его рта вырвалось сдавленное «н-н-н-н-н…»

– Нет? Ты говоришь «нет?» – надменно фыркнули за спиной. – Я не тянул тебя за язык!

Ответом было молчание. Марсело зажмурился и решил вынести все пытки, что ему были приготовлены, словно мученик. Кровь потекла по плечам, рукам и корпусу на постель, багровые капли уже расплывались на покрывале. Еще одна линия вырвала из нутра Марсело крик. И тут он почувствовал возбужденный член его ученика возле заднего прохода. Войти было делом непростым, боль, что испытывал Марсело, была антагонистом расслаблению, но все-таки это удалось. Ощущение заполненности не дарило испанцу того счастья, на которое он уповал. Это было ужасно больно, спина и задница горели, но испанец собрал остатки воли и постарался выдержать Рубена в себе. Толчки оказались резкими и грубыми, просто отвратительно грубыми, словно ученый был дешевой проституткой, на которой в вечернем мотеле просто вымещали гнев и дневную нервотрепку. Счастье кануло в небытие, Марсело просто ждал завершения. И Рубен кончил с каким-то утробным криком, вцепившись железной хваткой в плечи испанца. И когда последний хотел было подняться, в его шею тут же вцепились и рывком заставили опустить голову. Марсело почувствовал, как Рубен спустился с кровати и отошел на пару шагов.

– Лежишь так, пока я не оденусь и не уйду. Молча. Отличный подарок, кстати.

Из заднего прохода потекла одинокая струйка крови. Жгло немилосердно, спина ныла что есть мочи, руки и корпус были мокрыми. Марсело почему-то весь обратился в слух, шуршащий рубашкой изобретатель находился где-то возле кресел. Рубен оделся, наконец, допил из одинокого бокала вино, и ушел.

*Бог сновидений.

**Слава Богу, что все хорошо (исп.)

***Не обольщайся иллюзорным счастьем (итал.)

XXIII. Fide et diffide

*верь и не доверяй (лат.)

Крик улетел,

Верность молчит,

Печаль оживёт,

Ты упадёшь.

Я подниму руки твои,

Полные вен – вен пустоты.

Я – твой слуга!

Ты – совершенство, напрасно скрывать,

И крик мой в ночи: «Я не верю! Не верю!

Что сердце твоё как пустая нора,

Для скальпеля мясо... Не верю, не верю!»

(Roman Rain – Ваше Совершенство)

Empty rooms are surrounding me

With colors of light

It's too soon, too soon to see

If what we had tonight

Won't disappear, leaving me here in doubt

Won't disappear, leaving me no way out

All I know is if you go

You take a part of me

All I know is love controls

Won’t you set me free

(Elke winter – Empty rooms)

Пустота осталась вокруг меня,

Спектр радужный брезжит там.

Слишком поздно заметил, себя виня,

Что случилось с нами, что сделал сам.

Не исчезай, не оставляй меня жить.

Не исчезай, выхода нет, как мне быть?

Знаю я, что, уходя,

Ты забираешь часть меня.

Знаю я, что страсть хитра.

Освобождение или игра?

(Личный перевод-упражнение забавы ради, если хочется – послушайте песню и наложите, ритм совпадает, все для вас)

Бежать! Бежать из этого ада! Боль разрывала внутренности, словно в животе кто-то дико вращал железным прутом и не намеревался останавливаться. Заснуть! Заснуть навсегда, летаргическим сном, окунуться в безвременье, отправиться в Единое Озеро, чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать! Было ли вино? Был ли кофейный столик в стиле модерн? Был ли позавчерашний день? Часы не должны тикать, вода не должна течь, смывать холодными ожогами кровь с пульсирующих ран, не должен Уоллес носить черную мантию с кровавым подбоем, не должен звонить будильник, не должны повара готовить еду, не должна работать вентиляция, чтобы воздух циркулировал по блокам, не должны камеры моргать своими красными глазками, коллеги – читать местную научную газету, а ученые – изобретать лекарство от рака. Не должно, не должно, не должно!!!

Остаток ночи и весь субботний день Марсело проспал, не вставая. Но под вечер, когда Морфей выпустил его из своих целительных объятий, началась ужасная боль. Сначала сводило спину – дотронуться было невозможно даже чтобы понять, насколько раны глубоки. В ванной есть аптечка. «Боже, только не спирт! Надо, надо потерпеть… СВЯТАЯ МАРИЯ, КАК ЖЕ ЖЖЕТ! Господи, за что?!» Но понемногу, сжимая зубы и шипя, можно обработать порезы. Они довольно глубоки, но зашивать не нужно. Огромные рубцы, ребристые, словно хребты гор, останутся навсегда. «Есть ли бинт? Кажется, есть… Забинтовать всю спину? Бинта не хватит. А пластырь? Пластыря нет! Нужно идти в медпункт». Хименес решил встать с кровати, поднялся, попытался сесть – и боль в заднице тут же накрыла ослепляющей волной. «Черт!» Мужчина, стеная про себя, лег обратно и продолжил спать.

В воскресенье утром, проспавшись, Марсело направился в медицинский блок и спросил, что делать с порезами. «Пожалуйста, покажите», – попросила приятная медсестра, встречи с которой он добился только спустя тридцать минут ожидания. «Это не должен больше видеть никто, и знать никому нельзя!» – предупредил испанец. Женщина кивнула. Марсело задрал футболку. Сестра, конечно, не подала виду, но раны ее впечатлили. «Боже, как вы их обрабатывали? Вы с ними спали?» – обеспокоенно поинтересовалась медсестра. «Для медика стыдно, наверное, но просто помазал спиртом – уж что нашел в аптечке, – а потом да, заснул», – признался мужчина, испытывая страшную неловкость. «Ничего стыдного», – чутко успокоили его. – «Сейчас закончу обработку и перевяжу вас, щипать не будет». Женщина аккуратно обработала раны, быстро перевязала специальным удобным бинтом. Марсело не помнил эту медсестру, зато многие другие его знали, и поэтому он еще раз попросил ее молчать. «Нет проблем», – был ответ.

Марсело вернулся к себе в номер, почему-то затравленно оглядываясь и не желая это анализировать, и только сейчас вспомнил, что его постель в невероятного размера кровавых пятнах. Он, морщась от ужасной боли в заднице, наклонился, поднял одеяло – и обнаружил ужасную картину: нужно менять все белье, возможно, даже матрас. Опять кого-то звать, господи! Но и дальше спать он на этом белье не мог, он почти физически почувствовал, что ему становится дурно при одном взгляде на испачканную кровать. Какая же все-таки неудобная организация: самому ничего не купишь… А может заказать? Мужчина сейчас мечтал избавиться от кровавых простынь больше всего на свете. Он набрал номер отдела обеспечения и попросил доставить новое белье и матрас в номер сто семьдесят три, на этаж кураторов. Денег у него на карте было прилично, заказывать он имел право (в отличие от обслуживающего персонала, медсестер, большинства новых работников, да бог знает еще скольких категорий). «Мобиус» переводил деньги на карты, заказывать можно было по стационарному телефону, не выходя из номера. Через полтора часа пришли работники с новым комплектом постельного белья и матрасом. Понятное дело, что задавать вопросы они не будут, но сплетня все равно может пойти. Однако иначе нельзя: куда деть старый матрас? «Я сам», – предупредил ученый, свернул все тряпки так, чтобы ничего не было заметно, и спешно вручил все двум крепким мужчинам примерно его возраста, затем приволок матрас. Капли все равно было предательски видно, но деваться некуда. Они пожали плечами и оставили все, что привезли на тележке, возле двери.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Хименесу пришлось тащить тяжелый тюк, вернее, волочить его по полу, затем заносить нераспакованное белье. Такими вещами обычно занималась его жена, но она давно умерла: придется самому. Хозяйничанье в собственном номере принесло ему успокоение, он забылся, деловито застеливая постель, и перестал нервничать: новый матрас был абсолютно бел, словно первый снег, белье – аналогично. Красиво… «Так, свободный день, что бы поделать?» Он взялся за тряпку, которую оставила уборщица, и стал протирать мебель, не задумываясь над тем, зачем это делать, ведь уборка будет в понедельник. Закончив дело, он стал истуканом посреди комнаты. Бинго, научная газета не дочитана с прошлого вторника!

Марсело развернул газету. Стоя было неудобно, но он знал, что сесть ему не удастся. Может, лечь? Мужчина лег.

«Срочная новость! Последняя разработка медиков “Мобиуса” продлит вашу жизнь! Этот прибор только выглядит хитроумно: нужно просто надевать его на руку на полчаса каждый день! Он положительно воздействует на ваш иммунитет, не дает злокачественным клеткам образовываться, а если у вас уже начался паталогический процесс – прибор сигнализирует об этом, запуская процесс фотодинамической терапии! Наша новая защита от рака – дело рук ведущего онколога “Мобиуса” Дж. Брайтона и его помощников. Разработка пока распространяется только в пределах “Мобиуса”, потоковое производство будет налажено через несколько лет. Но вы уже сейчас можете приобрести прибор себе или подарить своему коллеге! Победим рак уже сегодня!»

«Неплохо, неплохо… Нужно заказать. Рак – страшная вещь, особенно если затягивать с лечением», – подумал психиатр и стал читать дальше.

«Физик-ядерщик Коул Петерсон обнаружил, что ядерными реакциями можно управлять с помощью света. Он и его команда смогли использовать лазеры для активации ядерных реакций и создания новых изотопов. Этот факт открывает новые перспективы в области радиоактивных изотопов и может привести к созданию новых источников радиоактивных материалов для медицинских и промышленных целей. Давайте поздравим К. Петерсона и его коллег: Энн Миллер, Минни Макадамс, Сэма Риккарди! Между прочим, Коул недавно написал отличный теоретический труд, переосмыслив понятие относительности, его описание будет в следующем выпуске».

«Да, Коул – молодец, его уму мог бы позавидовать сам Эйнштейн».

Дальше были какие-то не особенно интересные новости, да и в газетке-то несколько листов. «Сплетника» он не читал. Эта газета была местной «желтухой», передавалась из рук в руки, обсасывала подробности жизни местных звезд. А может…

Марсело кое-как поднялся с постели и вышел из номера, воровато осмотревшись. Он только сейчас ощутил голод и решил выйти прогуляться, хотя еду можно было бы заказать в номер. Развеяться надо, подышать, поговорить с кем-то… Знакомые лица хочется увидеть. Спустившись на лифте и пройдя немного дальше, в направлении столовой (совсем другой, не той, в которую он ходил раньше), мужчина пожалел о своем решении, остановился, чтобы все как следует обдумать, но тут его окликнули:

– Марсело, доброе утро! Завтракать?

Хименес вздрогнул, оглянулся – и увидел своего старого знакомого и коллегу – психоаналитика, доктора Шенберга.

– О, Кевин! Рад… Давно не виделись.

Мужчины обменялись рукопожатием. Марсело познакомился с Шенбергом на конференции в Лондоне и рассказал ему кое-какую информацию про «Мобиус», которую узнал недавно, уехал обратно в Америку, пока не решаясь устроиться в корпорацию, а вот Кевин, спустя пару лет, решил приехать и связать свою жизнь с организацией. Марсело не знал о приезде своего знакомца (тот не останавливался в Кримсоне), Кевин стал работать раньше него. Они увиделись здесь, уже на местной конференции, и сразу же узнали друг друга. Кевин был тихим, скромным англичанином, уже в преклонном возрасте и с брюшком, в толстых роговых очках, придающих ему слегка чудаковатый вид, и пиджаке в шотландскую клетку.

– Расскажи, как дела? Больше года не общались все-таки. – Психоаналитик жестом пригласил психиатра в столовую. Тот немного помялся, но тронулся с места.

– Все так же, а ты?

– Я написал две новые статьи, их на ура приняли. Обеспечил себе достойную зарплату на старости лет. Ты же выписываешь научник?.. Я опубликовал обе в июле.

– Был немного занят, – уклончиво ответил Марсело.

– Ты какой-то напряженный, или, может быть, мне показалось? – джентльмен уставился на Хименеса поверх своих пухлых линз.

– Не выспался, – протянул испанец. – Да и вообще, завтра понедельник, а это весьма неприятный факт.

– Согласен. Ненавижу понедельники. Может, табака хорошего желаешь? Еще из Лондонского запаса, крепкий – аж трубка поет, – вдохновенно произнес англичанин.

– Нет, спасибо. Кевин, правда… Я…

Они зашли в полупустую столовую, набрали еды, проследовали к дальнему столику… И тут Марсело вспомнил, что сидеть-то он не может. Черт, зря только вылез! Но нельзя подавать виду… Скрипя сердцем, он приземлил свою пятую точку на стул – и сразу же скривился от боли.

– Ты чего ощетинился как дракон? Вижу я – что-то неладно. Не заболел ли ты? Всегда веселый и добродушный, а сейчас – как серая туча, – стал выпытывать Шенберг, с явным неудовольствием на лице опуская чайный пакетик в чашку. – Ох, жлобы, на нормальный чай средств нет!

– Депрессия, – вздохнул Марсело, все еще не желая распространять мысль. – Нет вдохновения, работой нагрузили…

– Если бы депрессия – ты лежал бы на кровати, как мешок картошки – сам знаешь, – беззлобно подловил его старый джентльмен, подцепив вилкой сосиску. Марсело атаковал новый приступ боли, он слегка зажмурился. Кевин склонил голову набок и приподнял брови.

– Рассказать – не поверят. Еще и в желтухе напечатают, – все же посетовал Хименес. Собеседник, словно бы что-то осознав, решил больше не расспрашивать, и они заговорили на отвлеченные темы. Марсело был благодарен.

За несколько столов от них завтракала какая-то женщина. Марсело стал наблюдать за ней: русая, волосы до плеч, одета как офисный планктон… Женщина развернула «Сплетника» и стала читать. Она, быть может, потом оставит газету на столе… Шанс! Марсело хотел было встать…

– Нужен «Сплетник?» Я могу дать недавний экземпляр, – внезапно предложил психоаналитик. – Дай только схожу до номера.

Они вышли из столовой, Шенберг поплелся своим шаркающим шагом до номера (по счастью его номер был недалеко от столовой). Марсело ждал, радуясь тому, что задница перестала ныть. Через какое-то время старик вернулся с газетой.

– Держи свежий номер, среда. Я, кстати, иногда наблюдаю за одним субъектом, его описывают как безумно обаятельного, гениального, он менее чем за полгода смог стать самым натуральным любимчиком начальства. Не иначе Золотой телец. Ни одной черной сплетни! Викториано – это фамилия. Красивая, итальянская. Знаешь его?

– Нет, не слышал. Спасибо за газету.

Они распрощались, Марсело отправился к лифтам. В номере он открыл «Сплетника» – и содрогнулся в каком-то болезненном нервном спазме: несколько статей были посвящены Рубену. В одной из них был анонимный рассказ о том, насколько деспотично и высокомерно Викториано общается с коллегами, в другой – о жестокости его к подопытным. Невнимательно читает Кевин газету, совсем глаза подводят! Или что он, собственно, подразумевает под «черной сплетней?» Что-то…

У Марсело задрожали губы. Нет, он не будет разносить гадкую сплетню: она же коснется и его самого! Мужчина отбросил газету и закрыл лицо руками. Все добро, вся забота… Хотя что еще можно ожидать от больного на голову психопата? Да, он просто болен, просто не в себе… Зачем мстить? Надо успокоиться… нет, надо сначала понять, что любые эмоции нормальны, и нет какой-то одной правильной эмоции для определенной ситуации. Он сейчас испытывает обиду, разочарование и боль. Сама констатация – первый шаг…

Марсело не выдержал. Впервые, не считая похорон родителей и жены, из его глаз полились горькие, злые слезы.

Марсело лежал на чистой постели и пил вино. Он начал вторую бутылку. Голова уже шла кругом, перед глазами плыла картина Караваджо. Мужчина приподнялся и стал сосредоточенно разглядывать полотно, особенно голову Олоферна, из которой брызнула кровь. Да, это определенно пророческая картина, уж не понятно, как так получилось. Рубен сделал так, чтобы он проникся к нему доверием, а сам… Но тот поцелуй, то правило, что позволили ему установить – он был самым прекрасным, и после стольких лет, после того вечера, когда еще юный гений познал впервые в жизни интимные ласки, это было фейерверком воспоминаний, боли расставания, безумной радости встречи, когда с годами уже смирился, сердце стало стылым и превратилось в закоснелый торф – а его внезапно разогрели многоликой, живой молнией, чтобы оно застучало как прежде. Целый огромный фрагмент своей жизни, который был между «до» и «после», без сомнения, был насыщен, наполнен встречами, конференциями, добрым бытом с женой, несмотря на то, что она не могла иметь детей, путешествиями по Европе, полетами в Испанию к родственникам, пирушками с друзьями и коллегами. Тогда, после выпускного, несколько лет зияющая дыра в сердце пульсировала и не давала смириться с фактом утраты, словно скорбел он по дому, находясь в дальней дороге. И вы представляете то счастье, когда блудный сын возвращается домой, к близким! Но красивая сказка далека от реальности, она не подразумевает того, что мать могла смениться мачехой, отец мог стать пьяницей и потерять должность в конторе, а братья и сестры – жениться и повыскакивать замуж, покинув отчий дом. И вот блудный сын один, стоит в своей старой комнате, где все осталось точно таким же, как в день его ухода – что он чувствует? Ему горько, что все на деле так изменилось, что он не знал, будучи в походе, обо всем, что не написал письма, что не шептал птицам в далеких краях: «Как же там матушка? Слетай, родная, узнай!» Рубен был для него всем: и сыном, которого у испанца никогда не было и которого он так хотел, и любимым учеником, и страстью, которая была сильней всех его похождений по молодости, настойчивей всех его развлечений в зрелом возрасте. Странный, однако, вкус, но ведь юноша не был увечным или уродливым, он был таинственным маркизом или графом, который все сидит в библиотеке с дорическим карнизом и великолепным резным украшением над камином, погружаясь в древние тома, и именно тайна, благородная стать, голос с глубокими обертонами, походка и пытливый, непокоренный ум – вот что послужило наживкой. Но загадочный аристократ оказался Маркизом де Садом, не знающим пощады, не ведающим сопереживания. Благородным зверем с черным сердцем.

Никогда нельзя было угадать, что он думает. В университете если спрашивать начнешь – скажет, да укроет. Ответит так, как нужно, блестяще ответит. Но никогда нельзя было понять, сколько процентов в слове того, что идет со словом. Тот случай, та самодиагностика на втором курсе… Страх? Недоверие? Отчуждение? Хотел сказать: «Никто и никогда не узнает, что в моей душе». Так, выходит? И никто не узнал. А как он перенес это ужасное посвящение – так сразу стало ясно: и дознаватель останется с носом. Конечно, нет человека, который бы вынес страшную пытку вроде бамбуковой, как в Китае. Но, чтобы перенести посвящение в Орден (которое, конечно, не бамбуковая пытка) все равно нужны стойкость, железная воля и терпение. Возможно, отчаянность. Многие брутальные мужчины, поняв, что им грозит самому вырезать себе ритуальным ножом на руке внушительного размера знак, еще не раз подумают, а то и вовсе сдадутся и не приблизятся к алтарю, боясь оказаться в крови. Ладно, знак знаком, а терпеливых и стойких людей множество, но… Какие-то оккультные сообщества вообще практикуют отрезание пальца или вроде того, наверное… Смог бы Рубен вынести? Если перед ним стоит цель – возможно, смог бы. Нет, точно смог бы. Марсело же сам вынес его посвящение (правда, на лице испанца было написано, как ему больно, да и вида крови он не выносил: сразу трясло; хоть и врач, да не хирург), что уж говорить о нем. Вряд ли только рубеново выражение лица было бы невозмутимым, как в пятницу: палец есть палец… Но все равно.

Часто ли несгибаемые люди жестоки к другим? Часто. Поэтому рубенова несгибаемость – далеко не всегда комплимент его личности. Особенно не комплимент родителям: ребенок варился в своих зловонных глубоководных течениях, пока претенциозные отец и мать занимались собой, и никто никому не был по-настоящему нужен. Несгибаемость – это гитара, на которой столько струн и грифов, что ни один музыкант не знает, как на ней играть. Они словно лучи мультиконечной звезды, и извлекают только ту музыку, которая рождается внутри их неземного тела.

Единственный, кто любил – умер, причем на его глазах. И теперь никто не может заменить Рубену сестру. Никто. Стоило надеяться? Нет. Совсем. Надежда – это житница, она всегда приносит богатство тому, кто надеется, но любая земля станет горевать, если ее не поливает дождь. Выдержать бы надежду, растревоженную сумеречными звоночками сверчков, которые никогда не видны во мраке под поленницей и в сочных снопах травы, а если жажда так сильна, что запросто можно выпить море – пусть оно не будет величиной с человеческую слезу.

Нет, его ничто не оправдает. Ни безземелье, ни мультиконечность, ни морская пена. В этом море нет островов, оно состоит из человеческой крови, из крови сотен животных, которых он погубил. Пена морская здесь слаще нектара, ароматней вереска и опасней цианида. Сирены здесь с длинными эбеновыми волосами, они зовут моряков электронным эхом, обнажая жемчужные когти, стреляя молниями из рук. И только самый отчаянный мореход согласится снарядить судно для опасного путешествия; даже отпетые искатели приключений станут отговаривать его от тех сокровищ, что дарует дно морское в тех местах, ведь сокровища прокляты, прокляты настолько, что страшно даже думать о них. И никто не знает, как они выглядят. Они неописуемы ни на одном человечьем наречии. Ни одна легенда не расскажет правды. И он плывет, плывет один, подгоняемый попутным ветром, любуется закатом, окрашивающим кровавое море в голубой, обычный цвет, какой подобает воде, искусно лавирует между скалами, ведь он – мастер из мастеров. Сирены не затягивают его на дно, они раскалывают небо, чтобы из всеохватной, первобытной черноты выглянул исполинский фонарь-подсолнух, жгущий и одновременно манящий свет которого расплавит корабль из сверхпроводника. Мореход падает в спокойные алые волны, плывет вперед без страха и сомнения, но кровь забивается ему в глаза и уши. Он думает, что настал конец, что он сейчас умрет, но дно внезапно выталкивает, он летит вверх, к свету, листья ласково вьются вокруг изможденного тела – чтобы потом притянуть к источнику энергии и испепелить.

Веки становились тяжелыми, мужчина погружался в сон.

В отсеке между тем решили устроить поэтическое воскресенье. Айна читала Рембо и Бодлера по памяти (хотя с памятью у нее – как и у всех – стало гораздо хуже, но это были ее любимые поэты, так что несколько стихотворений она могла вспомнить), а Люция – разные сюжеты из Торы. Все с удовольствием слушали, даже аутисты и Лесли, очнувшийся от трехдневного сна (он действительно спал, почти не просыпаясь, три дня). Рори качал ногой, как ребенок, Аманда жевала свои волосы, Анна обнимала ее и тоже от безделья и дурости жевала ее волосы, Ян просто сидел молча, Робин – тоже, Гвинет лежала лицом вниз и болтала ногами в воздухе.

– Зуб даю, в понедельник вытащат, – нарушила тишину после аплодисментов Анна.

– А мы и рады, – показала ей язык Филипс. – Здесь скучно. Я в лес хочу.

– О, я тоже, – улыбнулась Гвинет. – А я рассказывала вам, как мы поехали в Айову, я еще чуть с подъемника не упала…

– Рассказывала, – хором сказали Аманда и Анна. Лесли хихикнул и как следует протер пергаментно-белыми кулачками глаза.

Принесли обед. Картофельное пюре с курицей и початками кукурузы давали уже второй день. Все повскакивали со своих коек, словно неделю голодали, забрали тарелки у безмолвной санитарки, и уселись поудобнее, чтобы с удовольствием жевать. Когда скучно – всегда хочется поесть. Подопытные пытались продлить прием пищи, медленно жевали, чтобы потянуть время, но санитарка нетерпеливо постукивала костяшками пальцев по стене, намекая, что долго ждать она не намерена. Ужасный элефантиаз «Мобиуса», его неприкрытая масштабность висела над всеми, кто являлся частями его неповоротливого из-за размеров и внутренней усложненности механизма, каждый ощущал на себе это давление и реагировал по-своему. Спасались тоже по-своему: кто-то – «Сплетником», кто-то – трепанием нервов коллегам или срыванием зла на обслуживающем персонале, а кто-то – едой. Анна чавкала и слегка обмазалась пюре, нагловато поглядывая на санитарку, Аманда пихнула ее в бок, чтобы та вела себя прилично (мало ли что), но Зайлер натужно кашлянула и продолжила чавкать. Как только тарелки были отданы, все вдруг придались унынию.

– Как думаете, у Викториано была жена? – вдруг нарушила тишину Айна.

– Да какая жена, он женат на своей машинке, – фыркнула Зайлер. – Он же урод такой, какая адекватная женщина на него посмотрит?

– А если неадекватная? – предположила Гвинет. – Я в «Маяке» была не то чтобы долго и не в курсе всяческих сплетен, но вдруг он украл пациентку из клиники, и дома ее насиловал?

– О! Или медсестру? – оживилась Анна. – Но скорее пациентку, у нас же нет никаких прав, кодекс же на нас не распространяется, когда мы попадаем в психушку. В психушке свой кодекс. А медсестра может за себя постоять.

– А вдруг не пациентку, а пациента? – предположил Ян. – Мне кажется, он гей.

– Да с чего ты взял, что он гей? – стала упрямо возражать Анна. – Видел эту… Хоффман? Японку? Она проводит у нас тут социологический опрос населения, так сказать. Вдруг он с ней мутит?

– Он вряд ли мутит тут с кем-то из местных: работа же, – сказала Аманда, закончив расчесывать свои длинные локоны пальцами (что, впрочем, не помогло им начать выглядеть более-менее прилично). – Слушайте, а вдруг он вообще девственник?

– Нашли, что обсуждать, – протянул Рори, перевернувшись на другой бок. – Нас вообще-то прослушивают.

– Там только камера, – возразила Аманда.

– Ты думаешь, на камере нет прослушки? – покрутил у виска Рори. – Этот «Мобиус» – влиятельная контора, думаешь, они не учтут такой банальный момент?

– Полагаете, Викториано нас будет пинать под зад за то, что мы обсуждаем его личную жизнь? Да ему плевать на нас, мы – просто расходный материал, – стала убеждать всех Зайлер. – Нам уже нечего терять. Возможно, нас убьют. Давайте обсуждать, какого размера у него…

– Анна! – Аманда шутливо дала своей подруге подзатыльник.

– А что? – Анна потирала макушку и улыбалась. – Делать все равно нечего. Стихи почитали, поспали, поели, поковыряли в носу… Считайте обычная психушка, только с прибабахом на науке и всяком таком, а что еще тут делать? Лесли, что думаешь? Обсудим члены?

Лесли сидел по-турецки и пустым взглядом продырявливал стену. Гвинет дотянулась до парня и потрепала по плечу. Он с резким судорожным движением всего тела очнулся, будто бы вырванный из глубокой медитации.

– Чего ты? – спросил альбинос у девушки.

– Тебя Анна зовет, задать вопрос хочет.

– Лесли, как думаешь, у доктора Викториано есть жена? – спросила Аманда, тут же перебив свою подругу, как только та открыла рот, и слегка сжав ее запястье, как бы говоря «дай мне лучше спросить».

– Я не знаю, – ответил Уизерс, ковыряя палец на ноге. – Он мне никогда не говорил. Я не знал других врачей, кроме него. Он всегда смотрел на меня странно, и я ощущал какой-то ужасный стыд, словно…

– Опа! – Зайлер вырвала руку из захвата Аманды. – Значит, он реально гей, каюсь, была не права. Лесли, сочувствую.

– Дай ему рассказать, в конце концов! – взъелась на девушку Люция. Зайлер замолчала.

–…словно он меня всего знает. И я чувствую какую-то связь с ним, он же лечил меня. И он меня не обижает. Я видел дурные сны в больнице, про кровавую реку, и его видел во сне, но мне уже не страшно.

– Лесли, он и меня лечил, – вступил Левандовский. – А когда сунул в эту дурацкую машину – смотрел, как удав на кролика! Лесли, он злой, и добрым никогда не будет.

– Добрые все, – сказал Уизерс, внимательно и серьезно посмотрев на поляка. – Даже мой папа, который бил меня по голове и запер в больнице, я на него уже не злюсь. И доктор тоже. Просто он об этом пока не знает, не увидел. А я знаю. Нужно смотреть, свет очень яркий.

– Лесли, ты такой ребенок, – снисходительно улыбнулась Анна. – Но мы тебя за это любим.

Шрайбер и Беннет играли в какую-то лишь для них двоих понятную игру: на определенные действия выдавали определенные фразы. Пауль привставал на цыпочки и называл птицу или животное, Брендан, в зависимости от того, какая птица была названа, прослеживал пальцами ту или иную последовательность шагов на груди. Никто не понимал, что они делают, да и не пытался: всем было и так относительно хорошо. Плен бывает и правда более страшным.

– Па-а-а-а-уль, Бре-е-е-е-ндан, что вы делаете-е-е-е? – протянула Анна, зевая и поворачиваясь на другой бок на коленях Аманды. Аманда взъерошила подружке волосы.

– Это игра, мы с Бренданом ее придумали, чтобы не загнуться здесь, – сказал Пауль. – Называется животное или птица на определенную букву, вы делаете столько шагов пальцами, сколько от этой буквы до буквы «А» в алфавите, потом следующий зверь или птица называется на букву в том промежутке, и если буквы в алфавите находятся дальше менее чем на два пункта – встаете на цыпочки, на три – на корточки, ну и так далее. Если слишком близко – берете другое животное или птицу. Как игра в слова, ну почти.

– Давай поиграем, Ама-а-а-а-нда, – промямлила Зайлер.

– Мне лень, – отозвалась девушка. – Слушайте, а что если они специально нас так изводят скукой, а потом как прибегут с хирургическими инструментами – и нам крышка? Типа психологическое насилие такое.

– А что, вполне себе версия, – подал голос поляк. – Но они как-то не торопятся. Выводили нас на прошлой неделе, путешествие было недолгим. Потом несколько дней расспрашивали… Правда, не могу сказать, сколько времени само путешествие заняло. И все. Я думал, что нас каждый день будут подключать. Видимо, чего-то там думают и вычисляют эти ученые. Я так далек от науки – вы не представляете. Мне ближе искусство: скульптура, поэзия, театр… Я общался с разными художниками и поэтами – и все как один отрицают науку, говорят, что она уничтожит человека, сделает его убогим прагматиком, вдобавок фанатичным. Что и наблюдаю в лице нашего замечательного доктора. Черт, я бы раскрыл тему – но за то время, что мы тут, ужасно отупел. А еще я не помню огромную часть своей жизни! Я не помню, что было два года назад, хотя раньше у меня была отличная память! Я не помню, что было год назад! Вроде бы я был в «Маяке…» А что там было? А сколько времени я лежал? Ничего не помню! У вас так же?

– Я забыла, что было две недели назад, – стала рассказывать Люция. – Эта машина отбирает память. Я забыла, что было в тот день, когда нас забирали. Я не помню лица мамы, забыла даже голос тети Ирит, которая меня недолюбливает. А еще в тот раз, когда мы выполняли задания в городе, я помнила его… Мне страшно.

– Я забыла ощущение снежинок на лице, и такое чувство, что никогда больше не увижу радугу, – сказала Гвинет. – Я о настоящих, не искусственных, какие нам показывает машина. Я хочу домой. Я соскучилась по родителям, по подругам, по парню, по коту, по собаке, по жене дяди… Хочу в горы, на озеро, на лыжах покататься…

– Я удивлю вас, но я соскучился по работе, – начал свой рассказ Рори. – У меня еще друг в Канаде, Митч, он мне помог найти хорошую должность по своим связям. Контора отличная, деньги платили исправно, применить себя я мог. А здесь? Что я здесь? Тупой кусок мяса! Митч испугается, когда увидит меня…

– Поправочка:

если

увидит, – вставила Анна. – А твоя жена, наверное, тебя сейчас ищет.

– Давай не будем об этом, мне слишком тяжело! – вздохнул Де Хэвилленд.

– Мои тетки-коллеги в библиотеке, небось, по мне не скучают совсем, – предположила Кравитц. – «О, эта Кравитц в психушке навсегда, теперь можно расслабиться!» Про остальных не знаю. Я, перед тем, как лечь в «Маяк», познакомилась с парнем, он старше меня на три года. Он мне понравился, между нами была искра. Называл меня «книжным лебедем» и нагло вымогал сигарету. Лебеди, кстати, скандальные птицы, нападают на соседей по озеру и дерутся за добычу, чтоб вы знали. Но он еще не увидел этой стороны моей натуры, только светлую оболочку. И увидит ли?..

– Давайте не будем унывать, – вдруг нарушил тишину Робин, который молчал довольно-таки длительное время, все еще виня себя за убитую Серпинским Ребекку. – Моя мать поднимает на уши весь район если я не появляюсь дома в десять. Полицейские уже завели дело, я уверен. Однажды «Мобиусу» придет конец. Не настолько они великие, чтобы не нашлось управы. Не с президентами же они общаются, в конце концов, не Рокфеллеры же их покрывают!

– Смотрите, что я думаю, – начал громко тараторить Шрайбер. – Я видел из самолета прерии – значит, мы где-то на востоке Оригона, на востоке Калифорнии, в западной части Колорадо, в Айдахо, в Неваде, Юте, Аризоне… Да, версий много, но все равно меньше, чем все количество штатов. Когда мы выходили – я запомнил! – не было жарко, хотя был май, значит не Аризона и не Невада, вполне возможно Юта, но каньонов не видно. Очень возможно, что Айдахо, леса чем-то напомнили то, что мы изучали в школе. Калифорния отпадает потому, что летели мы не так долго, ну, и Оригон тоже. Есть ощущение, что Колорадо (эх, жаль, что я не увидел ни одной птицы!) Летели мы часов пять, значит, вероятнее всего, Айдахо, до Колорадо быстрее. Я не знаю, где более ленивые полицейские, но, должно быть, в тех штатах все обстоит неплохо. Наши полицейские могут созваниваться с теми, кто из Айдахо. Прошло полгода, они обязаны были выйти хотя бы на след наших автобусов, вычислить траекторию полета самолетов, опросить сотни людей… Я уверен, нас скоро найдут!

– Ты такой позитивный, Пауль, – грустно отозвалась Аманда. – А я уже как-то не верю. Правда, хотелось бы еще повидаться с родителями… По подругам скучаю... Я ненавижу «Мобиус», ненавижу!! – вдруг она перешла на крик. – Я хочу убить каждого, кто сунул меня сюда! Эй, вы! – девушка подбежала к камере, гневно тряхнула спутанными кудряшками, стала корчить рожи и тыкать пальцем. – Вы – дерьмо, каждый из вас! Я могла бы еще учиться, работать – а теперь что?! Теперь я не помню, что было неделю назад! Не помню, как зовут мою кошку! Да вы…

– Не кипятись, а то еще придет железная леди и по башке настучит! – оборвала девушку Гвинет.

Внезапно дверь заскрипела. Аманда вздрогнула.

– Ну вот, а я что говорю! – Терли вскочила и потащила Филипс на койку.

– Встали и идете к мисс Хоффман. И побыстрее!

Выражение лица Кейт не вызывало возражений. Все поднялись с кроватей и скопом проследовали за ней. В кабинете Юкико было уютно, каждый радовался, когда она вызывала его на практику по снятию стресса. Теперь она позвала всех сразу… Зачем?

– Думаете, зачем я вас всех позвала? – японка, как всегда, была спокойна и дружелюбна. – Доктор Викториано пожаловался мне, что у вас проблемы с памятью. Вам придется посетить нескольких специалистов. Я обязана подготовить вас к этому, это мое личное желание, поскольку вы мне симпатичны. Через час всем вам придется несладко: мистер Паскаль и миссис Кларк – крайне недружелюбные люди. И их сотрудники не лучше. Они придерживаются отвратительных средневековых методов, с которыми никто не может побороться у нас по разным причинам, озвучивать которые я не имею права. Их теория заключается в том, что некоторые отделы мозга, отвечающие за память, начинают работать только при болевой стимуляции тела. Я хотела отправить вас в понедельник, но доктор Викториано хочет продолжить эксперимент как можно скорее, поэтому все начнется уже сегодня. Я могла бы попросить их обращаться с вами получше, но они все равно скажут «нет», поэтому просто хочу пожелать всем сил и удачи.

Обратно в отсек доминанты шли в полном молчании. Минут десять сидели они на койках, их ладони и ступни похолодели, некоторые задрожали.

– Они пытать нас будут? – нарушила тишину возмутившаяся Анна. – Офигели совсем?!

– Наверное, током бить станут, – предположил Ян. – Осталось надеяться, что не слишком сильно.

– Блин! Я больше всего на свете боюсь боли! – Зайлер спрятала голову в коленях и стала громко рыдать, Аманда обняла ее и принялась гладить по спине, а потом не сдержалась и расплакалась сама, положив голову подружке на плечо. Айна расчувствовалась и тоже стала временами протирать глаза от слез. Робин сник и опустил лицо в подушку. Остальные замерли в страшном ожидании.

Через час за ними явились двое мужчин и безмолвным конвоем повели куда-то далеко, по коридорам. Отсек, в который им пришлось добираться, оказался буквально напичкан жуткими приборами и механизмами, от одного вида которых у каждого доминанта пробегала дрожь по спине. Анна жалась к Аманде, не переставая ныть, Аманда обнимала ее за плечи, но и у нее самой стучали зубы. Было еще и адски холодно, словно в операционной или в морге. Подопытных подвели к механизму, чем-то напоминающему STEM, только с креслами и какими-то куполами для голов. Из-за механизма вышла женщина лет пятидесяти, полная и небольшого роста, подстриженная под мальчика, выражение лица у нее было надменное.

– Так, это вы от доктора Викториано?.. Кхэ-кх!! – громко кашлянула она. – Я – миссис Кларк…

– Эзра, их привели? О, вижу. – К миссис Кларк подошел, видимо, мистер Паскаль – долговязый усатый мужчина в длинном халате с маленькими злыми глазками. – Так, два, четыре, шесть… Отлично, вас десять, садитесь по двое вот сюда. – Мистер Паскаль указал на два кресла в центре механизма. Подопытные выстроились в очередь, первыми оказались Пауль и Брендан. Аманда и Анна встали в конец очереди.

– Будет весьма неприятно, но я вам вот что скажу: человеческое тело выдерживает даже самую ужасную боль. Будьте уверены: вы здесь не умрете, нужно только немного потерпеть. Хотите обладать прекрасной памятью? – доминанты, парализованные страхом, кивнули. – И доктор Викториано тоже этого хочет. Поэтому ваша обязанность – сидеть и терпеть. Ну и все. Вы двое: что стоим? Идем и садимся!

Пауль и Брендан взошли в центр механизма и сели на кресла. Эзра, после того, как закрепила ремни на подопытных, сунула в зубы деревяшки и надела им на головы полусферы, передала своему коллеге какие-то черные папки, тот начал искать…

– Нашел. Беннет и Шрайбер. Высокофункциональный аутизм у обоих. Логан, шестьдесят девять, тридцать шесть, две черных, потом белая, активность – полтора, начинаем постепенно! – крикнул он куда-то наверх. Вторая пара – Люция и Айна – посмотрели вверх и увидели операторскую, какого-то мужчину за пультом. Тот стал настраивать механизм, что-то там нажимать и вертеть, но что – было не особенно видно.

– Ворон не считаем! Вы следующие, – пригрозила девушкам миссис Кларк.

Вокруг Пауля и Брендана сомкнулись прозрачные двери, и пол начал медленно вращаться, словно они сели на карусель. В нескольких участках головы – особенно в затылке – стало ощущаться постукивание, по спинам каждого прошелся жар. Неприятное ощущение нарастало, словно их головы сжимали и сдавливали. Внезапно откуда-то сверху вылезла штука, по ощущениям напоминающая лапки большого паука. «Лапки» кружились, настраиваясь, вибрировали минуты две – а затем пустили в головы несчастных Пауля и Брендана ток. Ощущение было такое, словно тысячи острейших игл пронзали нервы, разрывали их и терзали. Пауль не выдержал и закричал, забился в кресле, Брендан что есть силы сжал зубами деревяшку, чтобы не взвизгнуть, когда заряд стал сильнее.

Сеанс длился более часа. За это время крики аутистов напугали Анну так, что она опять зарыдала в голос. Когда Пауль и Брендан вылезли из-под купола и, едва шагая, спустились к остальным, Эзра Кларк подошла к плачущей девушке и отвесила ей пощечину, да так, что та отбежала на два шага назад.

– А ну заткнулась быстро, бесишь меня. А что если бы ты попала в плен к врагам Америки? Они бы тебя пытали пожестче, уверяю. Сдалась бы? Тьфу, смотреть противно! Стимпи*, давай их в первый ряд!

Анна потирала горящую щеку, уши ее пылали. Плакать она перестала, когда мистер Паскаль схватил девушек за плечи и подтолкнул к механизму. «Ладно, чем быстрее это закончится – тем лучше», – подумала Зайлер.

– Как зовут-то тебя? – мисс Кларк напыщенно уставилась на Зайлер.

– Анна, – выплюнула девушка, губы ее дрожали от гнева.

– Да-с, мисс Зайлер болеет биполярным аффективным расстройством и анорексией, а ее соседка по креслу, мисс Филипс – параноидной шизофренией. Логан, сорок восемь, сто двадцать восемь, белая, черная, и снова белая, активность – два с половиной. – Последнее «Стимпи» выкрикнул все так же громко, наверх.

Анне показалось, что это было похоже на отвратительное карканье. Ей не дали взять подружку за руку, развели их по креслам (находившимся, кстати, достаточно близко друг от друга) и привязали, сунув во рты все те же деревяшки. Сев на кресло и приготовившись к пытке, девушка попробовала вытянуть руку и дотянуться до Филипс. Аманда делала знаки, мыча, указывала на свой ремень – он был слабо затянут. Анна понимающе задергала рукой, но Аманда снова замычала и замотала головой, пытаясь указать головой на мисс Кларк, которая за ними наблюдала. Анна затихла, пол начал вращаться. Ощущение сдавленности головы и постукивание… И вот они в своих креслах повернулись спиной ко всем… Аманда с огромным усилием вытащила свою руку наполовину и схватилась за Анну. Выполз «паучок», стал калиброваться… И ток ударил девушек с такой силой, что Анна, забывшая взять в зубы деревяшку, которая опустилась чуть ниже, на подбородок, задергалась и заорала что есть мочи, из ее глаз брызнули слезы, Аманда страдала не меньше (разряд будто раздирал и сжигал мозг изнутри, будто солнечный луч, пропущенный через увеличительное стекло – муху), но ей было гораздо больнее видеть, как мучается любимая. Их руки были сцеплены в болезненном спазме. Анна вспотела и почти потеряла голос, ее сильно отросшая челка, которую она забирала за ухо, полностью закрыла девушке глаза, волосы Аманды тоже прилипли ко лбу, она топала ногами.

Сеанс был окончен. Анна вывалилась из кабины – и ее сразу же вырвало на часть механизма. Девушка упала на колени и для надежности оперлась ладошками о пол; ее лихорадило, голова кружилась. Аманда, заливаясь слезами, попыталась ее поднять, но помощники Кларк и Паскаля оттолкнули ее, подхватили девушку под руки, больно сжав, и тряхнули. Но Анна продолжала наводнять своими слезами и криками лабораторию. Тогда подбежал еще какой-то помощник и вколол девушке транквилизатор. Анна обмякла, ее куда-то потащили.

– НЕТ!!! Нет, отпустите ее!!! – вскричала Аманда, попытавшись отнять девушку у двух крепких мужчин. Те молча отпихнули ее, но, встретив еще большее сопротивление, толкнули так, что Филипс крепко приземлилась на задницу.

– Куда ее несут?! – совершенно забыв о страхе перед докторами, возопила Аманда.

– А ну заткнись! – рявкнула в ответ Эзра. – Если не заткнешься – вколем и тебе! Два дня будешь под себя ходить!

Аманда с дикой злобой и ужасным стыдом спускалась с постаментов, окинув своим самым брезгливым взглядом миссис Кларк, но та и ухом не повела. Следующими все-таки оказались Люция и Айна.

– Так… Кравитц и Фурман, – произнес в очередной раз «Стимпи». – Господи, как же я ненавижу… Эзра, видела когда-нибудь такую жидовку? – и указал на Люцию.

– Эта, которая с волосами зелеными? – отозвалась Эзра, отошедшая в сторонку. – Безобразная, ни за что не разрешила бы своей дочери бить такие татуировки и красить волосы! Я не разделяю твоей нелюбви к евреям, но тут и правда позорище… Давай калибруй быстрее, мне нужно поесть нормально: вытащили в воскресенье, совсем уже…

– Да сейчас, не выноси мне мозг, – нервно отозвался ее коллега.

Все потихоньку проходили процедуру. Робина тоже вырвало, Гвинет перенесла все почти без криков, а Айна упала лицом вниз, когда поднялась с кресла, и ее тоже схватили и встряхнули.

Этой ночью не спал никто.

*Это мультяшный персонаж – туповатый кот из американского мультфильма с абсурдным юмором «Рен и Стимпи». Люблю его.

XXIV. Сверкает

Порою ветер охватывает нас большими холодными руками, прижимает к деревьям, изрезанным солнцем. И все мы смеемся, и все мы поем, но никто уже не чувствует биения своего сердца. Лихорадка нас покидает.

(Филипп Супо. Прозрачное зеркало).

Был бы я как ты. Был бы ты как я.

Разве не стояли мы

под

одним

ветром?

Мы – чужие.

(Пауль Целан. Решетка языка. Отрывок).

Лесли под утро заснул и увидел сон. Белая река текла куда-то вперед, а он находился словно бы не в своем теле, а где-то наверху, наблюдая за собой. Река огибала руины красного кирпича, будто разрушенный и запустевший замок, заросший быльем и заселенный пауками и летучими мышами. Уизерсу захотелось плыть, река приняла его и понесла по течению. Ощущение жизни в реке колоссально разнилось с этим же ощущением в руинах: замок нес в себе некротическую энергию, дыхание склепа в нем сгущало воздух, а белая жидкость дарила чувство тревоги, которое было лучше запустения и морока. Сверкает! Кто-то на дальнем холме пустил зайчика, там явно были сектанты – но откуда он знает? Это сигнал! Вторжение! Общая паника накрыла все деревья, все разнотравье, и они мелко-мелко затряслись. Но знак предназначался не ему: какой-то человек в плаще и на лошади уже мчался по прериям, чтобы предотвратить вторжение. Но почему зайчик попал в глаз Лесли?.. Река стала течь быстрее, утягивать его, мелькнул где-то символ из двух незавершенных треугольников, пересеченных перпендикулярной линией, и альбинос проснулся, вскрикнув, в холодном поту. Мигреней, как это обыкновенно с ним было после подобных снов, на этот раз не ощущалось.

– Лесли, ты как?

Аманда. Она сидела, не сомкнув глаз, на кровати Анны, которая находилась в медикаментозном, искусственном, тупом сне, и пускала слюну. Девушку и саму все еще скручивало от одних только воспоминаний о процедуре. Она пыталась понять, улучшилась ли ее память, но не могла.

– Живой. Анна не очнулась?

– Нет.

Нет, они не спали, хотя и не могли подняться. Встать было просто невозможно из-за страшной, выворачивающей слабости всего тела. Выворачивающей потому, что всех, кроме Лесли, подташнивало. Ян решил, что однозначно откажется от завтрака, да и остальные не горели желанием есть овсянку через пару часов. И разговаривать желания не было совсем.

– Тебе приснился кошмар? Расслабься, это только сон.

Гвинет. Она была самой бодрой из всех и не хотела унывать. И спать тоже.

– Спасибо. Хорошо, что голова болеть перестала.

– Говори за себя, – буркнул Робин. – Какая математика мне теперь? Теория множеств! Вспомню ли я что-нибудь? Эти психи сломали мне мозг! Я теперь полный инвалид! – с отчаянием в голосе закончил он.

Гробовая тишина. Никто не хотел комментировать произошедшее вчера. Даже думать об этом.

Через два часа пришла санитарка с кашей. На отказ всех доминантов она ответила довольно неагрессивно: «Вам положено есть – значит, ешьте и не выкабенивайтесь: вас перевели из большого блока – значит, вы важны». «Важны», – выплюнула Аманда, и показала санитарке жест «два пальца в рот». Та безразлично уставилась в пустоту.

Доминантам пришлось заставить себя поесть. Это простое дело далось всем крайне трудно: желудок у всех сжался и потребовал оставить его в покое. «Может, голодовку устроить?» – пронеслось в голове у Филипс, но она почти сразу прогнала заманчивую мысль: девушка была не готова к такому жесту, это было слишком. И бунты здесь подавлять умеют. «Они должны стимулировать нас к сотрудничеству, если уж мы так важны. Даже Хоффман с нами занималась, хотя мы вроде бы все равно отбросы. Но, с другой стороны, Ребекку легко заменили (хотя и думали долго). Как тогда быть? Нас просто убьют и заменят, им все равно. Ладно, плевать», – думала девушка, поедая овсянку. Наконец, завтрак был окончен (никто не съел и трети миски). Все успокоились, но…

– Сегодня идете в лабораторию. Встаем и следуем за мной.

За санитаркой явилась Кейт с конвоем. «Ну конечно, а как же без этого!» – со злобой подумала Аманда, поднимаясь с койки.

– Девочка почему не встает? – спросила надзирательница у подопытных, увидев лежащую Анну.

– Ее обкололи ваши «ученые», и теперь она в отрубе! – рявкнула на женщину Филипс, только после выкрика осознав, что натворила. Запоздалый страх сковал ее тело, она закусила губу.

– Сто первая, давай-ка не ори! Доктор Хименес попросил обращаться с вами мягче, но и моему терпению может прийти конец! Не трясись, я тебя не трону, идите в лабораторию. Живо! – скомандовала Кейт.

«Хименес? Это второй, по-моему, полноватый и с лысиной. Да, он более лояльный, хорошо, что вступился за нас», – думала девушка, идя по коридорам. – «Вот бы он отпустил нас насовсем! Но навряд ли: Викториано – его начальник, получается, и без его ведома этому Хименесу ничего делать нельзя. Боже, почему это происходит именно со мной?..»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Механизм был уже запущен, Рубен отлично выспался и был готов к работе. Рядом шатались какие-то «консультанты» из Ордена, которые ему были как собаке пятая нога, но он все равно что-то увлеченно пояснял им об устройстве STEM. Неподалеку пила кофе Юкико, которая сегодня решила понаблюдать за экспериментом. Марсело не было.

– Эй, Хоффман, где Хименес? – подозвал он японку.

– Не в курсе. – Она подошла, аккуратно отхлебнув из стаканчика. Сегодня ее великолепные эбеновые волосы были заплетены в конский хвост. – Я его не видела в столовой все выходные.

– Ладно, пусть отлеживается. Ему надо, – с едва заметной улыбкой сообщил изобретатель. – Я подожду еще полчаса. Если не явится – придется слать кого-то за ним.

– Он не заболел? – обеспокоенно поинтересовалась Юкико.

– Не знаю. Я за ним не пойду: время – деньги. Я же встал вовремя, в конце-то концов.

Хоффман кивнула и отошла в сторонку. Ей не доплачивали за занятия с подопытными, и она не возмущается. А на Викториано навесь дополнительную обязанность – все, «время – деньги». К тому же, странно: Марсело был его преподавателем, они давно знакомы, и, возможно, друзья… Хотя какая дружба для такого, как Викториано? Если с кем-то он и дружит – то со своим изобретением, а остальные для него – обслуживающий персонал. Психопатия без желания не лечится. Хорошо, что Татьяна все письма, которые пишет в рамках терапии, сохраняет в тайне, делая это для себя. Есть надежда, что она выберется из этой зависимости.

Через двадцать минут Марсело был в лаборатории. Вид у него был довольно-таки помятый, но мужчина выдержал заинтересованный взгляд своего ученика, сдержанно со всеми поздоровался и спросил, есть ли особенности у сегодняшнего эксперимента.

– Я хочу погрузить их без отключения, – слегка взволнованно оглядывая механизм, промолвил Рубен.

– На сколько-то дней? – задал уточняющий вопрос Марсело.

– Возможно, для на три-четыре, и, если интеграция будет успешна, если сигналы будут четкие, если все будет как надо… То посмотрим, нужно ли будет их вообще отключать. Я хочу напомнить всем мою задумку: соединение разорванного в единичном. Одновременный психический контакт позволяет проверить способности расщепленного ума сраститься в единый мир, это новое слово в изучении мозга. Перенос синапсов не от одного человека к другому, но в единый континуум: континуум-поток. Время и пространство в их реальности выглядят совсем не так, как показали мои исследования, могут существовать несколько реальностей одновременно, мозг может умирать от виртуальных воздействий образов, созданных им же самим, подопытный создает все, что видит, и видит все, что создает, и больше нет проблемы «мышления о мышлении». «Должна быть технология прямого фиксирования воспоминаний, образов и чувств такими, какие они есть, и должен был быть способ их увидеть в едином мире, где они должны будут синхронизироваться», – говорил я много месяцев назад. И мы ее получили. Подопытные также узнали много нового о себе и своих возможностях, например, о том, что они могут обрабатывать информацию с фантастической скоростью, быть сильнее и быстрее. И это еще не все, помяните мое слово. Редукции и уплощения не случилось, хотя повреждена память и немного мышление, но мы это исправим: сейчас важнее то, что происходит внутри миров механизма. Мой метод гипносинтеза пока не нашел образного выражения, но, как показала позитронно-эмиссионная томография, особенно активны лимбическая кора и орбито-фронтальная кора, а это как раз те области, на которые я рассчитывал воздействовать своими сеансами, на деле лишь отдаленно понимая суть собственного метода. Как видите, мне частично уже удалось собрать мозаику – осталось лишь внедриться самому и попытаться управлять этой виртуальной реальностью. Материя (мозг), мысль (метод гипнотической интеграции) и образ (еще не найден). Я думал все выходные – и решил, что Уизерс станет Ядром, но сначала я посмотрю на то, что они там создали. И пусть еще достроят, подержим их несколько дней, а потом подключим меня. Вот примерно так. Где подопытные?

– Стоят, тебя слушают, – съехидничал Марсело.

– Тогда подключайте, что застыли? – махнул на него рукой Рубен.

Аманда и остальные и правда попали на часть речи изобретателя. Девушка была в ужасном гневе, хотела покинуть ровный строй, найти что-нибудь тяжелое и смачно разнести Викториано голову, чтобы мозги по стене поплыли.

– О, мы будем несколько дней в лесу, круто! – сказала Люция Айне, когда их тащили к ваннам. – Да отпустите уже, сами пойдем!

– Какое рвение, Фурман. Похвально, – обаятельно улыбнулся ей изобретатель.

Аманда изобразила на лице такое отвращение, что тошнота в самом деле подкатила к горлу. Девушка захотела поговорить с Люцией, чтобы та не выказывала Викториано расположения, ибо он не достоин того.

– Так, а где Зайлер? – поинтересовался Рубен у сотрудников лаборатории.

– Нам передали, что не встает, ей вчера дали сильнодействующее успокоительное, – сообщила одна из медсестер.

– Тогда начинаем без нее, потом подключим.

В животе у Аманды заурчало от волнения. А если Анна потеряется? Обычно их подключали всех разом, и очухивались они вместе. Если Анну подключат позже – она же может оказаться в совершенно другом месте!.. Но было уже поздно: все разместились в своих ваннах, вся «амуниция» была надета.

– Погружение в STEM через 3… 2… 1…

Солнечный свет ударил по векам, доминанты едва приходили в себя. У всех гудело в головах, ощущение было, будто контузило: все плыло перед глазами, в ушах – звон, руки испуганно хватали землю, словно бы их всех посадили на карусель, раскрутили до тошноты, а потом выкинули из нее, и все брякнулись оземь. Минут пять никто не мог произнести и слова, мозг паниковал. Потратив на попытки встать последние силы, все просто лежали в траве под деревом, с которого в прошлый раз срывали сладкие плоды. Айна перевернулась на спину и раскинула руки в мягкой зеленой растительности: хотелось просто лежать не вставая, не двигаясь, ничего не желая. Понемногу и остальные стали переворачиваться, ведь лежать лицом вниз было неудобно.

Солнце (в этот раз одно) бликовало меж ветвей, ликующие листья, словно ждавшие подопытных, приветственно шелестели, стволы деревьев вокруг, имевшие каждый индивидуальный цвет, тихонечко гудели, словно пчелы. Воздух был необычайно свеж, ветер – южный, ластящийся – поглаживал оголенную кожу. Аманда подняла пальцы вверх – они дрожали.

– Все очнулись? – едва слышно произнес Левандовский. Ответом было молчание, и тогда мужчина изловчился и крикнул, хотя сил на крик почти не было.

– Я в норме, – ответила ему Филипс.

– В норме, – отозвалась Гвинет. Затем все остальные подали признаки жизни.

– Какое-то тяжелое было пробуждение, вам не кажется? – спросил у всех Рори.

– Ну, еще бы! Они же вчера нам головомойку устроили! – раздраженно проворчал Робин. – Я – не эксперт, но они определенно что-то сломали у нас в мозгах, да и процедура эта была не для памяти, а для того, чтобы мы были послушнее, как мне кажется. Я как не помнил ничего, так и не помню. У них были скрытые мотивы.

– Но мы же и так были довольно послушными, чего им еще надо?

– В голове у Викториано творится такая мерзость, что мы, адекватные люди, явно не сможем понять его мотивов. – Аманда, поправив свои полосатые гольфы, от безделья засунула травинку в рот, ее вкус напоминал вкус мармелада. – Эй, попробуйте траву, она вкусная!

Все тут же сорвали по две-три травинки и начали жевать. Дерево за ними стало гудеть громче. Доминанты расползлись по лужайке. Трава была невероятно сытной, все наелись условными тридцатью штуками. Откинувшись и опершись на кряжистый ствол, усеянный проеденными жуками отверстиями, все прикрыли глаза, ощутив умиротворение и счастье, которого им так не хватало в последнее время.

Первым это почувствовал Робин. Земля стала вибрировать, школьник начал ощущать всю корневую систему под ней так, будто лежал на прозрачном чувствительном экране, передающем подземные структуры. Чуткая земля раскрывала подростку каждую выемку, корешок, теплого жучка и гибкого червячка. Он открыл глаза, они болели. Земля не отпускала его, встать было делом невозможным. Это начало пугать Бауэрмана.

– Эй, вы тоже чувствуете подземные корни?

Другие потихоньку стали ощущать то же самое, что Бауэрман.

– Я знаю, что под землей! – воскликнула Гвинет. – Мы туда еще спустимся! Точнее, это не под землей, это какое-то другое измерение!

– Да, здесь две реальности, я четко это ощущаю, – сказала Люция, поправив свои квадратные очки. – Но мы еще не готовы к тому, чтобы вступить во второй слой. Надо идти и искать, я думаю, что кто-то из нас сможет показать дорогу... Лесли, ты как?

Лесли вцепился белесыми пальцами в корни, которые были видны над землей, глаза его были распахнуты, светились белыми лучами. Он беспомощно открывал и закрывал рот, словно рыба, но не мог отпустить дерево. Оно словно оплетало его сознание, входило в него без спроса некой квинтэссенцией своей «деревянности». Лесли ощущал именно это, но вряд ли смог бы облечь это в слова. Оно показывает наверх… Это луч, выбивающийся из самой сердцевины дерева, это ощущение, что весь лес – живой организм; Уизерс видел перед собой внутреннюю карту леса. Он попробовал подвинуть ее глазами – и она повиновалась; дорог было много, плутать придется долго, но где-то там, далеко на юге, есть черный, затемненный участок пространства. Туда.

– Лесли! Лесли, все в порядке?

Это его тормошила Аманда. Остальные кучкой стояли рядом, не зная, что предпринять.

– Я знаю, куда идти. Я общался с лесом.

Подопытные кивнули друг другу, подхватили свои вещи и направились на юг.

У Айны рябило в глазах от цветных стволов. Она знала, что человеческий глаз теоретически может различить до десяти миллионов цветов, но ей стало тяжело от сенсорного перенапряжения. Ребекка бы здесь вообще танцевала от восторга, с ее художественными способностями… Дырка на платье все еще была ужасным фактом для аккуратистки Кравитц, отчасти склонной к обсессивно-компульсивному расстройству, но она все равно была безумно рада тому, что вновь попала в сюрреалистические миры, которые заменяли ей отвратительную реальность с пытками и Викториано. Да, это он построил машину, но все, что было внутри, создавали подопытные, это была безграничная свобода воображения и настоящая жизнь.

Никто не знал, куда вел всех альбинос, но никому не хотелось спрашивать. Просто хотелось гулять, дышать свежим воздухом. Страх, который беспокоил всех перед самым входом в лес из города, ушел. Красноватое солнце светило, словно через стекляшку, придавая окружающему ландшафту словно бы теплоту и витражность. Будто они были в средневековом замке, внутри которого росли деревья, из глаз икон выбивались цветы. Цветов, к слову, было порядочно: длинные, среднего размера и мелкие, кустарникоподобные растения гнездились под деревьями, опушая лес. Тонкие ножки маков (или чего-то похожего на маки) и покачивающиеся соцветия создавали чувство близости Макового поля из сказки о стране Оз. Главное, чтобы Железный дровосек не появился, а то, знаете ли, видали всякое.

Дорога весьма нелогично петляла, словно бы и не должно дороге так себя вести. Конечно, и всегда прямой она быть не обязана, но эти петли… Словно идешь по мозговым извилинам или смятым, разваренным спагетти. И ноги ощущали нечто подобное: выпуклость дороги, неустойчивость и увиливание; хотелось все время идти прямо, но предательские загогулины загоняли в траву и вязкую грязь, если попытаешься их обогнуть и перешагнуть. Сложно идти…

– Лесли, где здесь можно безопасно передохнуть? – запыхавшись, позвал альбиноса Робин. – Мы идем и идем, дороге конца нет!

– Давайте направо, осталось немного, – ответил он.

И правда, через полчаса дороги они добрались до места, где деревья стали редкими и сухими, трава сильно увяла, цветы куда-то исчезли. Доминанты разместились на камнях, солнце пригревало им макушки. Разговаривать не хотелось. Через какое-то время Люция увидела облака, скоренько плывущие к ним. Небо было чистым, откуда они взялись? Она дернула Айну за рукав и указала на небо.

– И что? Облака я не видела! – фыркнула девушка.

– Нет, это не совсем обычные облака, приглядитесь… – еле слышно проговорил Ян.

Все направили взор вверх. Облака приближались, подгоняемые вышним ветром, обрывки которого доходили и до испытуемых. Стало прохладно, ветер красиво носил длинные светлые волосы Кравитц, они приятно касались лица, правда, забирались в рот. Она неловко поправила волосы, случайно ударив локтем Фурман, та отшатнулась и слегка слезла с насиженного места, потирая плечо. Наконец, плотные комья ваты застыли над сидящими под ними людьми. Рори хотел было рвануть с места, но сидящая рядом Гвинет сжала его руку и коснулась тонких губ указательным пальцем. Ее тусклые каштановые волосы вздымались от ветра.

– Эй, я здесь!

Анна бежала с другой стороны леса. Она очнулась в ужасном похмелье вдали от остальных и кое-как нашла то же самое редколесье. Девушка застыла на полпути и тоже направила взор наверх, будто кто-то ее гипнотизировал.

Необычность, которую увидел в облаках Ян, заключалась вот в чем: они то расплывались, то собирались воедино (а облака обычно себя так не ведут), были в постоянном неприятии единой формы, а теперь, когда они застыли, все почувствовали предгрозовую тревогу. Но так хотелось посмотреть, что будет дальше! Послышался гром. Брендан, обожавший грозу, вскочил и подставил руки, ожидая дождя. Прогромыхало снова, и мужчина приготовился принять в ладони первые капли… Капли оказались совершенно не тем, что он ожидал: они стремительно обожгли кожу, кожа стала пузыриться и болеть.

– Что с моими руками? – непонимающе воскликнул он, показывая их остальным. Все были в замешательстве.

Капель стало больше, они приносили такую боль, что компания решила ретироваться как можно быстрее в лес, чтобы спрятаться от кислотного дождя. Лес укрыл их.

– Так вот почему здесь трава такая… – потирая ожоги, сказал Брендан. – Кислотные дожди, прямо как при выбросе токсичных отходов…

– Давайте подождем, – выразил общую мысль Левандовский. Рядом с ним стояла Аманда, он, повинуясь каким-то подсознательным желаниям, обнял девушку, чтобы спрятать от опасности. Анна стояла в стороне, натирая с шипением и проклятьями лицо. Ее длинная челка спасла верхнюю часть, но нижняя была изуродована ожогами.

Дождь шел недолго. Гвинет, как самая смелая, протянула вперед руку. «Чисто!» – сказала она, неосознанно подражая копам из детективных фильмов. Доминанты опасливо вылезли из укрытия; облака висели там же, над камнями.

– Ну что, идем туда? – спросил у всех Пауль.

– А вдруг дождь снова пойдет? – с подозрением сказала Аманда. – Не лучше ли обойти это место: насидимся где-нибудь еще. Что думаете?

– А мне хочется туда, – внезапно подал голос Уизерс. – Я не чувствую опасность. Пойдем!

Он дернул Анну за рукав ее черной футболки с изображением любимой рок-группы. Девушка подалась вперед, боязливо сделала шаг. Лесли все тащил, теперь уцепившись за низ футболки, и волей-неволей пришлось повиноваться. Остальные потихоньку начали идти за ними. И действительно, дождь перестал. И как только подопытные подобрались к камням – в облаке открылось окошко. Естественно, все обратили на это внимание, застыв в тревожном ожидании. Из окошка высунулся фонарь и начал распространять вокруг какие-то странные волны. Лесли подбежал к камням, забрался на них, облако начало спускаться к нему. Фонарь спрятался, и из окна на альбиноса стали сыпаться полупрозрачные предметы неизвестного назначения, он стал прыгать и хватать, но все вещицы проскальзывали мимо пергаментно-белых рук. Остальные наблюдали за этой абсурдной картиной молча. Аманда хотела было рвануться вперед, чтобы оттащить Лесли от опасного места, но Ян держал ее за руку и не отпускал. Анна все еще расчесывала свое лицо, не обращая внимания ни на кого: ей была очень важна собственная внешность, и девушка не могла смириться с тем, что кожа обожжена.

Лесли было весело: эти предметы были научными изобретениями, облегчающими жизнь детям, развивающими их воображение в каких-то иных мирах. «Компас, дай мне компас! Я забыл куда идти!» Облако мультяшно вырастило руку и указало направление. Альбинос кивнул и поманил компанию к себе. Доминанты (все, кроме Яна, который благоразумно решил оставаться ближе к лесу) медленно подходили к камням… И из облака снова пошел адский дождь. Пространство заполнилось криками обожженных, Лесли же стоял на месте, непонимающе вертя головой. Капли давали ему убежденность, он словно заряжался от них энергией; каждый раскат грома убеждал его. В чем – этого Лесли понять не мог.

– Лесли, что ты стоишь, быстрее! – это Аманда Филипс тянула его за джинсы, хватала за ноги. Остальные уже скрылись в лесу.

– Я еще не понял, подожди, – отбрасывал он руки девушки. Ее череп уже пропитался, боль была свирепее адской гончей.

– Аманда!

Ян выбежал из укрытия, в которое нырнул сразу, и поднял девушку над землей, взяв на руки.

– Что вы здесь мнетесь, вы же умрете! – вопил он. – Лесли, не время слушать STEM!

Уизерс видел, как он едет в автобусе. Рядом спал черноволосый мужчина в джинсах и толстовке, лицо было скрыто капюшоном, на руке поблескивали дешевые часы. Зеленый указатель: «Вы въезжаете в…» Картинка внезапно сменилась: старинный особняк словно горит в закатном солнце, огромный волкодав лает у ворот, затем выстрел… Черноволосый мужчина забинтовывает раны, что-то шепчет... Черноволосый мужчина падает с обрыва. Он умирает… Последние секунды…

Лесли падает на землю: это вернувшаяся Аманда толкнула его, чтобы вывести из транса. Она тащит альбиноса в укрытие, ее руки и шея в ужасном состоянии.

– Лесли, что ты устраиваешь?! Ты же мог умереть, маленький идиот!

Терли ругала альбиноса на чем свет стоит, Рори смотрел с укоризной. Ян обнимал Аманду, она, плача от боли, жалась к нему. Зайлер все плакала из-за своего испорченного лица.

– Аманда, зачем ты опять сорвалась, я ведь тебя уже унес оттуда!

Это уже Левандовский ругал Филипс.

– Я все равно хотела спасти его! Сам не сделал бы это? Или тебе дороже собственная шкура? – рычала Филипс, пытаясь вырваться из объятий.

– Дурочка… Если бы мне была дороже собственная шкура – я бы не спас тебя! – стараясь говорить спокойно, отвечал поляк, но эмоции бушевали внутри него. С того самого дня, когда они вместе оказались в STEM в качестве первопроходцев, мужчина испытывал сильную симпатию к девушке, но всячески старался скрыть это.

– Ерунда! – выплюнула Филипс, вырвавшись из рук Яна. – Сам бы пошел тогда и спас, толкнул бы вместо меня! Или ты выбрал меня не просто так? – добавила она язвительно.

– Я не мог взять на руки вас обоих! – парировал поляк. – Поэтому унес тебя, ты же была ко мне ближе!

– Слабая отговорка, – коварно улыбнулась Аманда, не умеющая долго злиться на друзей. – Влюбился что ли?

– Ох, – закатил глаза поляк. – Больно ты мне нужна, малолетка… Лесли! Ты как?

Лесли сидел на земле и рассматривал свои руки: ожоги сходили буквально за считанные секунды. Аманда презрительно фыркнула на Яна, затем подошла к Анне и обняла ее, но та почему-то дёргано отвергала ее объятия, пряча лицо в ладонях.

– Эй, смотрите что с ним! – подбежал к альбиносу Шрайбер. – Его ожоги заживают, а наши – нет!

Доминанты подошли ближе к альбиносу и увидели, что его руки почти затянулись, словно и не было травм.

– Ну мы, конечно, понимаем, что ты – особенный, но чтобы так… – как бы ни для кого, и одновременно по отношению к Лесли сказал Рори.

– Я не знаю, – ответил ему альбинос, пожав плечами. – Может быть, это он сделал?

– Кто? – одновременно спросили Пауль и Брендан.

– Тот человек, которого я постоянно вижу.

– А как он выглядит? – поинтересовалась Люция.

– Я не знаю… Я не видел его лица. Но у него черные волосы, он иногда в джинсах, худой, высокий такой… Живет там, где белые горы… Он отвезет меня к ним…

– Твоя фантазия? Или ты его знаешь? – спросил Ян.

– Мне кажется, что знаю.

– А он тебя?

– В видениях он бинтует мне руки, дарит подарки… Но это не отец…

– Прекрати рыдать уже!

– Отстань от меня, не надо мной управлять!

Это Аманда не выдержала завываний Анны, а последняя рявкнула в ее сторону. Все будто бы очнулись от этой внезапной перемены в отношениях девушек. Они стояли чуть поодаль ото всех, и перепалка длилась все то время, что остальные подопытные общались с Уизерсом. Видимо, Аманда не смогла успокоить подружку и выместила на ней свое нервное напряжение.

Внезапно голоса Аманды и Анны исчезли. Доминанты обернулись на девушек – рты их – право, странно – продолжали открываться, эмоции – изменять черты лиц. Но вокруг был словно вакуум.

– Анна! Аманда! Вы нас слышите? – спросил Ян у девушек. Те все продолжали перепалку, а когда Левандовский замахал руками – повернулись к нему и остальным. Зайлер что-то сказала, ее губы пошевелились. Бровь девушки медленно поползла вверх, она смахнула со лба челку. Филипс подошла к ней, спросила о чем-то, та пожала плечами. Поляк стал указывать на уши и мотать головой, Анна зажала рот руками в ужасе.

Ладно, что поделаешь: придется идти в таком состоянии. Подопытные обогнули область с кислотным дождем и направились дальше, на юг, куда показал Лесли. Очень скоро компания поняла, что каждый в ней глух к голосам других. Остальные звуки были доступны (на ветках деревьев сидели ножницы и резали воздух со свистом, пели какие-то птицы, деревья мерно жужжали), но чтобы человеческая речь – нет. От этого создавалось впечатление, что каждый из доминантов облеплен ватой и представляет собой мягкий живой костюм без содержания. Аманда и Анна шли поодаль друг от друга. Филипс решила сделать своей подружке назло и шла об руку с Левандовским, который, конечно, был безумно счастлив такой возможности, но и слегка обескуражен. Через пятнадцать минут она пожалела о своем решении: обида уже схлынула, уже хотелось извиниться, но Зайлер, как только увидела ее выбор, вспыхнула и смотрела по сторонам, не желая даже взглянуть на бывшую любовницу. Опять выберет мужика вместо нее! Так уже было, и не раз: вот поведешься с этими бисексуалками… Аманда же была отчасти шокирована тем, что не Анна побежала ее спасать, а Ян. Эгоистка!

Лес между тем все мрачнел: повсюду в кустарниках сверкала паутина, птицы и цветы попадались все реже, стволы гудели более зловещим образом. Робин – единственный, кто не терял бдительность и оптимизм, даже Гвинет как-то помрачнела. Для самого Бауэрмана это было неожиданностью, но он помнил, как погибла Эйзенхауэр, и решил стать Даниэлем Буном*, выйдя вперед. Его вина все это время ворочалась глубоко внутри, назревала, словно нарыв, и теперь трепыхалась свежепойманной рыбой в сетях ситуации. Надо дать герлскаут передохнуть, пусть лучше замыкает. Он жестами пояснил девушке, что хочет возглавить процессию, она не возражала.

Доминанты потихоньку понимали, что надоели друг другу, что старая, вроде бы затянувшаяся рана вновь расцарапана и разорвана. Они все эти полгода были друг у друга единственными, стали большой семьей, но, как ни крути, никто и ничто не заменит тепло родного дома. Многие вспомнили о родителях, особенно Аманда, которая смогла простить отца, и Люция, решившая, если выберется, поговорить с тетушкой Ирит по душам. Гвинет тоже скучала по родителям и друзьям, Айна хотела все отдать, лишь бы вернуться в свою тихую библиотеку, а Рори продал бы душу любой силе – только чтобы обнять жену. Сначала им казалось, что эта дружба спасительна для души, но теперь все осточертело: не хотелось ни видеть друг друга, ни слышать… Робин даже грешным делом подумал, что его глухота к человеческим голосам весьма недурна по своей сущности. Но вину нужно искупить, и вот он идет впереди всех.

Этот эффект… неужели его причиной был кислотный дождь? Вполне вероятно. Здесь все вероятно. Школьник осознал, что безграничная возможность создавать и сила воображения могут обернуться в страшную викторину, где назовешь слово неверно – и на тебя обрушится ненастье. Фокусы, которые выкидывает их подсознание, могут убить или сильно покалечить. «Неопределенность не так страшна, как факт», – хотел донести до читателя Лавкрафт, которого Бауэрман иногда листал. Но в STEM страшнее ожидание, ведь, несмотря на то, что можно быстро создать любую вещь и обработать информацию, подсознание может подкинуть то, что изменить совершенно не удастся. Скажем, эта ужасная дорога. Глухота. Ноющие ожоги. Утрата ими близких. Стойте! Неужели в STEM нельзя создать копии родителей? Юноша соскучился по матери, которая хотя и гиперопекала его, все равно была доброй и чуткой. Он захотел поделиться идеей с остальными – но вспомнил, что объясняться может лишь жестами, а такую сложную мысль ими не донести. «Ладно», – подумал он. – «Ладно. Когда мы отсюда выберемся, я все расскажу полицейским, нет, мы

все

расскажем! Поведаем обо всех пытках, что вынесли! И Викториано крышка, его ничто не спасет! Ха!»

Задумавшись, Робин не заметил огромную корягу, запнулся и больно приложился руками и животом. Гвинет подбежала к нему, пытаясь убедить в том, что она – лучшая кандидатура для лидера экспедиции, но школьник махнул на девушку рукой, встал, кряхтя, и мужественно продолжил путь. Он всегда думал, что безволен, поскольку не мог отказаться от «Сникерса» или чипсов (а иногда и того, и другого) в одиннадцать вечера даже если вечно худеющая мама опять затеет диету (которая, конечно же, ни к чему не приведет), но теперь школьник ощущал себя волевым и смелым. Роговые очки стали запотевать – настолько он интенсивно работал ногами и пыхтел. Усталость даже не ощущалась – так Робин воодушевился. Он поможет всем, он направит всех! И всех спасет. Лесли шел рядом как проводник.

Они шли так долго, что потеряли счет поворотам. Лес становился гуще, ветви сплетались над идущими в целые арки и сгустки-дома, почти не пропускающие солнце, над головами болтались какие-то полузасохшие лианы. Хорошо хотя бы жара спала… Но тревожно… Доминанты начали замечать, что стволы деревьев стали обычного цвета, какой свойственен им в действительном мире, листва приобрела зелено-серый оттенок. Айна попробовала сорвать листочек с куста – и слегка порезала палец: листья стали колючими. Она попробовала выразить вслух свою тревогу – но опять натолкнулась на вакуум молчания. Но самыми беспокойными были Пауль и Брендан: внезапная смена сенсорного поля сделала их дерганными и нервными. Однажды они в бессилии даже присели на корточки, чтобы прийти в себя, и отстали от остальных. Им все таки поставили высокофункциональный аутизм, сделав выводы, что их психиатры были безграмотны, раз в карте «Маяка» стояла шизофрения. Рубен недоглядел, видимо, за своими сотрудниками, и вообще не очень беспокоился о каждом пациенте.

А вот насчет Лесли все было ясно: кататоническая шизофрения с небольшой умственной отсталостью. Аутизм был под вопросом и сложно совмещался с другими диагнозами – все как установил Викториано. Юкико, работавшая, в том числе, с Паулем и Бренданом, была удивлена, что такой гений, как Рубен, не интересовался такими важными вещами, как уточнение диагнозов всех подопечных собственной клиники. Впрочем, самим Беннету и Шрайберу было все равно, что им поставят, они, как и все остальные, хотели домой.

В воздухе будто витало напряжение, он как бы накалился, застоялся. Благо дорога стала удобнее и шире, и уставшие доминанты решили просто присесть на землю. Люция хотела было спросить у всех, видят ли они грибы или ягоды вокруг, но вспомнила, что над ними всеми навис обет молчания, который они дали против собственной воли. Аманда оперлась спиной о толстый ствол дерева, возле присел Ян, который ликовал и благодарил судьбу, что может посидеть рядом с ней. Тот самый светящийся шарик, что увидели они вдвоем, послал в сознание поляка некий импульс, который, похоже, раскрыл свой смысл многим позже. Он долго был один, увлечение молодыми американками, которые только что вылетели из родительского гнезда и теперь работали официантками и горничными, считал постыдными для взрослого мужчины; мать всегда говорила ему, что нужно встречаться с ровесницами, а ее мнение было для Левандовского авторитетным. Но спустя года он понял, что отношения с молодыми девушками самые любопытные: обучение сексуальным премудростям, воспитание, раскрытие их душевного света, юная, искристая энергия, что бьет ключом. А здесь – такая умная, такая непосредственная и смелая, такая свежая и цветущая; он хотел дотронуться до ее задорных кудряшек, вспоминая забавные книжные иллюстрации и открытки с похожими девушками, что он видел в Польше. Белокожие, ласковые и мудрые – они так и хотели посидеть на мужских коленях и рассказать о любимых старых кинофильмах, где играли еще более старые мелодии. Это было давно… «И неправда», – смеясь, добавлял про себя мужчина. Он тогда был мальчишкой-подростком и интересовался взрослыми особами, а теперь он стал взрослым – и объектом его любви оказалась Аманда. Та самая Аманда, за которой он наблюдал из сада «Маяка», укрывшись на качелях с навесом; сидела на пледе и выдувала мыльные пузыри. В этом вся она, да. Ей всего двадцать три, птичка на упаковке сливочных шоколадных конфет.

Доминанты прикинули, что их давно должны были отключить, но раз Викториано решил дать им попутешествовать несколько дней – тем интереснее. Этот мир и правда захватывал дух, его невероятная абсурдность была сравнима только с фильмами Дэвида Линча. Он был уникален. И в этом была главная опасность: подопытные понимали, что не могут управлять собственными сознаниями, скажем, создавая нечто по своему желанию. Гвинет, к примеру, усиленно загадывала побольше винтовок или любимых персонажей из кинофильмов, но ничего не возникало. Девушка увлекалась мирами Лавкрафта и благодарила бога, что из ее сознания не наползло шогготов, не появилась мертвячка Нитокрис с ее войском ужасных мумий,** но ведь можно было бы создать полезные для похода вещи, скажем, каждому бы – по рюкзаку, куда можно было складывать еду, веревку, бинокль или перочинный нож… Но нет. Она перебирала пальцами свои жидкие волосы и мечтала о хорошем стейке, какие обычно готовил ее отец. Она думала: может, попросить Викториано дать им способность создавать осознанно?..

А Лесли, как обычно, мечтал об огромном леденце или вроде того. А еще узнать, что за человека он постоянно встречает в своих инсайтах. У него будет опекун? Вроде приемного отца, только для взрослого с инвалидностью? Неплохо, почему нет? Если он видит будущее – значит, испытуемые могут выбраться из «Мобиуса», а Уизерс может обрести семью. К родителям он бы не вернулся, даже «Маяк» был лучше. Да «Маяк» вообще был лучше всего, что он видел в последние полгода. У него темные волосы… Высокий, сильный… А тот болезненный мальчик, похожий на мышонка, с белыми прилизанными волосами? Это его будущий сводный брат? Здорово, Лесли будет о ком печься и с кем играть. Но он ни разу не видел их втроем, вместе: опекуна, брата и себя. Почему?..

*Первопоселенец и охотник, герой американского фольклора.

**Крайне опасные персонажи из книг Г. Ф. Лавкрафта.

XXV. Отшельник и его дар

Его глаза холодны, они глядят сквозь стекло

И будто мера длины, по пальцам время стекло

Слабеют все голоса, и в мышцах плещется боль

Когда в ночных небесах летит Воздушный король

Где королевство его, не помнит даже он сам

Он не от мира сего, он верит песням и снам

Он рубит корни у скал, он пляшет в топях болот

Он тот, кто жил и устал. Он — убывающий год

Его проклятие — день, его спасение — ночь

Дорожный плащ — его тень. Он до бесед не охоч

В том уголке, где темней, в несоблюдении доль

В нагроможденьи камней живёт Воздушный король

(Канцлер Ги – Король воздуха)

– Нет! Даже ради мести Викториано!

Эрвин и Холли сидели вдвоем в их общем кабинете. Очень удачно (и подозрительно) двух психиатров «Маяка» поселили вместе, оба полагали, что за ними наблюдают агенты.

– Рука? Ты переживаешь за свою руку? Знаешь, я бы даже отрезал себе ногу – лишь бы вернуться домой, к Жюстине и сыну!

Холли хлестала коньяк. Хонеккер ходил по кабинету туда-сюда.

– Хорошо, только как? Какой твой план? Думаешь, если мы избавимся от него – нас простят и сделают приближенными? Знаешь, давай будем честными: у нас нет и десятой доли его таланта! Ты смог бы изобрести нечто подобное? И нет, я переживаю не за руку, я переживаю за собственную жизнь!

– Мы должны достать телефон. Я понял, что мы далеко улетели на запад, так что возможно Айдахо или Калифорния, коды штатов я помню, я наберу Жюстине, или позвоню в полицию…

– И что? Полиция прилетит на всех парах сюда? Они поговорят тут с охраной, и уедут, а нас потом придавят к стене! Ты понимаешь, у нас нет выхода, его НЕТ! Мы подневольны, Эрвин, мы не имеем голоса!

– А Дайана? Твоя дочь? Твой муж – нотариус, он хотя бы знаком с юриспруденцией (в отличие от нас с тобой), может, имеет связи… Позвони ему, он вычислит наше местоположение по номеру телефона. Если не полиция, то я просто позвоню Жюстине, она будет рада услышать мой голос, а Майкл будет рад услышать тебя.

– Хорошо. Допустим, нам удалось достать телефон. Допустим, мы дозвонились до близких. Наш звонок вычислят все равно, ты понимаешь? Это какая-то военная корпорация, я уверена! Они точно общаются с политиками и другими влиятельными людьми, у них там свои контракты и правила, ты (и я) – мелкие сошки, Эрвин! Фантастическое спасение и борьба двух хилых человечишек против огромной системы бывают только в антиутопических книгах и кино! Очнись уже!

– Да… – Эрвин сел и отобрал у Холли бутылку. – Надо быть отпетым психопатом, чтобы решиться связать свою жизнь с «Мобиусом», отказавшись от остального мира. Ладно Викториано, но остальные? Они что, тоже…

– Не будь дураком, ты же психиатр! У каждого свои причины. Юкико так молода, я не верю, что у нее погибли все родственники, или она просто сумасшедшая. Может, сбежала от семьи, ведь везде лучше, чем там? Большинство работников, я уверена, имеют подобную историю: изгои, отверженные… Не могли нигде себя применить… А у Викториано так вообще двойная причина: он без семьи, да еще и психопат, жаждущий власти. А остальных просто притащили, как нас. Многим обещали огромные деньги. Неизвестно, скольких «Мобиус» обманул.

– Вообще меня устраивает местная зарплата, – неожиданно для себя цинично сказал Хонеккер. – Здесь удобно, отличная еда, интересная работа… Подожди, – замотал головой мужчина, завидев выражение лица собеседницы, – я имел в виду не то, что я не хочу домой. Я тебя сам упрашиваю вступить в Орден. Здесь слишком спокойно, слишком идеально, все держится на нем. На Ордене. Если его разрушить – «Мобиус» падет.

– А что же ты сам не вступил? – съязвила женщина-психиатр.

– Мне… было трудно. Я не совладал со страхом. Эти организации… Секты… У меня фобия в отношении них. А вдруг они там людей в жертву приносят?

– А почему бы тебе не спросить у Викториано? – Кроуфорд хлебнула из стакана.

– Я для этого и пытаюсь сблизиться с ним. Я подарил ему противораковый аппарат, новейшую разработку от местных ученых. На него ушла половина всей моей зарплаты, что я здесь накопил, ты думаешь, я из доброжелательности и старой дружбы сделал такой подарок? Пусть он немного введет меня в курс дела для начала. Мне надо чаще с ним видеться, общаться, перенимать некоторые паттерны поведения. Понравился он – почему бы не попробовать понравиться мне?

– А что ты планируешь делать дальше?

– Вот я и не знаю, – пожал плечами психиатр. – Мне надо знать, что это за секта перед тем, как в нее вступать. Когда появятся первые знания об Ордене – я информирую тебя. А может смысла в этом нет вообще? «Мобиус» держится на Ордене. Я давно это понял. Если понаблюдать изнутри, побыть «включенным наблюдателем…»

– Хорошо, вот ты и иди. Мне все будешь рассказывать.

– Заметано. Знаешь, сначала ты меня убеждала, а теперь я тебя. Все еще. Отчаяние, как я ощущаю, взяло над тобой верх... И не пей столько. Как работать будешь?

Холли и Эрвин разговаривали о том, как атмосфера в «Мобиусе» сказывается на его работниках. Тотальность власти и монументальность всего окружающего формировали у всех ощущение собственной мизерности, подчиненности, а также послушание. Один Эрвин, наверное, во всем «Мобиусе» не падал духом. Или…

– Слушай, Холли… Ты не думаешь, что нам следовало бы поискать союзников? А вдруг кто-то еще в Ордене хочет вернуть себе прежнюю жизнь? Мы не можем быть одни в этом желании! А что, если он или она (или они) вступили туда по той же причине, по которой собираюсь вступить я?.. Ты не думаешь, что…

– Я думала, – отозвалась женщина. – Думала. Но как с ними пообщаться? Разве что по языку жестов и странному поведению выделить подходящих… Прямо никто тебе ничего не скажет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Здесь были бунты, как полагаешь? – Эрвин захрустел булкой. – Возможно, рядовые сотрудники когда-то бушевали из-за плохих условий работы. А что, если среди этой кучки смельчаков осталась пара человек с хорошей памятью?.. А что, если бунты были не локальными, и союзников будет много?

– Думаешь, нам стоит поискать их? Но как? – женщина оживилась.

– Я разведаю в Ордене, Холли. Я все узнаю и тебе сообщу.

Новое посвящение было не за горами. В Орден вступало несколько человек, в том числе и Хонеккер. На посвящении будут все, и мужчина надеялся успеть изучить обстановку, взглянуть на людей внимательнее. В конце концов, даже если придется нести наказание за бунт – он его примет. Ради Жюстины и Жоржа.

Обед кончался, и предстояло много работы. Эрвин и Холли перешли из подчиненных Викториано в другую когорту. Они не были учеными, но им все равно выделили небольшое место в рядах «Мобиуса». Простые врачи-психиатры, к которым обращались помощники ученых и ученые организации: штат медиков никто не отменял. Они относились к обслуживающему персоналу. По счастью оба не были настолько амбициозны, чтобы потерять голову и затребовать у начальства поднятия по карьерной лестнице; более всего жаждали они освободиться из оков этого неприступного замка. Зачем желать вырасти там, откуда хочешь сбежать?.. Плевать на должности, плевать на деньги: здесь все равно можно было прожить и на такую небольшую сумму. А уж для задуманного наблюдения есть глаза и мозги. И план пока что неплохой.

– Сначала я был в смятении от такого количества сотрудников, которым нужна помощь, но в следующую же секунду оценил и собственное состояние: местная атмосфера, мягко говоря, пугает, я сам стал ужасно спать. Ты представляешь, ко мне обращаются люди с кошмарной тревогой, с бессонницей, депрессией и галлюцинаторными расстройствами, многие многолетние члены «Мобиуса» заполучили здесь шизофрению! Администратору все равно на здоровье собственных сотрудников! Я прекрасно понимаю, что лозунг «человек – это расходный материал» давно стал нормой в Америке, но чтобы так…

– Ко мне обратилась женщина-химик, которая стала видеть в пробирках живых существ, которые разговаривают с ней! – отвечала Кроуфорд, прекратив пить. Отчаяние и правда взяло над женщиной верх. Особенно долгое сокрытие чувств доканывало ее сердце. Теперь она считала возможным выговориться, ведь все, что терзало ее эти полгода, вырывалось с яростностью неимоверной.

– Здесь же все, все искусственное! – восклицал Хонеккер, который, похоже, тоже устал от постоянного напряжения и стремления держать перед всеми лицо. – Здесь подавляются эмоции, культивируется многозадачность… Здесь нет солнца, Холли. Все сотрудники буквально живут на витаминах. У всех обостренные соматические заболевания, у многих химиков аллергия. Ни одного здорового! Ты представляешь?!

– Цена прогресса, Эрвин. – Холли опустила изможденную голову на сложенные на столе руки. – Десятилетиями все здесь пашут на Администратора, даже не зная его имени!.. Интересно, он сообщил его Викториано?

– Да с чего бы? Не делай из него уж такую важную шишку. Талант талантом, но он все-таки смертен. Он не Господь Бог. А настоящее имя Администратора знают, небось, только военные силы США и президент с компанией. Да даже президент вряд ли знает, он – лишь марионетка в руках более влиятельных организаций. Я всегда так говорил, хотя Жюстина со мной не соглашалась. Говорила я параноик и ничем не лучше собственных пациентов. Но здесь я убедился в том, что говорил. Это настоящая теория заговора в действии…

– Согласна, – вздохнула собеседница. – Я вообще жалею, что связалась с «Маяком», стала там работать… Не сиделось мне в обычной клинике – частную подавай!

– Не вини себя, ты не знала. И я не знал. Ладно, хватит уже болтать, пора за работу. Не дрейфь, все будет нормально. Надо только подождать.

Холли пожалела, что напилась на обеде: у нее болела голова. Как теперь принимать пациентов? «Дерьмо!» Холли снова опустила голову на руки и замолчала.

– Холли, тебе плохо? – Эрвин обеспокоенно подошел к своей подруге по несчастью и потрепал ее за плечо.

– Да… Эрвин, я больше не могу. Я хочу умереть…

– Ты не слабая, ты – женщина не робкого десятка. Я не верю, что тебя может сломить «Мобиус», – ободрительно и успокаивающе проговорил Хонеккер. – Но сейчас тебе и правда лучше отдохнуть. Здесь не принято брать долгий отпуск, но я попробую выпросить для тебя несколько дней.

– С… спасибо…

Эрвин позвонил их общему начальнику (точнее, начальнице), и попросил дать Кроуфорд небольшой отпуск по причине плохого самочувствия. Начальница после минутной молчаливой паузы согласилась на четыре дня.

– Четыре дня? Спасибо тебе! – Холли поднялась из-за своего стола и обняла Хонеккера. Тот сдержанно ответил на ее объятия, хотя в душе его неожиданно заиграл какой-то теплый лучик, разыгрался мягкими волнами на ребрах и потонул в желудке.

Женщина-психиатр отправилась в свой номер и тут же завалилась спать, почти не раздеваясь. «Эрвин принял удар на себя! Он отпросил меня! Почему я не замечала того, как он печется обо мне? А как остыли мои отношения с Майклом… А вдруг он меня даже не ищет, или искал, но опустил руки?..» Минуту спустя решение раздеться до белья было принято, и Холли кое-как стащила с себя рубашку и колготки. Она не мылась уже второй день: не было сил. Одеяло неприятно согревало потное тело, и женщина наполовину отбросила его. Перед глазами плыло, голова раскалывалась так, что было невозможно спать. «А пила ли я вчера? А что было вчера? Гребанный…» Сил на пустую ярость не оставалось, она свернулась калачиком и заплакала, а потом крепко заснула от переутомления, какое настигает каждого, кто много работал, выгорел, и таки пролил свои самые отчаянные слезы; давно подавляемые, они, однажды начавшись, заставляют задуматься о том, как на самом деле все это время было тяжело и больно.

Эрвин был в неплохом рабочем состоянии и начал дневной прием. После второго пациента внезапно зазвонил телефон, мужчина взял трубку.

– Здравствуйте, это мистер Хонеккер? – спросил женский голос.

– Да, это я.

– Информирую вас о том, что посвящение переносится с пятницы на сегодняшний вечер на десять часов. Всего доброго!

«Сегодня? Что ж, перед смертью не надышишься. Но что за спешка?..»

Рубен сидел в лаборатории, не выходя уже пятый день. Он не спал и не ел, и постоянно сам наблюдал за состоянием подопытных. Мужчина был на первом собрании Ордена, где наблюдал за людьми, и ему не понравилось все, что он увидел. Раболепие, идиотские ритуалы, пафосные речи… и ничего другого. Он употреблял все то же самое, что употребляли остальные, хотя наркотики были ему отвратительны. Но в конце церемонии он все же увидел… белый светящийся шар, который плыл к нему, безмерно пугал, внушая безумный ужас. Он поглощал собою все окружающее пространство, словно черная дыра, не давая надежды на жизнь. Рубен пытался выйти из трансового состояния, тщетно хватался за частички рассудка, но не мог, ползал по полу зала, истошно вопил и плакал, а затем окончательно потерял сознание. А когда психиатр очнулся – Теодор сам рассказал, что с ним происходило, в приватной беседе. Это все было… при всех.

Это было в высшей степени отвратительно, Рубена выворачивало от самого себя. Вся та ненависть, что он обычно обращал к миру, обернулась к нему самому. Он не мог больше видеть людей и заперся в лаборатории.

Временами случалось такое, что мысли настолько захватывали его ум, что окружающий мир становился блеклым отпечатком его собственного, словно этакий симулякр. Он пытался уловить момент, когда нужно будет подключиться, но никак не получалось взять и собраться. Изобретатель признал, что не продумал момент в собственной теории, позволяющий обосновать определенное время подключения. Это грызло его, в голове звучали слова отца: «Если ты не подумал – пеняй на себя! Ты должен учитывать все, что вокруг, иначе какой из тебя ученый? Признай, что твои скудные мозги неспособны учесть даже собственную помятую рубашку!» Рубен всегда следил за состоянием своей одежды и ни разу не появился на людях в несобранном виде. Теперь он сидел и делал расчеты исходя из того, что получал, наблюдая за подопытными.

Мозг плыл от непрерывного пятидневного бодрствования, но мужчина и не думал отдыхать. Он исписал немереную гору листов, и однажды, когда состояние Филипс подходило к критической отметке, сам вколол ей лекарство. Временами Викториано вспоминал тот случай, когда еще в самом начале эксперимента ему ответили, что его собственный гель не выдерживает конкуренции с обыкновенной водой; это было отвратительным промахом, сверхизобретательством, профанацией. Но эти мысли были глубоко внутри, делиться ими с кем-либо мужчина желания не имел. Подопытные были ослаблены, длительное пребывание в машине угнетало их. Возымела ли эффект процедура Паскаля и Кларк? И какой это эффект? Рубена убедили, что эти люди – профессионалы высочайшего класса, он не особенно верил в возможности их «чудодейственного аппарата», но отказ сотрудничать мог бы показаться Администратору подозрительным. А ведь он совсем недавно стал любимчиком начальства! Нельзя испортить с ним отношения, хотя в душе мужчине было, в общем-то, все равно. Он был любимчиком по жизни, успех иногда наскучивал. Мужчина часто думал: а что же дальше? Выполнена самая масштабная в его жизни задача, а что за ней? Работать «на дядю» всю жизнь? Что же, он сам сделал выбор.

Машина была долгожданным результатом всех его теоретических трудов. Он стремился быть наедине с ней как можно дольше. «Уходите. Все вон!», – объявил он тоном, не терпящим возражений, и операторы, несмотря на недоумение, подчинились. Он подходил как можно ближе к корпусу, и однажды целых четыре часа гипнотизировал себя, смотря на главный компьютер, схожий с фантасмагорическими часами, слушая звон вертящихся обручей. Марсело он тоже не впускал, тот упрямо стучал в двери, но Рубену было все равно.

Более всего в эти дни психиатра терзали мысли о ритуале, Теодоре и угрозе жизни, исходящей от этого человека. Он уже не мог работать в присутствии агентов, выдворил их из лаборатории, и дни эти провел в тревоге. И основным связующим его с Уоллесом звеном Рубен считал Хименеса.

«Как объединить? Неужели само подключение раскроет мне смысл всего этого? Материализация моей теории? Уже нет. Большее. Она способна на большее. Время и пространство. Я могу их исказить силой мысли, остальные убедятся в этом, ведь там, в STEM, тоже реальность. Никто не может доказать, что реален только обыденный мир, взгляд подопытных будет обоснованием того, что эта реальность не единственная. Та самая корреспондентная теория истины: истина есть согласованность ума и вещи. Но вещь может быть продуктом ума, следовательно, корреспонденция работает в обе стороны. А я оставил для них лишь одну. Они могут все подтвердить на собственном опыте, это человеческий опыт. Истина замкнута на себе, она находится в самом субъекте, но это утверждение лишается идеалистичности и метафизичности при помощи STEM. И конвенциональная теория тоже работает: подопытных десять, они могут согласованно получать опыт и обсуждать его между собой. И все, что они там видят, должно быть связно, значит, и когерентная теория работает. Прагматическая теория работает, они могут излечиться, если разместить их сознания на чистом холсте, и связать их содержание заново, пересобрать его. Я объединил все имеющиеся теории истины, кроме авторитарной, которую считаю не выдерживающей критики», – так строились рассуждения Рубена в первый день и часть второго.

«Это прорыв, о котором не знает ни один современный философ, поскольку я здесь заперт, и не могу никому сообщить о своем открытии. Здесь нет свободы, свободы нет. Возможно, я обрету ее, если подключусь. Что или кто мне мешает? Агенты Ордена? Но я выгнал всех, кто показался мне подозрительным. Никому нельзя доверять. Да! Меня достала эта слежка, они повсюду! Теодор – тварь, которой нужно показать ее место. Он возомнил себя Богом, хотя не сделал буквально ничего! Он – простой идеолог. Но хитер… Он хитер. Он считает себя исключительным, берет полномочия субъекта на себя. И

как

он это делает! Но чтобы люди шли за лидером, необязательно чтобы у лидера был большой ум. Харизма в нем есть, но во мне не меньше. Я смогу вывернуть все в свою пользу», – так рассуждал он во вторую половину второго дня и третий день.

«Если я займу его место… Я не думал об этом раньше. Я сломаю «Мобиус», взломаю его мир. Так же, как искажу и перестрою мир STEM. Этот свет… Они видели светящийся шарик, это воплощение самого изобретения? Я тоже его видел! Это тот образ, который я искал? Мне нужно его увидеть вновь, слиться с ним, узнать… А что, если изобретение разрушат, если я ослушаюсь Теодора? А что сделают со мной? Они сотрут меня в порошок… И я не узнаю ничего! Хименес, он все расскажет, они с Теодором убьют меня на следующем собрании! Надо бежать, надо подключиться, они не поймают меня!» – так думал изобретатель в четвертый день и начало пятого.

Дверь распахнулась.

– Рубен, что за хре…

Марсело оборвал собственную фразу, увидев бывшего ученика, стоящего на коленях в пустом зале. Викториано был словно в таком же трансе, что на собрании Ордена, и не замечал вошедших. Среди них были доктора, обеспокоенные состоянием изобретателя, и санитары.

– Рубен, что ты делаешь? Что с тобой? – Марсело был в шоке.

Реакции не было. Тогда Хименес скомандовал, и два санитара подбежали к Викториано, попытались растормошить его, дергали за плечи. В один миг изобретатель вскочил и попятился с выражением деланного спокойствия на лице. Санитары осторожно шли к нему, обходя STEM с двух сторон.

– Сэр, вам нехорошо, пройдите в медицинский отсек. Просим вас. Мы проводим…

– Со мной все в порядке! – вдруг рявкнул до этого спокойный Викториано, ударив подобравшегося сзади санитара по руке, которую тот к нему протянул. – Не мешай мне работать!

– Вам нужно отдохнуть…

– Мне уже нужно подключаться! Пошли вы на хрен! Я уйду отсюда, останусь в машине, запомните это! Вам меня не убить, ублюдки!!! ДА ПОШЛИ ВЫ! – бранился Рубен, когда санитары скручивали его. Хименес стоял в дверях с выражением ужаса и горечи на лице. Рубену вкололи транквилизатор, и он отрубился. Его отнесли в медицинский отсек.

Марсело впустил операторов, и с тревогой рассматривал записи своего бывшего ученика. Сначала все было вроде бы логично и правильно, расчеты вселяли в мужчину благоговение и уважение, хоть он и не понимал большинства из них. Но потом он случайно обнаружил под столом начатую бутылку айяуаски и понял, в чем причина такого странного поведения Рубена. И рисунков светящихся шаров посреди расчетов. Теодор подсадил его на наркотики? Не может быть! На наркотики обычно подсаживаются не такие сильные духом люди, как он. Тогда почему? Была какая-то цель? Что он искал?.. Что это за рисунки?..

– Что ты нашел? – Юкико подошла к Марсело. Она видела, как уже отключившегося изобретателя уносят медики, и поспешно зашла в лабораторию.

– Посмотри на это… – Мужчина подал девушке бутылку.

– Он выпил слишком много, – сделала вывод японка. – А Теодор говорил о мере. Но зачем…

– Я сам не могу понять, – ответил ей испанец. – Посмотри на его рисунки. Он видел галлюцинации, и под воздействием такого количества вещества психика не выдержала. Он сорвался.

– Он раньше вел себя так… опрометчиво? – поинтересовалась Хоффман.

– Никогда, – мгновенно поделился с ней собеседник. – Он никогда не был таким импульсивным. Его что-то беспокоит.

– Не делился?

– Разумеется, нет. Он никогда не впускает других в свою душу.

– Но вы же друзья? Или…

Марсело кивнул операторам и отправился с Юкико в комнату отдыха, по пути посвящая ее в их с Рубеном своеобразные отношения.

– Судя по складу его личности, Рубен должен быть полон сил и энергии после своего поступка, – понимающе и без осуждения в сторону Марсело сказала японка. – Вы больше не общались после того дня?

– Нет, но ему тогда безумно понравился мой помятый вид, – с сожалением пояснил испанец. – Больше он не давал никаких наводок на свое состояние. Но я, похоже, знаю, почему это случилось. Ритуал…

– Какой ритуал?

– Тебя не было, ты не видела. Айяуаска воздействовала на него на собрании совсем не… эстетически привлекательно. Он плакал, ползал по полу и кричал, а потом потерял сознание. Теодор говорил с ним, и, похоже, рассказал, что случилось. Его нарциссическое сознание не смогло вынести позора. Кстати, где ты была?

– Я помогала остальным с организацией трапезы, – ответила девушка. – Я не думаю, что стоит с ним это обсуждать, когда очнется. Это будет травматично, и он снова окунется в собственный мир. Что будет с экспериментом?

– Давай обсудим это с остальными.

Они пришли в комнату отдыха. Неизменно на диванах располагались Джон и Дебора, а также коллега Юкико и Хэлен. Хименес и Хоффман уселись в середину, остальные подвинулись. Марсело благодарил себя за то, что взял с собой записи Рубена.

– Что случилось, мистер Хименес? – спросила коллега Юкико у испанца.

– Он же не впускал никого! Вы открыли двери? – обеспокоенно спросил Джон.

– Да, нам помогли работники «Мобиуса», – ответил Марсело. – С Рубеном дело плохо. Если сказать по правде, то очень плохо.

– Где он? Он все еще там? – Гарсиа сидела с приоткрытым ртом.

– Нет, он сопротивлялся санитарам и кричал, ему поставили успокоительный укол и отнесли в медицинский отсек, – пояснила Юкико.

– А что… случилось-то? – испуганно спросила испанка.

– Сложно сказать, – вздохнул Марсело. – Смотрите.

Он положил на стол записи бывшего ученика. Все с интересом стали рассматривать их. Первым подал голос Ричмонд:

– Сначала все понятно…

– А после… Он выпил слишком много айяуаски, – сообщил всем Хименес. – И бахнуло психозом, к которому он никогда склонен не был.

– Зачем? Зачем он во время работы… – изумилась Дебора.

– Будто ты не пила ее посреди рабочего дня! – оборвал ее Джон.

– Да погоди, я же не доводила себя до… Ты думаешь, это психоз? А что он делал?

– Он стоял на коленях посреди лаборатории и словно молился своему изобретению, – сказал Марсело. – Это был как будто транс. А потом он стал пятиться назад, когда подошли санитары – кричать что-то типа «вы меня не убьете, твари» и «я останусь в машине». Лично я увидел сильную паранойю. Еще он проявил агрессию по отношению к санитару. Он никогда так не делал.

– А что с ним? Ну, то есть, ты видел смену его настроения? – поинтересовалась Хэлен.

– Он всегда скрывает свои чувства и переживания, – ответил испанец. – Вы были на ритуале Осириса?

– Нет, а что там произошло? – спросила женщина.

Марсело вкратце рассказал о ситуации на собрании. Хэлен задумалась.

– Если он сейчас в больничном крыле – то кто будет руководить экспериментом? Вы? – после паузы спросила она у испанца.

– Должно быть, я. Но я ничего не понимаю в его расчетах. Технического образования у меня нет. Джон, вы что-нибудь понимаете?

– Понимаю, – ответил инженер. – Но Деборе это ближе, пусть она вас консультирует. Она – мощный математик. Ты как? Будешь?

Дебора улыбнулась и обнажила клычки в брекетах, кивнула, снова взяв в руки листочки. «Хм… Здесь видно, что он много занимался математикой, но непрофессионально, в смысле не обучался на специальном техническом факультете (это и понятно: Марсело говорил, что у Рубена только одно образование). Скорее он изучал все это сам. Без наставника такие уравнения понять крайне сложно, но ему удалось. Решение нестандартное, я нигде такого не видела… Он пытается… Рассчитать формулу для беспроводной передачи синапсов?.. Невероятно! Сегодня Рубен выкинул такой фокус… Что же, рядом с гениальностью лежит безумие».

– Дебора?..

– Да, я постараюсь все объяснить, – отозвалась женщина. – Буду заходить в лабораторию, когда получится. Давай начну сейчас же.

– А вы в курсе, что посвящение перенесли на сегодня? – спросил у всех Хименес, сменив тему и отложив ненадолго общение с Гарсиа.

– Теперь да. – Ричмонд почесал свою пепельную голову. – И кто?

– Из наших знакомых только Эрвин Хонеккер, – пояснил испанец.

Эрвин нервничал. До посвящения оставалось два часа. Он был человеком, безумно чувствительным к боли. «Крепись. Что бы сказал тебе Жорж? Он бы сказал: папа, ты сильный, ты починил мою игрушку, а значит справишься и здесь». Хотелось спросить у кого-нибудь, каково это – вступать в жуткую секту. Может, зайти в лабораторию, и поговорить с Марсело?.. Мужчина поднялся со своего кресла и вышел из кабинета.

Марсело действительно был в лаборатории, возле него стояла Дебора и что-то поясняла. Викториано отсутствовал. Эрвин помахал им рукой.

– Привет всем! – поздоровался австриец. – А где…

– Если тебе нужен Рубен – то не выйдет: он в больничном крыле, – ответил ему Хименес.

– А что случилось?

Марсело уже который раз рассказывал эту историю, но сейчас подробности сократил вдвое.

– Так-так… Ладно, не буду любопытствовать. Я вообще-то с тобой хотел поговорить, – пояснил сегодняшний неофит. Гарсиа поняла намек и отошла в сторонку. – Я в сильном напряжении по поводу сегодняшнего посвящения. Низкий болевой порог… Мне нужно будет вырезать какой-то знак?

– Да, и довольно внушительных размеров: это традиция, – пояснил Марсело. – А зачем тебе это все вообще, если ты не выносишь боли?

– Не могу сказать, но нужно, – увернулся австриец. – Если скажу, что изучаю древние религии и хочу быть включенным наблюдателем – ты не поверишь. А вот ты? Ты зачем вступил?

– Хотел найти опору… Признаюсь, что однажды пожалел о своем решении уехать из Кримсона и променять свою свободу на эту обитель отчаяния. Но выхода уже не было, и мне пришлось обратиться к Теодору за поддержкой. Я католик и не особенно желал вступать в «секту», как ты ее называешь, но местные психологи не помогли мне, мне хотелось большего. И я плюнул на свою веру, отрекся от Христа. И поверь, в Ордене есть такие вещи, от которых тебя может вывернуть наизнанку. Подумай-ка еще.

– Например? – прошептал ему на ухо австриец.

– Например, оргии и жертвоприношения. Теодор смешал в своем культе все, что только можно. Они только думают, что масоны, а на самом деле – полные сатанисты. Ну, в плохом смысле. Ни один честный масон в классическом понимании масонства не выдержал бы всего, что у нас творится.

Эрвин хотел было спросить, а бывают ли сатанисты в хорошем смысле, но тут громко запищали датчики: Анне было нехорошо. Медсестра вколола девушке лекарство, и на экране все успокоилось. Но буквально через минуту запищали датчики у Пауля и Брендана (они, кстати, частенько давали о себе знать). Робин, Ян и Аманда были самыми крепкими членами «клуба». Ну и Уизерс, конечно.

Прошло полтора часа, и нужно было идти на церемонию. Марсело постарался приободрить Эрвина, и вроде бы ему это удалось. Они собрались всей компанией и привычным для большинства путем побрели до святилища. К ним присоединилось еще десять человек, которые тоже туда направлялись.

Храм был полон, как и всегда. У трибуны стоял Теодор, приближенные маячили за ним. Вокруг скамей набралась толпа, все ждали неофитов. Эрвин вышел вперед, с ним еще двое мужчин преклонного возраста. «Надеются найти здесь бога?» – подумал психиатр. – «Они потеряют и бога, и себя. Надеюсь, мне удастся сохранить рассудок. Жорж, Жюстина… Я делаю это ради вас».

Теодор прочел привычную речь, и всем раздали ритуальные скальпели. «Соберись, ты мужчина». Эрвин принялся разрезать свою кожу, острая боль вызвала потемнение в глазах и нарастающую панику. Но приходилось держать лицо перед Уоллесом. Он обернулся на своих соседей. Их раны были глубже, Теодор смотрел на них одобрительно. «Придется чуть сильнее надавливать… Скальпель хороший, недаром здесь полно врачей. Интересно, а Викториано перенес это все со своим типичным спокойным лицом?» Мысль о бывшем начальнике придала Эрвину сил, ведь он все еще алкал мести, и резать стало проще. «Не знаю, как расскажу об этом Жюстине. Она будет в шоке».

По приказу Теодора неофиты отпили собственную кровь из чаш, Эрвина чуть не вывернуло. «Господи, какая жесть!» Затем он глянул на Уоллеса. Темнокожий оккультист одобрительно кивнул, но в глазах его были холод и нетерпение. «Что я делаю не так? Он будто читает мои мысли…» Две капли упали на пол с громким звуком, в гробовой тишине было слышно тяжелое, хриплое, гриппозное дыхание одного из неофитов. «Он болеет? Больной пришел на посвящение, и всем все равно? Теодор жесток, и я еще увижу, на что он способен».

Дальнейшие ритуалы Эрвин проходил будто в тумане. Погруженный в себя, он пытался не замечать боли, а также абсурда, происходящего вокруг него. Ему еще загодя дали выучить текст для ритуала, он постарался, но все равно некоторые вещи забыл из-за тревоги. Теодор смотрел на него уже с небольшой неприязнью (или Хонеккеру так казалось). Он терпеливо подсказывал неофиту слова, тот старался не оступиться. Но в целом вышло недурно.

После ритуала Эрвину помогли обработать рану, Марсело сидел рядом и подбадривал. «Широка душа у этого человека», – думал психиатр об ученом. – «Странно, что он столько лет дружит с Викториано. Уверен, пытался вывести его на путь истинный, но ожидаемо обломался». Через некоторое время к неофитам подошел Теодор и пожал каждому руку. Потом он подозвал к себе Марсело. Эрвин смешался с толпой, но постарался встать как можно ближе к беседующим, заодно наблюдал за другими членами Ордена.

– Брат Марсело, где Рубен Викториано? Он должен был прийти на посвящение.

– Рубен в больничном крыле, учитель Теодор. Он не смог прийти. У него был психоз.

– Хорошо, пусть выздоравливает. Он мне нужен. Нужен как никогда.

«Интересно, для чего Уоллесу так нужен Викториано? Уж не избранным ли каким его считает? Надоел этот дурацкий фильм! Тоже мне Нео!»

– Понял, учитель.

– Ты следи за ним. Он – самое ценное, что я нашел за последние годы, если не за всю жизнь. Надо беречь. Это я так, делюсь с тобой.

– Понял. Я буду смотреть за его состоянием. Если нужно – сяду у кровати.

«Какое рвение, однако… А я заметил, что Марсело постоянно опекает Викториано, а тот с этого бесится. Уморительная парочка! Кстати, а что если и правда… Тьфу, наплевать. Любовники они или нет – мне все равно. Мне нужно только выжить. И желательно вернуться домой».

– Пойдем в другое место, мне нужно кое-что обсудить, – едва слышно проговорил Теодор. Марсело кивнул, и они вдвоем покинули зал.

Эрвин решил не вызывать подозрений у окружающих и не отправился за ними, а просто сел на скамью и стал слушать чужие разговоры. Иногда к нему подходили члены Ордена и пожимали руку, поздравляя с вступлением. «Не с чем поздравлять», – про себя отвечал им Хонеккер, на словах принимая пожелания с улыбкой. – «Разве что с первым маленьким шажком к дому». Подозрительно ведущих себя людей не было, да и не могло быть: бывшие бунтовщики явно держались поодаль, старались не привлекать к себе внимание. «Постойте… Вон там… Несколько мужчин о чем-то совещается. Подойти и послушать?» Австриец как можно более осторожно и незаметно приблизился к группе разговаривающих людей.

–…несмотря на это, я рад, что его сегодня нет. Он мне сразу не понравился, – бубнил пожилой мужчина с усами.

– Да, Трой. И мне, – ответил ему лысый мужчина-азиат чуть помладше.

«Они говорят о Викториано? Это мой шанс!»

– Здравствуйте, досточтимые братья, – поздоровался Эрвин с говорящими. Те сначала недоуменно на него зыркнули, а потом заметили забинтованную руку.

– О, салют новоприбывшим! – расплылся в улыбке мужчина с усами. – Я Трой, анестезиолог. Это Масахиро, хирург. Работаем вместе в медицинском отсеке.

Эрвин представился и пожал обоим руки.

– Значит, вы тоже врач, – начал Масахиро. – Да, наша профессия – спасать жизни. Я вас ни разу не встречал на общеврачебных конференциях. Вы недавно в «Мобиусе?»

– Да, устроился год назад, и еще не успел прославиться. – Хонеккер добавил несколько месяцев к реальному сроку работы, чтобы не вызвать лишних вопросов. – Как вам работается?

– Зарплата хорошая, – сказал Трой. – Правда, чувствую я себя неважно в последнее время.

– Ко мне приходят пациенты с расстройствами, которые заработали здесь, у многих расцвела шизофрения, – поделился психиатр. – Сам стал плохо спать.

– А я скучаю по солнцу, – поделился Трой. – Я родился в Калифорнии, у нас было его много. А откуда вы?

– Иллинойс, – ответил Эрвин. – Но по национальности я германец. Родился в Австрии.

– Я прибыл из Токио по контракту, – поделился Масахиро. – Я – один из лучших специалистов в Японии. Меня купили задорого. Ни жены, ни детей не имею. Мне здесь неплохо, я не жалуюсь.

– А вы в курсе, в каком мы штате? – спросил у собеседников австриец. Те недоуменно переглянулись.

– Конечно, в курсе! Мы в Айдахо. А вам разве не сообщали? – удивился Трой.

«Боже! Так вот где мы! Хорошо если Жюстина наняла частного детектива и сосредоточилась на западе Штатов! Главное - выжить».

XXVI. Артефакты

(читать под песню Phrenia - Fújjon Messze)

Искал я тщетно и не дождался.

Что может ясностью страдание закончить?

Идти мне некуда. О, ветер, звонче!

Отдам все… Неси же вдаль! Неси же вдаль! Неси же вдаль!

Бери, вот он! Души моей фрагмент!

Не мечтай: светоч этот разрушит нас.

Неясно, ведь свой сегмент

Я тебе отдал, значит, общий свет спас.

Ты отдай мне часть себя, ведь

Ветер соберет нас в этом рассвете!

Сияй! Ведь ты в последний раз из себя

Смотришь сумерки, зная о нашем секрете.

Искал я тщетно и не дождался.

Что может ясностью страдание закончить?

Идти мне некуда. О, ветер, звонче!

Отдам все! Неси же вдаль!

[Часть, пропетая экстрим-вокалом]

Я обесцвечен, сломлен, расслоен, словно фантом,

Свет пропал, я молчу, боль во мне вращает прутом.

Час пробил, и то, что нужно,

Исчезло? Исчезло неужто?!

Не смотри, а говори, что

там, под ветром, жизнь течет!

Отдай мне все, что есть, но нужно больше

то, что светлостью влечет!

Искал я тщетно и не дождался.

Что может ясностью страдание закончить?

Идти мне некуда. О, ветер, звонче!

Отдам все! Неси же вдаль!

Первым очнулся Ян. Он посмотрел вокруг – и увидел спящих Анну, Люцию и остальных. «Это что, наш первый сон во… сне? А так можно? Ну, видимо можно: остальные все еще в забытьи. Встать и разбудить их?»

Деревья остались теми же, обыкновенными, с острой зелено-серой листвой. Мужчина кое как поднялся с уступа, на котором лежал, у него сильно затекла спина. Ян попробовал размяться. Внезапно Аманда, которая спала с ним рядом, открыла глаза. Она силилась что-то сказать поляку, но тот все еще ничего не слышал. Он жестами показал девушке, что проклятие молчания все еще актуально. Филипс вздохнула и бессильно повалилась обратно.

«Мы навсегда потеряли способность общаться?» – думала она. – «А как тогда выживать здесь? Это совсем не весело».

Ян подошел к девушке и дал ей руку, та приняла ее и поднялась с помощью поляка. Она попыталась жестами выразить свое недоумение, Ян, наверное, понял ее. Как мог.

Начали пробуждаться остальные. Гвинет зевнула во весь рот и пихнула лежащего рядом Рори, тот с недовольным лицом потянулся и попытался подняться. Анна, Люция и Айна, лежащие рядом, пошатываясь, встали, за ними – Робин, Пауль и Брендан. Доминанты помахали руками друг другу, попытались что-то сказать – и с раздражением убедились в том, что немы и глухи.

Лесли никак не вставал. Анна попыталась растрясти альбиноса, но тот не поднимался. «Да что это за хренотень! Еще тащить его!» – злилась девушка. – «Все встали – а он лежит! Избранный… Тоже мне Нео!»

Робин подошел к Рори, тронул его за плечо, и попытался пояснить, что тот самый сильный, и ему выпал жребий нести Лесли. «Мы должны идти дальше!» – старался объяснить мужчине школьник. – «Тебе придется его понести». Де Хэвилленд пожал плечами, кивнул, подошел к альбиносу и взвалил его тщедушное тельце себе на плечо. Они отправились дальше, Робин держал слово и выступал ведущим.

Они шли еще где-то час, не зная, куда идут: Лесли не очнулся, а значит некому указывать дорогу. От этого было не по себе. Часто подопытные сворачивали наугад, примерно представляя себе, где южнее. Но в один момент пришлось несладко: они стояли напротив десяти тропинок.

Робин постарался объяснить, что им нужно куда-то левее. «Но куда?» Веер из троп разрезал лесной массив многоконечной рукой, словно десять извилистых пальцев вцеплялись в землю, разминая ее. Все стали осматриваться, чтобы найти хоть какую-то зацепку. Рори аккуратно положил Лесли на сероватую траву и сел рядом, не желая участвовать в молчаливом мозговом штурме.

Герлскаут была самой внимательной из всех. Она обнаружила, что возле дороги стоит неприметное, но, как выяснится, странное дерево. Оно было шире остальных, ветвистей, листья на нем были зелеными и живыми. «Но его не было, когда мы только подходили к этому месту!» – изумилась девушка. – «Как остальные не заметили его и не посчитали знаком?» Она прошлась рукой по плечам и спинам остальных, указав на дерево. Анна посмотрела на него, потом на Гвинет, и пожала плечами, Ян помотал головой. Дерево имело небольшое отверстие на стволе, из которого шла прохлада. Терли заворожило это, она подобралась поближе, нагнулась к этом странному дуплу и заглянула внутрь. То, что она увидела, приковало девушку к этому месту на какое-то время.

Внутри лежал камень величиной с ладонь, источавший такую притягательную силу, что его хотелось и не хотелось взять в руку. Он переливался всеми цветами радуги, давал блики и зайчики, словно диско-шар; зайчики то замедлялись до монотонного верчения, то ускорялись, словно кружился космический корабль и окнами своими прослеживал ночные просторы Земли. Это был какой-то ангельский камень… Но эта сила пугала нашедшую, девушка будто бы боролась с искушением подобрать артефакт. «Какой же он красивый… Я бы стала самой могущественной здесь, вела бы всех снова! Лидерство – вот что течет в моих жилах вместо крови. Этот камень дает преимущество или суперсилу? Его нужно взять! Нужно…» Она протянула руку…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Гвинет опомнилась, только смачно приземлившись на пятую точку, оттолкнутая остальными. Началась потасовка. Все словно обезумели: камень тянул к себе, будто фантастический магнит, доминанты чуть не передрались из-за него. Особенно зверствовали Люция и Айна: самые спокойные и миролюбивые члены коллектива неожиданно стали фуриями, расцарапавшими друг другу лица за артефакт. Айна чуть не разбила своей подруге очки, а Люция чуть не вырвала Кравитц клок прекрасных светлых волос. В конце концов девушки, тесня и давя друг друга, засунули в дупло руки – и достали находку.

Как только это случилось, все успокоились и сгрудились вокруг девушек. Камень холодил руки, держащие его. Он становился все более ледяным, но девушки не разжимали пальцев. Холод словно просачивался в кровь и становился ее заменителем, белое растекалось по сосудикам, кружило вокруг сухожилий, перестраивало кости. Это ощущение было сладкой пыткой, по всему телу Айны и Люции распространялись какие-то волны, волосы их развевались от невесть откуда взявшегося ветра, который кружил доминантов, суля какую-то новую стезю. Словно что-то искусственное вселялось в девушек, словно искусственно выращенные духи формировали из них неописуемое нечто. Девушки взглянули друг на друга – их глаза стали белыми и светились в такт метаморфозам свечения камня. Остальные расступились и ждали.

Айна и Люция встали друг напротив друга, не выпуская артефакт. Зрачки девушек проступили сквозь белое свечение, от них начали расходиться тонкие круги, словно зрачок был камушком, брошенным в воду. В зрачках кружились цветные брызги. Внезапно что-то очень сильное толкнулось в их лбы, заставив упасть на колени, и из точки между бровей каждой девушки стал выбиваться лучик. Сначала тонкий и тусклый, затем он превращался в что-то, напоминающее собой растение с миллионами ответвлений, похожих на сложные нитевидные схемы. Их потоки переплетались, врастали друг в друга, и наконец поднялись выше деревьев. Белый шар висел над доминантами, словно Сириус, он родился будто бы через инкубаторы в виде девушек. Они поднялись вверх и висели в воздухе. Остальные смотрели на все это действо, раскрыв рты.

Робин ужасно испугался за Фурман и Кравитц, пытался допрыгнуть до них, достать до ноги одной из девушек, но не мог. Рты их были открыты в безмолвном крике, волосы и одежда поднимались и трепыхались от сильного ветра. Это соединение трепетной жизни и белой, искрящейся смерти, которая поглощает все, принимает облик чего-то неисчерпаемо прекрасного, но отравляет своим светом и своими метаморфозами, словно ядом, все неидеальное и сложное. Белый цвет прост, белый цвет пуст, белый цвет необъятен. Сияние олицетворяет сложную систему, без которой не выстроить ничего живого, оно дает жизнь, не являясь при этом чем-то, доступным пониманию. Тайна, бессознательное, ужасная стихия синтеза всего и вся, где смешение деталей образует коллапс, один лишь вид которого пугает до смерти.

Испытуемые в панике хватались за деревья, ветви, камни и траву, резали себе пальцы о листья окрестных кустарников, пытались спрятаться. Лесли один лежал убитым зверьком, но дышал. Анабиоз, в который его погрузил STEM, не завершился даже после появления шара. Деревья шумели, ветви ломались и разлетались в вихрях потоков, идущих от этого ужасающего феномена.

Айна видела перед собой светловолосую девочку, которая ничем не отличалась от нее, кроме возраста, фактически была ее маленькой копией. Девочке было лет десять-одиннадцать, она лежала в постели, над кроватью висела икона. «Это я?» Бледная ручка шевелилась под одеялом, обкусанные пальцы скользили по клитору и малым половым губам, волны наслаждения распространялись от паха к животу и бедрам. Айна видела, как рот ребенка беззвучно открывался, белые зубы иногда прикусывали нижнюю губу, а сердце билось, словно у птички. Она была близка к разрядке, пальчики скользили все быстрее… И внезапно в комнату ее вламывается кто-то взрослый, мужского пола, беспощадный, словно палач. Это был ее наставник, раввин. «Это же…» Он что-то кричит, девочка рыдает, закутывая себя в одеяло, он отвешивает ей пощечину… «НЕТ! НЕ НАДО!»

Люция видела себя в шестнадцать, и девочку того же возраста, которую она однажды привела в дом. Отец тогда еще не ушел из семьи, и вместе с матерью кричит что есть сил на двух девушек, которые стоят, держась за руки, с поникшими головами. Отец хватает гостью за плечо и вышвыривает из дома вон, а потом бьет свою дочь шнуром от утюга. «Нет, я не хочу этого видеть! Уберите, УБЕРИТЕ ЭТО!»

Видимое смешивается в безумный многоцветный водоворот, девушки тонут в нем, пока остальные доминанты молча наблюдают за ними. Бессилие охватывает Айну и Люцию, и они хватают друг друга за руки, их душа желает более всего на свете прекратить магический ритуал. Шар начинает тускнеть, угасать, и девушки опускаются на землю. Стадия Замершего Формирования миновала, действо высосало все силы: они создали артефакт, наделили его силой, о которой не подозревали и сами. И настала стадия Отдыха.

Доминанты подбежали к Фурман и Кравитц, попытались разбудить их. Девушки медленно, но верно приходили в себя. Люция с видимой паникой рассматривала свои руки, которые еще недавно холодило мистическое свечение.

– Ты меня слышишь?

– Слышу!

Люция и Айна выдохнули и обнялись. Затем помахали руками остальным, попытались что-то сказать – окружающие оказались глухи.

– Люц, то есть получается, что слышим друг друга только мы? – с тревогой спросила Айна.

– Получается, что так, – ответила Люция.

Айна попыталась жестами пояснить остальным открывшееся обстоятельство. Ян покивал, Робин указал кровавым пальцем на дорогу, возле которой росло то дерево с дуплом, но Люция замахала на него руками и указала на соседнюю. Она чувствовала, что камень дал ей силу. Но Айна схватила ее за руку. И тут же Люция увидела полумрачный, будто смазанный коридор, искажающий реальность, но ведущий к дороге, которая была чуть правее. Они могут общаться телепатически? Или вроде того?

– Это что, телепатия? – спросила Фурман.

– Это камень, – ответила Кравитц. – Это все он. Мы нашли его, дотронулись до него вместе. Он наделил нас силой. У нас есть сверхспособности!

– О, круто, – отозвалась изумрудноволосая. – Давай вместе нести Лесли! Я чувствую в себе нереальную силу! Будто горы свернуть могу!

Девушки попытались пояснить остальным, что хотят взять Лесли. Они вдвоем подхватили Уизерса под мышки и потащили, зазывая всех. Робин с недовольным выражением лица поплелся за девушками: он не хотел отдавать им пальму первенства (что уж говорить о Гвинет). Он все еще стремился возглавить поход, но раз произошло такое… Придется уступить лидерство. Гвинет тоже пришлось смириться. Она дала Робину руку, переборов раздражение и улыбнувшись, но парень не отозвался. «Ой, ну и ладно, больно надо!» – подумала герлскаут. – «Спрятал бы свою вредность подальше: мы вообще-то выживать собираемся!» Вот так и шагнули они, дуясь друг на друга, на новую дорогу.

– Слушай, почему мы вдруг оглохли? Дождь? – подала голос блондинка.

– Не знаю, здесь все очень запутанно, – пожала плечами изумрудноволосая. – Здесь может произойти буквально все, что угодно. Мне уже становится трудно понять все, что происходит с нами. Раньше было весело и просто, мы будто оказались в Зазеркалье или Стране чудес… Я всегда так жила. Я никогда не любила реальность, она приносила мне много боли. Здесь же все устроено так, что буквально нельзя предсказать кем мы окажемся в следующую секунду. Я боюсь потерять себя, Айна.

– А ты… видела что-то из своей жизни, когда мы были в воздухе?

– Видела… Не хочу говорить.

– Эх, и я видела, – вздохнула Кравитц. – Тебе не кажется, что мы встретились с подсознательными переживаниями? Этот свет был как бы подсознанием, откуда все это и вылезало? А вдруг вообще весь этот мир основан на этом свете?

– Почему ты так думаешь? – удивилась Фурман. – Мне было просто страшно. Я была словно сама не своя. У меня были психозы (конечно, не такие, как у тебя), но я по сути среди вас самая здоровая. У меня нет шизофрении, у меня другое расстройство, оно выглядит как шизофрения, но идущая несколько месяцев, а затем приходит ремиссия, фактически я выздоравливаю. А ты и другие шизофреники выздороветь не можете. Вроде бы у меня неплохая ситуация… Но сейчас мне стало по-настоящему жутко, что в этих мирах я оставлю частичку своей души, и душа распадется на фрагменты. Этот камень словно забрал ее. Частицу моей души.

– Ты ощущаешь, что перестала быть целостной? Думаешь, что если мы выберемся, ты заболеешь снова?

– Я ощутила, что изменилась. Навсегда, – с тревогой и слезами в голосе проговорила Люция. – А ты? Ты не чувствуешь это?

– Чувствую, – ответила ей Айна. – Я чувствую, что реально больше не человек. Что мне делать в мире, если я выберусь из этой машины? Я все равно не увижу стольких чудес в нем, зачем он мне? Я хочу остаться здесь.

– ЧТО?! – Глаза Люции распахнулись в ужасе. – Ты хочешь навсегда остаться рабыней Викториано?!

– Я чувствую, что принадлежу этому миру. И только ему. И мы все. Мы его создали, это наш рай. Помнишь берейшит?

– Ты… Ты в своем уме? – Щеки Люции пылали от гнева. – А ничего, что наши тела там, в реальном мире? А мозг не живет без тела!

– Живет, – заладила Кравитц. – Знаешь, что означает моя фамилия? Портной. А портной шьет ткани, сшивает их. Здесь мы делаем то, что нам предназначалось: создаем, сшиваем. Ну, я о себе говорю. Может, сама судьба привела нас в «Мобиус»?

– Да что за… Даже не думай, Айна! Мы выберемся! – решительно воскликнула Люция. – Или говори о себе. Я здесь оставаться не собираюсь. Здесь слишком страшно, я хочу домой, к родным. Даже тетку обниму, когда увижу.

– Погоди, разве тебя не погрузило это все в эйфорию? Тебе не понравился шар? Это же было так… В реальности такого нет.

Люция вспомнила эти ощущения, словно под кожу забирались роботизированные пальцы-иглы, разрушали кости и сращивали их заново в прохладной и безмятежной волне метаморфозы. Прохладная тревога обуяла ее, но ощущение было приятным, словно соединение тревоги ожидания будущего, которое явно и предсказуемо будет светлым, но что именно сбудется – неизвестно. Словно могущественный, но не злонамеренно существующий ветер поднял девушек в воздух, закружил, открыв в них неизведанные силы. И ветер вырывался из глаз их, мастерски контролируя собственную силу для того, чтобы не наделить слишком масштабной властью, не поделиться алмазом заветным, что лежит меж его бровей в самом тайном ларце сознания. То, что было в нем, то, чем он поделиться хотел, накрыть собою нечто слабее, сделать это нечто сильнее, раскрыть его внутренний потенциал.

– Мне это понравилось, но я и хочу, и не хочу повторить это. Эта неопределенность убивает меня. Словно мы попали в черную дыру, только…

– Только белую, – закончила за Люцию Айна. – Меня не просто пугает этот свет. Мне кажется, он может и рождать, и убивать. Его могущество бесспорно. Откуда он появился?

– Не знаю… Ой! – Фурман споткнулась о корягу едва не свалившись, и это сбило весь философский настрой; все еще спящий Лесли чуть не упал вместе с ними.

Ян и Аманда шли под руку. Аманду грело мужество поляка; его поступок вселял в девушку доверие и, несмотря на то, что они поругались возле камней, больше не хотелось спорить и ссориться. «Он спас меня. Именно меня, а не Лесли! Может, он что-то чувствует ко мне? Хотя, ему же больше сорока… Малолеткой называл… Не светит мне, наверное. А с Анной пока общаться вообще нет желания, она повела себя как маленький противный ребенок. Если только ей не было больно… У нее были несерьезные ожоги, я пострадала гораздо сильнее. Но я даже не плачу! С другой стороны, у всех разный болевой порог, разная чувствительность к стрессу, может, она просто сильно понервничала и не успела прийти в себя? Не хочу думать о том, что я на самом деле безразлична Анне, и она просто играет. Мне неприятно, что она даже не попыталась спросить меня, насколько я пострадала. Хотя бы могла обнять…»

Ян думал о том, что же на самом деле между девушками. «Смотрятся как лесбиянки, но я не вижу искренних чувств со стороны Анны. Я взрослый человек, я вижу, что всегда спокойная (кроме тех случаев, когда видит Кейт) Аманда злится, что она обижена, а Анна слишком импульсивна и не подходит ей по темпераменту. Может быть и сама Аманда это поймет. Они что-то, помнится, шуршали на кровати, когда Анну перевели к нам, но что именно они делали – я не слышал отчетливо. Нельзя утверждать, что у них был интим. Но и отрицать тоже. Я спал, но в полусне услышал, как кто-то из них стонал… Или мне показалось. Да, много неопределенности, Ян, много. Мама говорила, что лучше ровесницы ничего не может быть, но я знаю, что это не так. Мама говорила и то, что существует Святой Миколай*».

Ветер крепчал. Доминанты начинали замерзать. Может, впереди снега? Белые горы, как рассказывал Лесли? Аманда в своем легком платье продрогла, ее ноги подкашивались от усталости. Ян поддерживал ее под руку несмотря на то, что тоже устал, а потом, когда девушка упала на колени от утомления, поднял ее на руки и понес. Пауль и Брендан, казалось бы, не были обеспокоены отсутствием возможности говорить и общались жестами. Робин плелся в самом конце, печальный и апатичный.

– Холодно… – У Айны стучали зубы. – Ужасный ветер… Надо передохнуть, но негде… От ветра не скроешься!

– Я не могу идти… Посмотри на Аманду: Ян ее уже несет! Надо сделать привал, – ответила ей Люция.

Девушки знаками показали всем, что нужно отдохнуть. Ян плюхнулся на землю между двух камней и пристроил Аманду у себя на коленях, обняв ее. Девушка почувствовала тепло чужого тела и расслабилась. Ветер носил пушистые кудрявые волосы, поляк поправлял их.

Анна смотрела на эту картинку с гримасой отвращения. «Она изменяет! Зачем тогда играла со мной? Что это за показательное выступление? Или… ей плохо?..» Зайлер подбежала к Яну и Аманде, чтобы забрать девушку себе, но Ян покачал головой. «Ах ты!..» Анна сделала еще один шаг, но поляк обнял девушку еще крепче. «Ах вот как! Ну и ладно! Его выбрала?! Так я и знала, нельзя водиться с “бишками…”» Зайлер отвернулась и подсела было к свернувшимся калачиком Люции и Айне, положившим Лесли между своими телами, но те посмотрели на нее грустными, отвергающими глазами. Тогда Анна подсела к Гвинет, вопросительно и с надеждой глянула в лицо герлскаут, та пожала плечами и обняла ее, чтобы согреть. «Мои бриджи короче ее джинсов, но нам обеим очень холодно». Пауль и Брендан уселись рядом и прижались друг к другу спинами, Робин присоединился к Гвинет и Анне и сел боком к Терли, положив голову на плечо, та обняла и его.

Ветер гудел в ушах, холодил кости. Подопытные ждали снега, но он не шел. Они не могли идти дальше, но и прозябание на земле пугало их. Аманда совсем забыла, как болела ее голова, как резало руки от кислотного дождя, как мучительно разъедало лицо. Они были будто в трансе, не замечая, как им больно, а потом кричали и плакали… Все. Кроме Лесли. «Почему машина выбрала Лесли? Как он связан с Викториано? Да, Викториано его лечил, но этого мало. Он хотел, помнится, сделать кого-то ядром механизма. Неужели он выбрал Лесли? Более того, даже если и так – почему машина осознала это…

сама

? Она… разумна? Что это за бредовая научная фантастика? Кто… кто

он

? Человек ли сам Викториано? Неужели его могущество выходит за пределы человеческих возможностей? Если так – то как ему этого удалось достичь? Думай, Аманда! Ему в “Мобиусе” вживили что-то в мозг? Вполне возможно, ведь их технологии невероятны. Усилили его способности? Но люди не способны создавать что-то, что выходит за рамки разумного… Человек не может телепатически общаться с машиной. Эти люди, что пытали нас, может, они знают секрет его силы? Может, знает второй доктор? А, плевать! Нужно выбраться отсюда! Еще недавно я хотела в лес, а теперь… Здесь просто ужасно! Ян! Ян, пожалуйста! Ох, мы же глухие и немые… Может, сердцем услышишь меня? Ян!!»

«Аманда?»

Девушка услышала голос поляка в своей голове.

«Боже, я слышу твой голос!»

«И я – твой».

«А ты слышал, о чем я думала только что?»

«Нет, а о чем?»

«Я не понимаю, почему машина выбрала Лесли в качестве медиума. Викториано хотел сделать его ядром, как я думаю, но он не мог передать это машине! Она будто выбрала его сама!»

«Он мог запрограммировать ее заранее».

«Но Лесли не уводили одного!»

«И что? Мы не знаем, что там делают поганые ученые, а значит бессмысленны все выводы. Ты боишься за него?»

«Я не хочу, чтобы с ним что-то сделали! Я рассмотрела машину: там есть небольшое место, куда может уместиться лишь… человеческий мозг. Без тела, Ян! Они убьют Лесли и вытащат его мозг из головы!»

«Думаешь, это место для ядра?»

«Именно! Нужно бежать! Нужно спасать Лесли!»

Аманда почти высвободилась из объятий Яна, но тот вцепился ей в руку.

«Куда бежать? Нам нужно просто ждать помощи, мы ничего не сделаем. А здесь мы вообще ничем не управляем, так что все твои душевные бунты бессмысленны».

«Нет!»

Девушка вырвалась и стала тормошить всех остальных, но те будто заледенели в своем молчании. Она даже дала пощечину Анне (давно хотела это сделать), но та не отреагировала. Девушка не знала, как передать жестами способность общаться телепатически, которая возникла между ней и поляком, и от этого отчаяние только усиливалось.

«Успокойся. Я что-то чувствую. Этот холод словно предчувствие чего-то важного. Скоро случится важное событие. STEM готовит нас к нему».

«Хорошо, Ян. Но нам нужно идти вперед, чтобы это событие состоялось».

«Давай подождем, все равно ты не можешь никого разбудить».

Лесли находился в состоянии транса, которое делало его неуязвимым. Он словно зигота, в которой зарождалась странная жизнь, пребывал в анабиозе. Все процессы в его теле остановились, а сознание стало точкой. Белой, светящейся точкой-эхом. «О» – говорила точка, и этот звук выражал ее форму. Он видел вдалеке что-то высокое, ярчайшее. Это было похоже на механизм Викториано. Его неодолимо влекло к маленькой ячейке величиною с человеческий мозг. Опять круг, она круглая, состоит из стекла. Она хранит. Циклы. Все живет в циклах, пока не разбудить Левиафана**, который начнет новый порядок. Цикл – это не смена времен года, это вечное возвращение света к самому себе. Свет хранит, а хранение – единственное состояние, олицетворяющее собой гармонию. Создание – это всегда боль, мрак и смрад страха. Вечное всегда идет по кругу, всегда Уроборос***, всегда закручено само на себе, всегда самосознание. Они нашли камень, он словно яблоко на Древе Познания изгонит из Рая его и того, кто прикоснется вместе с Лесли. Они вдвоем ПОЗНАЮТ. Они никогда не будут прежними, все изменится бесповоротно. Все разрушится, Хранение прекратится. И нельзя касаться Артефакта самому, без второго. Это он, тот, кто преследовал альбиноса во снах, тот темный мужчина, который принимал облик опекуна, злодея, любовника. Бессменный, бессмертный, бессистемный и сама система во плоти. Но кто он? Он должен убить Лесли. Лесли ждет смерть. Он переродится в этом круглом стекле. Он срастется со стеклом, и будет сиять ядерным морозом. Механизм готовит Лесли, Уизерс станет главной его деталью. Нужно становиться светом, свет очень яркий.

Лесли летел к источнику, источник блистал в белом мраке. Белое всегда страшит, оно ослепляет. Черное может дать знание, можно ориентироваться в нем наощупь, а белое отбирает все твои чувства, поглощая их. Сириус вдалеке источал миазмы смерти. Но странно: почему Лесли еще не ослеп? Машина готовит его. Словно пришелец вынашивает в нем своего ребенка****. Лесли опутывали провода, они бережно скользили хладными змиями по пергаментно-белой коже, их осторожность пугала только страшным финалом, ведь пришелец бережет того, кто вынашивает плод.

Пока

бережет.

Источник тянул альбиноса к себе неодолимыми проводами, которые уже начали срастаться с телом. Провода пульсировали, словно пучки нейронов, гоняя внутри электричество. Оно доставало до внутренних органов юноши, и каждое касание импульса доставляло ему экстатические ощущения, схожие с оргазмом, которого тот ни разу не испытывал. Спазмы органов учащали дыхание Лесли, он трепетал, словно бабочка в морилке, постоянно перебирая пальцами в воздухе и отчаянно хватая воздух ртом. Это удовольствие граничило с болью, ведь электроимпульсы били с той бережностью, что свойственна электроимпульсам, а не другому человеку. Машина была его матерью, а он – ростком внутри яйца, которое должен будет разрушить. Она нянчила Уизерса так, как это делают искусственные существа – решительно, спокойно, расчетливо. Каждый узел глии насыщался каким-то тревожным ожиданием, Лесли чувствовал запах озона. Источник был далеко, но он летел к нему.

Поначалу не хотелось сопротивляться: там свет, свет успокаивает, машина заботится о нем. Но смерть… Юноша не хотел умирать. Нет… Только не смерть! Слезы брызнули из глаз. Лесли пытался вырвать один из проводов, который стал таким же белым, как его кожа, дергал и рвал что есть сил – и вырвал часть своего тела, что, разумеется, принесло ему ужасную боль и беспричинный страх. Машина замедлила полет и стала «лечить»: рана зарубцовывалась во мгновения. Перед лицом альбиноса появилась человеческая рука, напоминающая женскую, потянулась к его голове и стала поглаживать по волосам, а вторая рука – утирать слезы. Видно было, что рука не настоящая, хотя машина и пыталась внушить, что это не так. Она изо всех сил старалась быть человеком. Или в ней мешалось человеческое и сияющее. STEM пытался его

утешить.

«Я не хочу. Отпусти меня».

«∰»

«Я не понимаю тебя».

⋨Т ∘е ∘б ∘е ∘б ∘у ∘д ∘е ∘т ∘х ∘о ∘р ∘о ∘ш ∘о⋩

«Расскажи мне, кто он, пожалуйста».

⋨Т ∘ы ∘е∘г ∘о ∘з ∘н ∘а ∘е ∘ш ∘ь ∘р ∘о ∘ш ∘о⋩

«Он убьет меня?»

⋨Н ∘е ∘т∘с ∘п ∘а ∘с ∘а ∘е ∘ш ∘ь ∘р ∘о ∘ш ∘о⋩

«Спасет?»

⋨С ∘п ∘а∘с ∘а ∘е ∘ш ∘ь ∘е ∘г∘о ∘т ∘ы ∘ш ∘о⋩

«Я тоже его спасаю?»

⋨В ∘ы ∘е∘д ∘и ∘н ∘ы ∘и ∘х ∘х ∘о ∘р ∘о ∘ш ∘о⋩

«А остальные?»

⋨У ∘м ∘и∘р ∘а ∘ю ∘т ∘х ∘х ∘х ∘о ∘р ∘о ∘ш ∘о⋩

«Нет! Я не хочу!

НЕТ!!!

»

Лесли снова стал вырывать провода.

Доминанты в это время находились в полусне и не заметили, как Лесли задрожал, стал подниматься в воздух, и от тела его начало исходить тепло. Он пытался согреть своих собратьев по несчастью. Глаза и рот альбиноса раскрылись и светились белыми вспышками. Камень был в руках Люции. Первыми очнулись именно она и Айна.

– Люция! Смотри, все словно снова спят!

– Я вижу, но стало теплее… Откуда идет тепло? – Айна пыталась протереть уставшие глаза.

– Мне кажется, что от Лесли, – ответила ей подруга.

Уизерс висел в воздухе и распространял жаркие волны, сам трясясь в лихорадке. Подопытные, которым «посчастливилось» стать «элитным» мясом для экспериментов Рубена, начали просыпаться. Ян и Аманда молча глядели на Лесли, держась за руки. Остальные начали вставать, и каждый с ужасом непонимания старался уцепиться за соседа. Анна выплевывала трехэтажные ругательства, понимая, что ее никто не слышит. И когда все поднялись, Уизерс опустился на землю, дернулся пару раз и затих, вернувшись в свой анабиоз.

Айна и Люция взвалили Лесли на себя и поманили остальных, те нехотя отправились за ними. Дорога стала легче, из-за облаков вышло шесть оранжевых солнц, ветер стал теплым. Где-то впереди собралось несколько сизых тучек, гремел слабый гром, розоватое небо разрезали ветвистые молнии. Пахло озоном. Через несколько километров лес стал редеть, вдали появлялись холмы и заброшенные строения-многоугольники с круглыми окнами, врезанные в эти возвышенности. «Словно хоббитские норы», – думала Аманда, все еще идя под руку с поляком. – «Кто-то из наших насмотрелся “Властелина колец”».

На деревьях сидели птицы, состоящие из многоугольников, а под ногами шныряли маленькие существа, похожие на ящериц, но с раздвоенными хвостами и длинными шеями. Вокруг домиков стояли белые скамьи. Анна нагнулась, когда все присели на скамейки отдохнуть, и подняла одну из ящерок, та посмотрела на нее лучистыми умными глазами, и из ее рта вылетели буквы, состоящие из дыма, и это было слово «Культура». Существо ластилось к девушке, спинка его была влажной и прохладной. Собиралась большая, но добрая гроза.

– Мне кажется, все стало лучше благодаря Лесли. Я не знаю, что с ним происходило, пока он спал, но погода и дорога стали отличными, – сказала Айна.

– Мне кажется, он что-то видел. И он опять потратил последние силы, – ответила ей Люция. – Он действительно влияет на механизм и на все, что тут происходит, больше нас. Он избранный, или что-то вроде того.

– И я боюсь за него… С ним может произойти неприятность, я чувствую, – обеспокоенно сказала Кравитц. – Зря что ли его машина погрузила в сон?

– Ты стала понимать логику машины? Я тоже. Это после шара случилось. И после камня. Они – ключевые звенья в этой цепи. – Люция сняла очки и стала протирать глаза, слезящиеся от яркого света.

– Мы нашли камень не случайно. Может, он поможет спасти Лесли? Спасти нас всех? А вдруг это магический предмет?

– Не исключено. – Люция надела очки. – И правда, стало теплее. Есть надежда, что Лесли подружится с машиной, или что они уже друзья. И он не даст нас в обиду. Хотя вообще-то мы сами его постоянно защищаем… Надеюсь, однажды он отплатит нам тем же.

Раздались отдаленные раскаты грома.

– Не дай бог дождь снова окажется кислотным! – Айна заерзала на скамейке. – Надо в укрытие.

Девушки поманили остальных в домики, тыча пальцами в предгрозовое небо. Доминанты поднялись со скамеек и отправились на разведку с ними. Прямо рядом был большой дом с покатой крышей и неправильной формы стенами. Айна и Люция осторожно отворили круглую дверь и ступили на порог. Раздался тихий скрип половиц, будто бы что-то или кого-то спугнувший: внутри домика были слышны шорохи. Девушки смело шагнули внутрь – и увидели шторы с оборками, лошадку-качалку, «матрешку» из грибов, стоящую на полке, керамических лягушек, колокольчики и травы, свисающие с потолка, китайские фонарики и большую уютную кровать, словно сделанную гномами для Белоснежки. Люция первая упала на нее – и перина показалась ей особо мягкой. Пружины немного скрипели, но в целом было ничего. Айна присела рядом, остальные пока с опаской оглядывали убежище. За окнами грянул новый раскат грома, и Робин, идущий в конце, затворил деревянную дверь. «Нора» – тут же окрестили домик Фурман и Кравитц. Все понемногу расселись на креслица, стоящие по углам, и дергали за шнурки колокольчиков. Колокольчики звенели весело. «Ну, осталось только Снусмумрика и Муми-Троллей ждать», – подумала про себя Аманда, читавшая книги Туве Янссон в детстве. Всем сделалось спокойно.

Внезапно под кроватью кто-то зашевелился. Айна вздрогнула, ткнула Люцию в бок и показала палец вниз. Остальные тоже насторожились. Шуршание стало громче. Бывшая библиотекарь опустила голову вниз – и внезапно из-под кровати прямо ей в лицо выскочили гномы в шапках с колокольчиками и стали беспорядочно носиться по полу, словно сошедшие с ума заводные игрушки. Анна поджала под себя ноги и взвизгнула, когда один из гномов подобрался к ее креслу. Гномы были величиной с хомяков, но в очень детализированных цветных костюмах. «Бззг, бззг», – произносили они. «Хрумг, ойц», – воскликнул один из гномов, когда другой отдавил ему ногу. Гвинет прыснула от смеха, Ян обнял Аманду и передал ей свой смех телепатически. Существа были настолько забавны, что показалось, что они не представляют угрозы. Но все равно нужно быть начеку: а вдруг у них клыки вырастут? Люция вспомнила клыкастых гномов, которые были у нее на испытании, и ее передернуло от отвращения.

– И что прикажете с ними делать? – обратилась Айна к ней.

– Лучше не трогать, – пробормотала изумрудноволосая. – Мало ли что.

Гномики стали успокаиваться и приходить в себя. «Айна, Айна, ойц», – ворчали они. Кравитц подумала, что зря напугала существ и сказала громко, на всю комнату «извините». Гномики разом обернулись на нее, а потом побежали дальше.

– Видимо, не обижаются, – хихикнула девушка.

Анна сидела неподвижно, поджав под себя ноги. Ей очень не нравились эти существа, она чуяла подвох. А если они зашли в

их

дом без спроса? Они же спрятались после того, как доминанты нарушили их покой. Значит, гномы никого не ждали. Существа между тем доставали из маленьких сундучков маленькие молоточки, бренчали какими-то кастрюлями, шнуровали свои ботинки, насвистывая себе под нос. Потом штук десять собралось посреди комнаты, они стали водить в воздухе маленькими ручками – и создали маленькую копию того дома, где были в данный момент и они, и доминанты. Гномы забрались в «домик дома», и стали там копошиться, изредка переговариваясь на незнакомом языке. «Видимо, гномий», – пронеслось в голове у Левандовского, а Аманда телепатически получила мысль и согласилась с ней.

Через полчаса гномы вылезли из домика и кучкой подошли к кровати, торжественно держа в руках какой-то предмет. Люция и Айна нагнулись к ним, чтобы его рассмотреть – и им оказался старый, кнопочный телефон. Изумленные девушки приняли дар и подозвали остальных. Испытуемые собрались возле кровати и начали рассматривать подарок. Это был кусок плотного «металла» (что-то подсказывало всем, что это не земной материал), действительно напоминающий телефон, но на кнопках вместо привычных цифр были неведомые знаки, похожие на скрещенные в разных позициях гвозди. Аманда взяла «телефон» в руки и попыталась ткнуть в кнопку – но кнопка не продавливалась. «Странно…» Гвинет отобрала подарок и попробовала скользить пальцами по экрану – ничего не сработало. Робин хотел было разобрать телефон на части, открыв миру его внутренности – но тоже не получилось: кусок металла был монолитным, без швов.

Гномы что-то забубнили, Ян призвал всех жестами послушать бубнеж. «Глоиг граглаг гарма нра врахраг гларг играг гра», – сказал один из гномов. И внезапно все услышали голос Лесли, который лежал в дальнем кресле, и он сонно протянул: «Предмет поможет вам общаться со мной, говорите туда то, что нужно». Аманда сорвалась с места и подбежала было к альбиносу, чтобы понять, проснулся ли он – но с горечью обнаружила, что он все еще лежит без признаков жизни. Она обернулась к остальным. Ян взял в руки телефон и сказал в него: «Лесли, с тобой все хорошо?» Но поляк ничего не услышал в ответ. Гном фыркнул: «Врахраг та ргар!» и потребовал телефон назад. Поляк отдал ему предмет. Лесли все так же сонно произнес: «Общаться нужно не так». Существа стали водить ручками по телефону – и он стал светиться зеленоватым светом.

И тут до Левандовского дошло: не нужно прикасаться к кнопкам, нужно по воздуху! Но вряд ли он смог бы повторить пассы гномов. «Врахраг гларг хдараграг дралал мра», – цедил гном, явно не приветствуя человеческую глупость. Лесли протянул из угла: «Общайтесь, говоря и рисуя треугольники в воздухе, раз такие глупые».

Поляк принял телефон у нетерпеливого существа, и стал рисовать пальцем треугольники в воздухе. Экран засиял белым светом, и Ян решился произнести снова свой вопрос. Лесли протянул: «Мне страшно, но я не могу проснуться». «Что ты видишь? Что происходит?» – спросил снова поляк уже более обеспокоенным голосом, понимая, что остальные не слышат, что именно он спрашивает. «Я вижу разное, но объяснить будет сложно. Машина готовит меня к смерти. Она пытается меня успокаивать, но я знаю, что умру. Я отдам машине себя всего. Так нужно. Я буду жить в стекле, но вы совсем умрете. Я не знаю, что делать».

«Гномов слышат все? Меня слышит только Аманда… Как я им объясню?!»

«Успокойся, надо успокоиться», – ответила ему мысленно девушка. – «Что объяснишь?»

«Лесли страшно… Он видит какую-то хренотень, но проснуться не может. Ладно, надо идти дальше, наверное…»

«Ты говоришь с Лесли через этот телефон?» – до Аманды дошло, но она все равно спросила поляка, видев, как Уизерс открывает рот после вопросов Яна.

«Да. Сейчас спрошу у него, что нам делать».

Ян стал рисовать треугольники, телефон брезжил белым экраном и зеленым свечением от черного корпуса. «Что нам делать?» Лесли из угла ответил: «Оставайтесь здесь, гномы вас не обидят, как я думаю». «Это твои гномы?» – снова задал вопрос поляк. «Да, я когда-то смотрел старые мультфильмы про Смурфиков, отец говорил, что это Ку-Клукс-Клан, но я не знаю, что это такое. Сидите здесь, скоро гроза».

Айна и Люция в панике пытались понять, что происходит, что спрашивает Ян и что отвечает альбинос.

– Блин, что они говорят? Лесли наконец-то с нами общается, но мы не понимаем, что он говорит! – с отчаянием в голосе сказала Люция.

– Я вижу, что Ян понимает, – ответила ей Айна. – Может, он объяснит нам жестами?

Девушки попытались растормошить Яна и вырывать у него из рук артефакт, но тот просто положил его на кровать и вышел из транса. Мужчина схватил Аманду за руку и пожал ее, а потом развел всех по местам и прижал к креслам, как бы говоря «сидите и отдыхайте». На каждый обеспокоенный взгляд он мотал головой и прижимал к креслам. Все понемногу успокоились, временами таращась на угол, где лежал Лесли, безмолвный и далекий. «Мы же с ним пытаемся общаться! И не понимаем! Хорошо, что хотя бы Ян понимает… Надеюсь», – думала Терли.

Все сидели мирно, кроме Пауля и Брендана. Аутисты играли с гномами (чего главный гном не одобрял, но все же не вмешивался), громко смеясь. За окнами лил дождь, изредка погромыхивало, небо светилось розовым.

*Польский Дед мороз.

**Ветхозаветное существо, живущее на дне моря, прообраз Ктулху.

***Средневековый символ – змей, кусающий себя за хвост.

****Отсылка к вселенной «Чужого».

XXVII. Невысказанное

A walk to nowhere

Would be more pain to endure,

Can't damp the blue,

It slowly turns into red.

I have no more sides to show,

My darkest secret is what I was.

It's guaranteed that you'll lose the game,

If you're playing with open cards.

Maybe I went too far,

Maybe there is no way to start over, what we've left unspoken.

One day, you will realize,

That the hope, the hope never lies,

One day you'll hear the voice inside.

(Phrenia – Abyss)

Иду я в черную-черную пустоту.

Боли только больше, она на виду.

Голубая боль больше всего опасна,

Она медленно станет ярко-красной.

Все, что было во мне, я тебе показал

Мой секрет – кем я был, я язык развязал.

Если карты в игре открыл –

Значит точно не победил.

Я зашел так далеко, простите.

Может быть, не спасти наши нити,

Но однажды ты поймешь,

Что надежде нельзя сказать «лжешь».

И однажды голос внутри позовет,

И невысказанное всплывет.

Все расплывалось. Голова шла кругом. Рубен пытался привыкнуть к яркому больничному свету, но глаза открывались медленно, с трудом, как и едва теплящееся в нем сознание плавно раскрывало мир. Так, он лежит… в больничном крыле? Видимо, да. Но почему?

Мужчина стал чувствовать свои руки, затем плечи, голову, корпус, ноги. Он… связан? Обернули резиновыми ремнями весь корпус, привязали руки и ноги. «Черт!» Рубен пытается дергаться, достать пальцами до ремня, но рука зафиксирована параллельно корпусу в таком положении, когда пальцы можно лишь согнуть, а уж чтобы дотянуться до ремня – об этом и речи быть не могло. Он хорошо знал, как связывают психически больных людей, когда они ведут себя вызывающе и шумно, набрасываются на докторов и санитаров с кулаками, кусаются, рвут на себе волосы и все такое прочее. Но… он-то здесь причем? Он – врач! Почему он связан? «Какого хрена?!»

Изобретатель прекращает попытки дергаться, понимая, что освободиться все равно не получится. Ремни крепки, надежны. Мелькает совершенно бредовая мысль, что его почему-то отправили в «Маяк», но мужчина видит чужие стены, и мало-помалу понимает, что все еще в «Мобиусе».

И теперь, похоже, стал врагом для его сотрудников.

«Нечто, просто нечто! Какого хрена меня связали? Что я сделал? Я н-не… не помню… Помогите! Черт вас дери!»

Викториано пытается позвать на помощь, но в горле пересохло, а изо рта вылетают бессвязные хрипы. Слова вертятся на языке – но тело отказывается повиноваться сознанию, и звук не идет. Тогда мужчина сосредотачивается на состоянии своего разума. Он, вроде бы, в полном порядке, но замечает амнезию: ни одного события, которое могло бы повлечь подобные последствия, не приходит на ум.

Пойман. Он пойман, словно жирная муха – в мухоловку, словно дикий зверь – в капкан. Значит, напал на кого-то из коллег? Но с чего бы? «Да, Хименесу иногда стоило бы дать пинка, но не нападать же при всех! Я еще не выжил из ума! Я – интеллигентный человек, я – ученый, в конце концов! Я – любимчик директора, он пророчил мне великое будущее… Стоп. Администратор. Может, я на приеме повел себя не лучшим образом, как-то не так поглядел на Архонтов, в выражении моего лица была усмешка? Неужели за такое мелкое злодеяние могут

так

наказать? Что же, я был о “Мобиусе” лучшего мнения. Вязать своих же сотрудников, причем таких ценных! Уроды!» Рубен снова что есть силы задергал руками и ногами от душащего его гнева, но быстро устал и вынужден был успокоиться, сделал дыхательную гимнастику и закрыл глаза.

– Элис, он очнулся.

Мужчина повернул голову и увидел ширму, за ней услышал шаги и разговор. Две медсестры с масками на лицах подошли к его кровати.

– Как ваше настроение, мистер Викториано? – спросила одна из них.

Рубен попытался что-то сказать, но снова с ужасом осознал, что нем. Его губы задрожали от гнева.

– Вам вкололи отличный транквилизатор, который изобрели ученые «Мобиуса», и немота – небольшой побочный эффект – пройдет спустя сутки. Успокойтесь, вы придете в норму, – стала убеждать медсестра, положив красивую ручку с кольцом на пальце на ремень. Психиатр не мог разглядеть ее лица, ведь с него сняли очки. Они лежали справа на тумбочке, до которой нельзя было дотянуться.

– Н-н-н-х…

– Вас навестят ваши коллеги через пару часов, не волнуйтесь! Мистер Хонеккер и мистер Хименес очень переживают за вас, они придут и расскажут что-нибудь хорошее, а через две недели вам можно будет снова работать (если быстро пойдете на поправку – то через одну). Наше лекарство уникально: лечит психоз максимум за две недели, и его признаков не будет несколько лет! Да, еще вы два дня были без сознания, – сказала медсестра, заметив изумленное выражение лица Рубена. – Если вы голодны – моргните два раза.

Изобретатель почувствовал, что его желудок пуст, и моргнул.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Сегодня вас придется кормить через зонд, ведь у нашего лекарства есть еще один побочный эффект, связанный с первым: мышцы горла расслабляются, сегодня вы не сможете не только говорить, но и глотать. Элис, принеси смесь, а я пойду к себе и выпью кофе, – обратилась она к своей коллеге. – Отдыхайте, мистер Викториано, – бросила медсестра, когда уходила. Вторая направилась в соседнюю комнату.

«Что?

ЧЕГО?!

Чтобы меня кормили смесью, как немощного старика?!

Меня!

»

Мужчина снова задергался и захрипел, от собственного бессилия его охватывало отчаяние, сходное по силе с болью от потери сестры. Губы побелели от гнева и дрожали. Изобретатель никогда не ощущал себя таким слабым, а слабость он презирал так же, как глупость, или даже сильней. В голове пронеслись унижения Эрнесто, и запирание в подвале под издевки матери. И его в таком виде будет лицезреть Хименес?! Ну уж нет! Лучше быть измученным битвой, чем раздавленным и больным! Еще и перед

кем!

«То-то торжества будет на лице этой старой гниды! Будет жалеть, что не взял фотоаппарат! А что, если это именно он и засунул меня сюда?..»

Медсестра принесла зонд и емкость с жидкой пищей. Ох, лучше бы голодать день – нет ведь, заказал! Теперь придется есть, что дают.

Ученого чуть не вывернуло от введения зонда, но он мужественно терпел. Заполнение желудка жидкой пищей было ужасно противным ощущением, но ничего не сделать. После «завтрака» в голове была только одна мысль: Хименес. Это он засунул его в больничное крыло, а теперь… Хотя постойте-ка… Не он один. Он мог рассказать о той истории Уоллесу, а Уоллес подсыпал ему что-нибудь в… «Черт! Я же пил айяуаску! Я знаю о действии этого вещества, но чтобы вызывать непреднамеренный психоз у меня, нормального и здравомыслящего человека? Тогда, в храме… Господи, только не это... Это было при всех. Никто не смеялся, но они все явно заподозрили неладное. Может, Уоллес что-то добавил в чашу? Что-то еще, какое-то вещество с длительным действием, накопительным эффектом? И потом меня прямо в лаборатории вывернуло? Да, я все еще не помню, какого черта произошло два дня назад… Я был спокоен, следил за экспериментом… Темнота… У меня в голове темнота, я ничего не помню».

Время ползло удушающе медленно. Рубен постоянно смотрел на часы и думал о том, что же сейчас происходит в лаборатории. Кто следит за ходом эксперимента? Кто дает Хименесу пинка? «Только бы он не пришел!» Рубен понимал, что чем дольше смотришь на часы – тем медленнее идет время, но ничего не мог поделать: собственные мысли были б

о

льшим злом.

В дверь постучали. Медсестра проворно подбежала к ней и распахнула. Дверь была за ширмой, поэтому вошедшего можно было узнать только по голосу.

– Мисс, он точно принимает?

«Господи…»

– Я не думаю, что он будет против. У вас же совместный проект, как я понимаю?

– Правильно понимаете. Я войду?

– Да входите, конечно. Только он не сможет говорить с вами: побочное действие препарата. И нет, – перебила она какое-то намерение гостя, – никаких гостинцев: ему нельзя есть твердую пищу.

«Твою ж…»

Хименес с озабоченным выражением лица протиснулся между ширмой и сестринским столом. Он был в белом халате, который обычно носил в лаборатории, в руках – какой-то бумажный пакет. «Поесть принес?..» Марсело поставил пакет на тумбочку и присел на стул возле кровати изобретателя. Рядом с ним находилась капельница.

– Ну, здравствуй, Рубен.

Викториано покосился на него и постарался не дергаться, приняв самую царственную позу, на какую только был способен в своем положении. И решил не издавать звуков. Взгляд его будто говорил: «ну, и?»

– Как ты? Справляешься?

Викториано на пару мгновений расплылся в идиотской улыбке, а в следующее мгновение лицо его приняло привычное выражение «ну, и?»

– Да, вижу. Тебе трудно. – Испанец протер уставшие глаза и перевел взгляд с кровати на тумбочку, помолчал. – За работой смотрю я. Подопытных не выводили, они все еще погружены в STEM… Кстати, я уже не злюсь на тебя, но и не снимаю с тебя ответственность за все, что ты сделал. Мне так хочется говорить цитатами, это очень глупо… Если ты думал, что твоя нынешняя ситуация будет вызывать во мне радость или горечь – ты глубоко ошибся. Это просто случилось. Да, кстати, Администратор вызывал меня на беседу, спрашивал, что с тобой происходит. Я не знал, что ответить. Совершенно. Потом решил рассказать о той ситуации с айяуаской, подумал, что она на тебя так влияет. Он запретил тебе участвовать в некоторых ритуалах и был взбешен от того, что ты украл бутылку. Или не украл? Во всяком случае, я не знаю, как она у тебя оказалась. Ты ее увел, когда… Да это даже не важно. Мне интересно, зачем она тебе. Ты никогда не был склонен к такому поведению, и меня это беспокоит. Теодор вот отреагировал на ситуацию спокойно, будто все так и было задумано. У вас с ним есть от меня какие-то тайны? Ладно, ты все равно молчишь…

Когда Хименес вновь взглянул своему бывшему ученику в глаза, тот покосился на пакет.

– Сэндвичи. Кекс с изюмом. Порадовать тебя решил. А ты сделал ужасную, немыслимую гадость. Я не знаю, за что ты меня так наказываешь, я никогда не желал тебе зла. Я помогал тебе, я выслушивал тебя – а в ответ получил высокомерие и плевок в лицо. Ну как здесь не начать страдать стереотипами о нарциссах? Ты ведешь себя так, будто я – твой заклятый враг. Просто знай, что я в шоке. И я не понимаю, что делать. Я понимаю, что тебя надо оставить в покое, но мы – коллеги, ты все равно будешь вынужден терпеть меня. И я подольше твоего в «Мобиусе». Так что подумай о том, что отношения со мной лучше не портить. И не потому, что я представляю опасность, – оговорился Марсело, когда увидел, что Рубен внимательно сверлит его прищуренными глазами, – а потому, что ты не должен быть один. И тебе все равно однажды понадобится моя помощь.

Взгляд Рубена стал пустым.

– Я никогда не понимал, что выражают твои глаза. Они никогда не покажут того, что хочешь видеть. Дым, который ловишь руками. Отдыхай.

Испанец поднялся со стула и ушел. «Все же не сдержался. Ну, я этого ожидал. Как мне сдержаться? Но все же в самом начале я был достаточно жестким, надо бы похвалить себя за это», – думал он, когда брел по коридору медблока. – «Он никогда не изменится».

Рубен лежал и думал. «Что мне с ним делать? Завтра еще придет, наверное. Разговаривать с ним завтра я не хочу, сегодня у меня есть объективная причина молчать. Мне нужно знать все, что происходит в Ордене, но теперь он обиделся и не будет мне рассказывать. Хм… Может, подыграть ему? Это несложно, он поведется сразу. Ну, или почти сразу… Кстати, насчет бутылки… Какой еще бутылки?! Я пил айяуаску не на ритуале? А где, позвольте узнать? В лаборатории что ли? Я же не совсем идиот! Что он вообще нес? Теодор… отреагировал спокойно… Администратор зол на меня… Что же я сделал?»

Беспокойство снова начало нарастать, превращаясь в довольно сильную тревогу. «А если он меня убьет? Хотя меня сложно заменить… Администратор засунул меня сюда, видимо, чтобы лучше контролировать. Он не будет пилить сук, на котором сидит: мой проект теперь для него главный. Просто хочет

воспитать

меня. Но черт, что я сделал? Я не помню вообще ничего! Хименес сказал об ответственности. Может, я под действием наркотика что-то сделал ему? Ударил? Еще и при всех, наверное. При всех… О, господи».

Изобретатель закатил глаза. В горле свербело, но прокашляться не получалось. Руки ему все еще не освободили, они немилосердно затекли. Как и остальное тело. Через несколько минут подошла медсестра.

– Мистер Викториано, вам что-нибудь нужно?

Психиатр подергал руками.

– Н-н-н-х…

– Вас развязать?

Рубен качнул головой вправо-влево.

– Освободить руки?

Викториано кивнул.

– Вы спокойно себя вели с мистером Хименесом, поэтому, пожалуй, можно. Через полчаса капельница.

Девушка стала распутывать ремни. Викториано наконец согнул руки в локтях, как мечтал уже час. Кровь понемногу наполняла капилляры и венки под обожженной кожей, рука обретала осязаемость и силу. Наконец удалось почесать голову и брови. Мужчина хотел было дотянуться до пакета, но вспомнил, что сегодня особая диета. И лежать здесь еще неделю нужно. «Надеюсь, хоть сидеть разрешат: целыми днями валяться, словно труп...» И еще он был зол на Администратора. Он решил его

воспитать!

Посадил на цепь как бешеную собаку! Такой интеллигент, как Рубен, не мог совершить ничего такого, чтобы… А если устав нарушил? Выгнал соглядатаев? Да, он мог это сделать, ибо раздражали. И вот

так

за

такое?

Ну хорошо, допустим. А что, если Хименес рассказал об их свидании? Этот обидчивый идиот может, вполне. Но какой резон наказывать… хотя… личные отношения на работе… Здесь это, должно быть, запрещено.

Как и везде.

Рубен дотянулся до тумбочки, взял очки, надел – и сразу зажмурился. «Ох, а расфокус был приятнее…» Линзы были заляпаны, словно их стаскивали впопыхах, хватаясь прямо за стекла. А протереть нечем. Викториано снял очки и положил на место: все равно никакой пользы. И тут в дверь постучали снова.

– Мисс, добрый день. Могу войти?

– Конечно, мистер Хонеккер, пожалуйста.

Новый посетитель точно так же, как предыдущий, протиснулся за ширму – и его лицо слегка вытянулось от удивления. Конечно же, он не ожидал такого.

– Рубен, они охренели.

Австриец сел на стул. Викториано развел освободившимися руками.

– Сейчас тебе лучше?

Изобретатель указал пальцем на рот и покачал головой.

– Говорить не можешь?

Рубен кивнул.

– Это что за фигню они тебе вкололи? Даже от аминазина и галоперидола такого эффекта нет!

Хонеккер в душе был безразличен к тому, что случилось с его бывшим боссом, но подыграть должен был: он обещал Холли вызнать все об Ордене. Он хотел искать союзников в борьбе за свободу.

– Что я могу сделать?

Рубен показал пальцем на медсестру.

– У нее спросить?

Изобретатель кивнул.

Австриец подошел к девушке и стал выяснять, что происходит. Та все ему подробно объяснила и сказала, что пообщаться с Рубеном он сможет только завтра.

– Только завтра. Держись, старик. Я, кстати, тоже уже в Ордене.

Изобретатель ухмыльнулся и жестом попросил показать знак на руке, Эрвин выполнил это, а потом похлопал бывшего босса по плечу, попрощался и ушел. «Вроде бы он мне поверил. Нужно вести себя естественно. Он не мог не замечать моих с Холли злых взглядов, а сейчас, должно быть, увидел во мне резкую перемену. Как бы не слишком резкую…» – думал он. – «Главное – что мы теперь не работаем вместе, а значит он не видит то, как я себя веду, не подмечает мелкие детали, на что он мастер. Но и я не пальцем делан: не показал ничего подозрительного. Я почти уверен в этом. Сейчас главное – быть обеспокоенным. Быть, а не казаться».

Рубен лежал и смотрел в потолок. «Я ему не верю. Сначала подарок, потом этот визит… Я никогда ему не верил. Я никому не верил. Сдается мне, что он хочет сблизиться со мной ради какой-то личной выгоды. Может, через меня хочет к Теодору стать поближе? Но зачем? Или перед начальством выслужиться? И в курсе ли он того, что Администратор теперь на меня в гневе? По нему заметно, что нет. Он, скорее, растерян и напуган. Но у меня против него ничего нет, явно я не демонстрировал неприязни, я всегда хвалил его за отличную работу. Это он на меня зуб точит с первого же дня нашей работы в “Мобиусе”. Его видно, как бы он ни старался спрятаться, я смотрю за всеми. Я вижу каждого. Он тонок, но все равно я вижу больше. Сначала Кроуфорд была более нервной и растерянной, а теперь Хонеккер. Не думаю, что он расстался с Кроуфорд, они оба что-то затеяли. Буду наблюдать дальше».

Под вечер голод измучил пленника, ему пришлось снова «поесть». Сильно хотелось спать, он жестами попросил медсестру выключить свет в палате. Энергии в теле было ничтожно мало, во время капельницы перед глазами плыло. Уже не хотелось вспоминать, что же произошло, сон был спасением и блаженством.

Следующий день начался с тренировки голосовых связок. Медсестра давала психиатру специальные упражнения, и через три часа он овладел собственным голосом процентов на семьдесят. Говорить получалось, но голос был довольно хриплым, как после гриппа. При дыхании тоже раздавались хрипы. К обеду голос практически обрел обычную интонацию, но при дыхании мужчина все равно хрипел, словно больной. Можно было наконец сесть на постели и нормально поесть, и он принялся за вчерашние сэндвичи. Пришел Эрвин с тушеными овощами и мясом, разогретыми в микроволновке.

– Добрый вечер, ну, как ты? Говорить можешь?

– И говорить, и есть. Но все еще очень хочу спать.

– Видимо, побочное действие, – рассудил австриец. – Медсестра сказала, что недели две еще не выпустят. Серьезно? С подопытными ничего не случится?

– Я постараюсь выбраться отсюда через неделю… Я не помню, за что я здесь, я не знаю, что произошло. Ты можешь рассказать мне?

– Ну, смотри, – начал Эрвин, когда Викториано принялся за еду, – мне говорили, что ты напал на сотрудника «Мобиуса», вернее не напал, а сопротивлялся санитарам. Поводом для вызова санитаров было то, что ты не открывал двери лаборатории несколько дней, а потом тебя нашли на коленях перед STEM, ты разговаривал со своим изобретением.

– М-да, докатился, – прохрипел изобретатель. – Хименес сказал, что у меня нашли наркотики. Это так?

– Боюсь, что да. Зачем ты украл их?

– Я не помню. Если рассуждать логически – видимо, чтобы пообщаться со своим изобретением. Но это же бред, черт меня дери! Кх-хе! – кашлянул Рубен.

– Может, тебе было тяжело? Ты что-то переживал внутри и решил использовать что-то, что принесет облегчение? – осторожно предположил австриец.

– Хрен его знает… Я мог бы просто выпить немного бренди… Зачем мне воровать айяуаску?..

Оба задумались на пару минут. Рубен даже бросил есть.

– Слушай, я вот что думаю. Администратор, наверное, зол. Вряд ли он решил «полечить» тебя из заботы о сотрудниках. Хотя, ты же шибко ценен… Может, он хочет подчинить тебя?

– Читаешь мои мысли. Я тоже так думаю. Кх-х!

– Но ты же и так работаешь, исправно сдаешь отчеты. Чего ему еще надо?

– В Ордене все строго. Я ослушался Теодора и украл ритуальный напиток. Думаю, это серьезный проступок. Не поступай схожим образом.

«Еще бы я стал воровать наркотики у сектантов!» – усмехнулся про себя Эрвин. Но потом добавил: «Похоже, атмосфера в этой корпорации разрушает даже моего несгибаемого бывшего босса». Он решил корректировать даже собственные мысли.

– Здесь ужасно, Рубен. Зря ты согласился работать на эту кучку психов. Мало было психов в «Маяке?» – беззлобно поддел обедающего пленника австриец.

– Видимо ты забыл, какова моя цель, – парировал Рубен.

– Ладно, не будем ссориться. Я пойду, перерыв закончился.

Они пожали друг другу руки. Эрвин покинул палату. Через час пришел Марсело с коробкой конфет.

– Юкико передала, беспокоится. Привет.

– Привет-привет, кх-кх!

– Хорошо, что хоть говорить можешь… А как сон? – обеспокоенно поинтересовался испанец. Он ночью размышлял о том, что все же был слишком резок, и решил подлатать отношения с Рубеном даже если тот этого не хочет.

– Мне ночью снился Уизерс. Он хватал меня за руки и пытался откуда-то спасти. Он был маленьким, совсем ребенком. Я находился на какой-то водонапорной башне, он лез по лестнице вверх и звал меня с собой. Потом мы сели в машину и поехали куда-то, он был за рулем. А башня взорвалась сразу, как только он нажал на газ.

– Как бы ты ни сопротивлялся, ты нуждаешься в защите. Не закатывай глаза, – добавил Марсело, когда увидел, что выражение лица бывшего ученика становится высокомерным. – Тебе нужно восстановить силы. А защита нужна тебе от самого себя.

– Опять блефуешь? Думаешь, что все знаешь обо мне? – скептически поинтересовался Рубен.

– Но не ты же был за рулем машины, – парировал Хименес. – Подсознание не обманешь. Вот только почему Лесли?

– Я не знаю. Но он – важная деталь моего изобретения.

– Все же убьешь его?

– Думаю, да.

– Это жестоко хотя бы по отношению к его семье. Даже если семья неблагополучная – все равно родители хоть немного да любили его.

– Смерть лучше всего, что происходило с ним. Парень послужит великой цели. И вряд ли он поймет, что умер: машина сделает его своей частью, он возродится, начнет новую жизнь, – словно опьяненный, рассказывал Рубен.

– Тебе виднее, – ответил Марсело.

– Я… видел его. Там, внутри, STEM готовит парня. Его показатели были крайне необычны в один момент, он был словно в трансе внутри транса. Я уверен, что это STEM. Не знаю, как это объяснить… Но мой механизм имеет собственный разум. Энергия, что течет в нем, разумна. Я создал искусственный интеллект, превосходящий по возможностям все, что существует на Земле. Я должен рассказать об этом Администратору, авось и простит меня.

– А где доказательства, Рубен? – скептически возразил Хименес. – Когда ты почувствовал, что STEM разумен? Когда был под действием наркотиков? Он тебе не поверит.

– Поверит. Подопытные отлично сливаются, их общий потенциал и будет доказательством моей гипотезы. Машина подчинила их, изменила, уничтожила некоторых по своему усмотрению, оставив сильнейших, а это значит, что она разумна. Она разумнее человека. Я… буду думать, – многозначительно завершил разговор изобретатель.

Они помолчали. «Он сходит с ума, кажется…» – думал испанец, наблюдая за поеданием пленником конфет. – «Какая еще разумная машина? Это только в фильмах бывает». Но в глубине души он верил своему бывшему любимому ученику. Этому безумцу, что совершает невозможное. Своей Новой земле. Он был готов простить его за все – только бы увидеть приязнь в глазах цвета ртути, самому себе не являясь хозяином. «Двое сумасшедших…» И этот экзальтированный ум выдвинулся на пост создателя разумного искусственного существа. «Он может спасти человечество, а может уничтожить. И это явно не те руки, которые хотели бы его спасти. Социум сделал из него жестокого и властного, замкнутого нарцисса с асоциальным уклоном и шизоидным характером; шутка ли – создать то, что может этот социум убить, и не воспользоваться этим однажды? Так сильно его желание разрушать. Мальчика жалко, но ведь Рубена не остановишь. Бледный, худой, вихры смешные, голубые глаза, полные печали… Я бы не смог его убить. Но у Рубена своя изощренная логика. Он никогда не берег себя – значит, никогда не будет беречь других. Нарцисс неспособен беречь себя, ведь его не берегли в детстве, он так сильно хочет быть лучшим, что забывает, что рожден человеком, а не бездушным автоматом. Мне все равно нужно быть рядом с ним, как бы его тьма ни пожирала мой разум».

Когда настало время уходить, Марсело сказал своему любимому бывшему ученику, что ждет его скорейшего выздоровления и возвращения в строй. А также то, что придет к нему и завтра. «Угу, кх-кх-х», – был ответ.

У Рубена было много времени, чтобы обдумать свою гипотезу. На следующее утро он попросил у медсестры листок бумаги и ручку, та развязала ремни и разрешила ему сесть за стол. Он писал: «Может ли STEM менять показатели на экранах по своей воле? Тот транс во время транса… Я не программировал механизм таким образом, я не учел, что такое состояние может овладеть подопытным. Из этого я делаю два вывода: первый – что Уизерс действительно обладает сверхспособностями, второй – что STEM может программировать сам себя, а значить развиваться. Это доказывает, что он разумен. Нужно показать Администратору все данные лично, он должен прийти в лабораторию и во всем убедиться самостоятельно».

Неделя прошла довольно спокойно, и Рубена выписали заранее. Он вернулся в лабораторию, где на него поглядывали с опасением и тревогой. Мужчина поздоровался со всеми, даже с операторами, пожал руку Марсело, который чуть ли не отшатнулся, будучи удивленным неожиданной смене поведения коллеги. Подключение откладывалось на недолгий срок. Нужно сначала показать Администратору важные вещи… Рубен воодушевил всех работников тем, что эксперимент принимает новый оборот, и попросил рассказать обо всем, что их удивляло в последнее время. Как оказалось, таких сведений было порядочно. «Пока вас не было, я присмотрелся к показателям Уизерса – и понял, что такого быть не может!» – делился один из операторов. – «Будто кто-то в мое отсутствие поменял данные, но лаборатория была пустой!» Все дружно принялись фиксировать, записывать, обмозговывать. А потом Викториано засел на несколько часов за все документы, чтобы сделать выводы для босса.

Поздно вечером в лабораторию подошел агент Администратора и сказал изобретателю, что начальник ждет у себя. Пришлось все отложить и идти на этаж начальства, в эту «башенку из слоновой кости».

Босс сидел за своим столом, как и всегда. Прямо на столе сидела черная кошка с бантом и умывалась с такой тщательностью, будто ее ждет прием у английской королевы. Рубен присел на кресло, в животе урчало от тревоги.

– Добрый вечер, мистер Викториано. Как ваше самочувствие? – произнес Администратор своим глубоким голосом.

– Я в порядке, – ответил гость, про себя выдохнув: вроде бы, босс не зол. – Я хотел поделиться важными новостями.

– Слушаю вас.

– Я провел некоторые измерения и понял, что мой механизм разумен. Да, как бы безумно это ни звучало. Возьмите эти документы.

Гость передал боссу документы с расчетами и рассуждениями. Тот внимательно изучал их минут десять. Викториано был вне себя от волнения – давно он не чувствовал подобного. Наконец Администратор поднял голову и выполз из мрака помещения. Его лицо выражало нечто неопределенное.

– Мне нужно посоветоваться с Теодором. Оставьте документы здесь и продолжайте работать. Я вас вызову завтра.

Викториано вышел из кабинета начальника все с тем же волнением, но в его сознании осталась пригоршня уверенности, ведь разноса не было. Эти двое точно знают, на что он способен. Чуть больше смелости – и все будет в его руках.

В лаборатории не осталось почти никого, оператор был всего один. Дженни – самая надежная и быстро реагирующая из все й команды – жевала конфеты и смотрелась в раскладное зеркальце, поправляя свои красновато-рыжие локоны и иногда лениво оборачиваясь на экран. Рубен стоял в дверях и наблюдал за ней. Молодая женщина в один момент зевнула во весь рот, думая, что ее никто не видит. Но, окончив прихорашиваться, она случайно повернулась в сторону двери лаборатории, где стоял изобретатель, облокотившись на эту самую дверь. Дженни побаивалась Рубена, считала его недостижимым, чуть ли не богом, и каждый раз была в шоке, когда тот общался с ней по-свойски.

– Мистер Викториано, сэр! – оживилась она. – Спать не идете? Не устали?

– А ты? – расплылся он в обаятельной улыбке.

– Мне приказано стеречь ваше изобретение…

– От меня? Теодор приказал? Начальство?

– Я… э-э… – она замялась. – Не могу вам сказать. Но за STEM нужен присмотр.

– Скажи честно: тебе запретили оставлять меня с моим же изобретением наедине?

Он сошел с места и подобрался к Дженни почти вплотную, оперся плечом о корпус машины и пристально взглянул ей в глаза. Оператор почувствовала, что холодок пополз по спине, и закусила губу.

– Хочешь, я пересплю с тобой взамен на один вечер наедине со STEM?

Глаза Дженни стали круглыми, как блюдца. Она и боялась, и желала своего босса, это было бы невероятным приключением для нее. Но такое предложение, да еще и в лоб… Похоже, что и рот девушки приоткрылся от шока. «Я и не думала, что могу нравиться…

Ему!

Господи, что это такое? Я сплю?» – вертелось в ее голове.

– Вы… серьезно? Но мне не разрешили… – залепетала она, опустив глаза в пол.

– Да плевал я на начальство и его разрешения. И ты наплюй.

– Но разве у вас нет женщины?.. – в уголках глаз Дженни стали собираться слезы от смеси страха, стыда и желания, а голос дрогнул.

– Даже если бы и была – меня это не остановит. Ты прелестна, словно рассвет на берегу океана. Я давно на тебя смотрю. Предлагаю сделку: я тебя трахаю – и ты уходишь спать к себе в номер, отдаешь ключи от лаборатории мне.

– Прямо… здесь? – Она изумленно воззрилась на Викториано. Уши девушки горели.

– А камер нет? – Рубен внимательно оглядел зал.

– Нет, я знаю… Наверное, – неуверенно произнесла Дженни.

Викториано пришлось осмотреть лабораторию внимательнее. Камеры и скрытая прослушка в собственном же помещении? После того происшествия с айяуаской могли поставить. Нет… Администратор слишком уверен в себе. Но если он ошибется? Невоспитанный мальчик снова будет наказан... Плевать, ему самому нужно,

нужно

выяснить, разумен ли механизм! Нужен

ритуал

… Наркотики у него изъяли, но, может, есть другой выход?..

Психиатр подошел к Дженни снова, схватил пальцами воротничок ее блузы и потянул к себе, вынуждая встать с кресла. Он обнял оператора за талию, наклонился к ее уху, едва касаясь подбородком плеча девушки, и прошептал, обдавая тонкую шею и ухо с жемчужной серьгой горячим дыханием:

– Я не уверен в твоих словах, как и ты сама. Но нас уже услышали, так какая разница? Виноватым все равно буду я, ведь я это предложил. А мне эта ночь нужна, мне нужно побыть здесь одному. Понимаешь меня? Тебе ничего за это не будет. Доверься мне.

Сердце Дженни билось, словно у испуганной птицы. Викториано откинул рыжие локоны с бледного лица, едва провел линию пальцем по подбородку девушки, которая все еще смотрела в пол. А она похожа на Лору: заостренные черты, маленький носик, только три родинки на щеке и пирсинг-колечко в ноздре придают уникальность… И рыжая. Огненная, словно лисица. Да, это будет неплохо.

– Х… хорошо, мистер Викториано, но я не… эм… – мямлила она дрожащим голосом.

– Не что? Я тебе не нравлюсь? – Рубен скорчил очень странную для его статуса и ума обидчивую рожицу, что выглядело весьма забавно.

– Я девственница, – выдохнула она, и тут же покраснела как рак. Из ее левого глаза выбилась одинокая слеза и потекла по щечке.

Рубен чуть было не хмыкнул, но сдержался, и смахнул слезинку с ее щеки.

– Неужели ты взяла обет безбрачия? Пойти работать в «Мобиус», отказавшись от всех социальных связей вне корпорации – и ни разу не переспать здесь с кем-то? Много потеряла.

– Но я готова, даже если и не пробовала... С вами очень готова, – скороговоркой произнесла девушка и вновь закусила губу. – Вы такой…

– Недосягаемый? Гениальный? Нарциссичный? – хохотнул Викториано.

– Все вместе! Ой… Я не то хотела сказать…

Изобретатель прыснул, Дженни тоже глупо заулыбалась, теребя пальцами манжет блузы.

– Расслабься, я – тоже человек. Как и миллионы других.

Руки их будто бы нечаянно столкнулись, и Рубен скользнул пальцами по костяшкам девушки, затем слегка задрал рукав, поглаживая большим пальцем изящную руку. Он привлек девушку к себе и коснулся своими губами ее губ, та резко подняла руки и обвила его шею, вовлекаясь в поцелуй. Блузка словно стала мешать, девушка слегка скованными движениями начала расстегивать ее, а Рубен, как истинный джентльмен, которого он сейчас изображал, помог ей избавиться от верха. Бюстгальтер Дженни был совершенно простым, без изысков; она и не надеялась найти партнера, завлечь его чем-нибудь пикантным. Психиатр вспомнил дерзкое красное кружево Татьяны – и внезапно его прошила молния возбуждения не от того, что он вспомнил их секс с медсестрой, а от того, что его сегодняшняя партнерша именно не одета вызывающе. Как раз наоборот его привлекла стеснительность и скованность девушки, ее неопытность и простота. А еще то, что он лишит ее девственности, что происходило с мужчиной впервые. Новый опыт всегда чудесен.

Викториано неловким, но все же отработанным движением расстегнул бюстгальтер Дженни, ее маленькая треугольная грудь с красноватыми бусинами сосков и расплывчатыми ореолами была покрыта родинками, что выглядело невероятно мило.

– У меня такая некрасивая грудь… Зря вы… – начала было она, но изобретатель начал ласкать обе груди одновременно, заткнув Дженни поцелуем. Тишину лаборатории разбавили тихие стоны, приятно дополняющие гудение STEM. «Ого, еще не добрался до промежности – а она уже стонет. Все девственницы такие?» – промелькнуло у мужчины в сознании.

– Наш мозг – удивительная штука, – прервал поцелуй Рубен, хрипло шепча в губы Дженни, которая поглаживала его по спине, вскоре оторвавшись от лица и положив голову мужчине на грудь, вдыхая терпкий аромат его духов. – Он столько запрещает… У животных нет стыда. Несмотря на свой интеллект, я оказываюсь ближе к животным, ведь особенность моей личности – это практически полное бесстыдство. Ты – сложная система, Дженни, и я тоже, но давай в этот вечер станем немного проще. Отключи свой разум, отдайся ощущениям. Они не сразу могут оказаться приятными, нужно терпение. И чуть больше настойчивости. – Викториано начал расстегивать молнию на брюках девушки, она подалась вперед и обняла мужчину сильнее, инстинктивно слегка разведя ноги и давая изуродованной руке добраться до белья.

Белые трусики не имели следов смазки, разве только следы обычного дневного пользования, но девушка, похоже, полностью отключила голову, уткнувшись лбом в ключицу Викториано, и забыла о том, что не принимала душа. Рубену, похоже, тоже было все равно: кунилингус делать он не собирался. Да и не умел, в общем-то. Татьяна не особенно любила эту практику и совсем не учила его. Больше женщин у него не водилось, кроме одной легкой на подъем барышни в баре; они познакомились, когда мужчина еще был молодым врачом, до встречи с Гуттиэрез. После того, как он сказал той девице, что работает психиатром, она хихикнула, призывно облизнув губы: «М-м-м… Вот мозгоправа у меня не было! Довезешь до дома?» Секс был обыкновенным, хотя это была первая в жизни Рубена женщина (минет она сделала, не прося ответа).

Рубен ласкал губами шею девушки, а правой рукой – вульву. Дженни громко вздыхала, зажмурив глаза. Мужчина интуитивно догадывался, что лучше всего засунуть палец во время ласок и отодвинуть плеву, чтобы это было неожиданным, и возможная боль не оказалась сильнее наслаждения. Через какое-то время из-за неудобства он стащил брюки полностью. Дженни сидела на собственном столике, в ее голове разразилась буря: это

он

, это

он

ее трогает

там

! И

как

! Ей казалось, что обожженные руки изобретателя грубы, но, видимо, когда тот хотел – мог быть нежным. Его ненавязчивые прикосновения к большим половым губам, разведение их и осторожное массирование клитора девушка пыталась выдерживать со скромностью, которая – вроде бы – была ей всегда присуща, но в особенно острый и приятный момент, когда Рубен слегка надавил на возбужденный клитор, она выгнула спину и громко ахнула. Дженни отдалась ощущениям и облокотилась спиной о корпус механизма, совершенно беззастенчиво раздвинув ноги. Минуты три-четыре спустя лабораторию наполняли довольно-таки громкие хриплые вздохи. «Она близка», – пронеслось в голове мужчины, и он резким движением ввел в девушку палец. «Ай!» – выпалила она куда-то в сторону шеи партнера. Палец уперся во что-то твердое. Рубен попробовал надавить сильнее – и «ай» повторилось, но уже громче. «Опять мне не хватает опыта», – проворчал про себя изобретатель. Влагалище девушки неприятно заныло, возбуждение куда-то ушло, словно его и не было. От досады из глаз Дженни брызнули слезы, а лицо покраснело. «О, господи», – фыркнул про себя изобретатель.

– Не торопись, я же тебе говорил о терпении, – назидательно произнес Рубен. Дженни поняла, что лежит в «ужасной позе» и стыдливо прикрылась блузой. Мужчина покачал головой. Он снял с себя брюки и понял, что хорошо возбужден: вид стыдящейся молодой леди, которую нужно лишить девственности, придал ему какой-то ядовитой энергии.

– Не надо реветь, мы сделаем по-другому.

Он поднял за подмышки довольно легкую девушку, прижал ее к корпусу изобретения, и постарался ввести член, но все равно не получалось: Дженни не впускала его в себя. «О, боже», – вздохнул он молча. Тогда он сам сел на столик оператора, и указал той, чтобы она садилась на него верхом. Девушка подчинилась, Рубен вновь начал ласкать ее клитор и целовать в шею, и через минут десять она расслабилась и рвано задышала.

– Постарайся резко сесть на меня, чтобы попасть в нужное место отдались всего сантиметров на пять, – возбуждающе прошептал мужчина на ухо своей партнерше, и та, будучи аккуратисткой, постаралась как можно точнее выполнить его указание. Член, вроде бы, входил правильно, Рубен расслабился сам. Смазки хватало, но Дженни все равно сморщилась и сжала зубы, когда почувствовала, что плева отодвигается.

– Расслабься и смотри.

Оператор вновь выполнила его указание, открыв от переполняющих ее острых ощущений как темно-карие глаза, так и рот. Руки Викториано прохаживались по стройному телу девушки, он тоже приоткрыл рот, любуясь на предоставляемую ему картину. Ртутные глаза купали Дженни в ядовитом веществе, она умирала с каждым сантиметром входящего в нее члена. Наконец, Рубен оказался внутри полностью. Девушка вдруг глупо заулыбалась, радуясь, что к тридцати годам все же лишилась девственности, да еще и с

кем

! В эти минуты исполнялась, как она осознала, ее двухмесячная мечта, сводящая с ума стыдом и недоступностью объекта вожделения. А вот же он, здесь и сейчас, с

ней

, снимает кожу своим холодным взглядом, но приоткрытый рот изобретателя указывает на то, что ему тоже это нравится. Что он не безразличен… Наверное. Он же говорил «трахну», это такое грубое слово… Но сейчас Дженни чувствовала какую-то первозданную любовь, путая свое ощущение со страстью, и не особо задумываясь над истинной природой этого ощущения слияния. Это словно древний обряд, могущественный и экзальтированный… Кстати, ведь нет презерватива… Дженни внезапно остановилась, на ее лице отобразился испуг. Рубен поддел пальцем подбородок девушки:

– Остановимся через пять минут. Пока делай то, что кажется правильным.

Дженни отпустила себя и задвигалась вверх-вниз, холодные глаза Рубена стали теплее, он хватал девушку за ягодицы до синяков и с приоткрытым ртом все сверлил ее взмокшее лицо взглядом, фиксируясь на родинках и закрытых в агонии страсти глазах. Затем, спустя указанное время, он стащил Дженни с члена, оставив у себя на коленях, позволил ей прижаться к себе всем телом и вновь начал ласкать вульву. Девушка вскидывала голову и постанывала, а затем кончила, вцепившись пальцами партнеру в плечи. Через минуту он выпутался из объятий девушки и приказал одеваться.

– А вы? – неловко сбившимся голосом спросила оператор.

– Я сам. Ключи.

Дженни закивала, словно китайский болванчик, кое-как влезла в свои деловые брюки, словно бы надевала их впервые, пальцы едва могли застегнуть блузку. Рубен наблюдал за ней. Девушка обошла стол и достала из ящика ключ от лаборатории, без лишних слов вручила изобретателю и, все-таки застегнув наспех блузу, с несвойственной ей прытью выбежала из лаборатории в пустой коридор.

Было около полуночи. Рубен остался в лаборатории наедине с механизмом.

XXVIII. Новая часть изобретения

We are travelers

Looking for revelation

Ever-changing destinations in search of who we are

Are we curious or just not satisfied?

When all our lives - all our lives

We are travelers longing to arrive

We are longing

I've got my eyes wide open chasing dreams

Comfort has me questioning

I've got my eyes wide open

Eyes wide open

(Conclusion of an age – Travelers)

Мы просто странники, ищем мы откровенье.

Мы меняем направленья, ищем, кто мы есть.

Любопытны мы? Или не для нас спасенье?

Жаждем мы прибыть, здесь тоски не счесть.

В моих глазах взрываются мечты.

Спокойствие – синоним пустоты.

Открытость плещется повсюду.

Для глаз моих возможно все, и я прибуду.

Рубен всегда осознавал, что близок со своим изобретением, словно отец с ребенком. А временами – словно верующий с Господом (в варианте того, кем в этой, второй оппозиции был он, мужчина временами сомневался). По его мнению, Теодор даже близко не чувствовал подобного. Несмотря на это, оккультист пока оставался загадкой для психиатра, его тип личности просматривался лишь на поверхности. Нарциссизм, жажда власти, алчность до внимания мешались с хитростью, изворотливостью и многознанием. Однако же многознание уму не научает. Есть ли ум и индивидуальность в этом, возможно, лишь с первого взгляда оригинальном человеке, или же он просто посажен на трон четырьмя ближайшими «помощниками», которые ведут всю деятельность в Ордене, дергая его за ниточки, словно ярмарочную куклу? Чья шарманка в Ордене действительно распространяет некротическую энергию, хватающую адептов за горло? И что это за оргии, на которых он еще не успел побывать? Да и нужно ли? И можно ли будет, ведь мужчина так до сих пор и не был введен в курс того, какие именно ритуалы ему запрещены?..

«Нет, я не об этом хотел здесь думать», – сбил поток мысли изобретатель. – «Почему я думаю о Теодоре? И почему меня беспокоит его невозмутимость, о которой сказал Хименес? Реакция Администратора была логичнее, чем это спокойствие Уоллеса. Хотя и босс тоже не был настроен устраивать мне разнос или лишать полномочий. А ведь он мог. Ну, значит, я остаюсь важным для него. Другое дело – как именно я важен. В качестве кого?»

STEM гудел своим искусственным равномерным голосом. Викториано подошел к корпусу механизма и всмотрелся в энергетическое ядро. Свет ядра ослеплял, мужчина, щурясь, разглядывал очертания пустой колбы для контроллера под ним. Дотянуться бы… Если не получается общаться при помощи наркотика – тогда как? Чувствует ли STEM присутствие создателя?

Мужчина подошел к одной из добавленных Деборой Гарсиа частей машины – микрофона, который был настроен под него, и мог передавать в мозг машины некоторые команды. Он понял, что совсем забыл о ней. До того, как он украл бутылку с ритуальным напитком, психиатр не допускал и мысли о подобном «общении», но теперь, похоже, любое безумство было вероятным.

– Изменить скорость вращения батареи, – проговорил он в микрофон, предварительно подключив сенсорную панель к своей голове и введя пароль, который тут же вспомнил.

Батарея действительно стала вращаться медленнее, КПД упал на пять процентов. «Стоп! Я же не сказал, насколько уменьшить скорость! Значит, он понимает меня? Он же настроен на мои нейронные импульсы! Он читает мои мысли. В прямом смысле. Вернее, почти в прямом. Я хотел бы, чтобы мне не нужно было говорить, чтобы STEM считывал мысль сразу же, и не по тем участкам мозга, которые активируются через речь. Этот механизм Гарсиа несовершенен, он работает только через речь. Это опосредованный способ считать мысль. Как же сделать так, чтобы считывание было непосредственным?..»

Он отключился от сенсорной панели, сел за один из столов и осознал, что документы-то он оставил у босса. «Ох, черт!» Но память у Рубена на научные смысловые единицы была феноменальной, он вспомнил некоторые формулы и принялся кое-что вычислять. Попутно он отметил галочкой небольшую консультацию с Деборой по поводу этой части изобретения. «И если STEM понимает мой голос, опосредованно считывает мою мысль… Как понять, что это осознаю не я один? Машина регулирует сама себя, значит, не полностью подчинена мне? Когда это началось?» Вопросы закружили голову психиатра, он оторвался от расчетов и положил лоб на ладони.

Рубен снова подошел к корпусу и всмотрелся в энергетическое ядро. Потом вновь сел за личную панель – и внезапно увидел, что КПД машины вернулось к прежней отметке! «Что? Как это? Ладно они, но я! Он не чувствует, что это был я? Моя воля сильнее всех, кто следит за ходом эксперимента, вместе взятых. Механизм должен ее почувствовать… Говорю о STEM как о живом существе… Докатился! Хотя, кто знает». Мужчина понял, что ему нужно создать двусторонний текстовый вариант сенсорной панели вместо одностороннего голосового. Чтобы был ответ с той стороны. Хотя бы шифром.

Чертежные устройства были в другой части лаборатории. Мужчина встал со стула и направился к шкафам, в которых они находились. И, наверное, без Гарсии никак… Ведь новая часть изобретения должна быть сделана по аналогии с этой. Разумеется, с небольшим штрихом от Рубена в виде непосредственной передачи мысли на экран. «Небольшим», – усмехнулся он. Нужно менять всю плату в этой части STEM, программировать все иначе. На это нужен хороший программист. «Спрошу у Джона, он должен знать… Сколько же месяцев займет создание новой платы? Написание программы? Сколько мне ждать?..»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Изобретатель все возился с чертежом, ему явно были нужны вторые руки, но он все равно пытался справиться в одиночку. Наконец, в шесть тридцать утра, он, вымотанный непрерывной тяжелой работой, встал со стула и закурил. Спать хотелось невыносимо, но еще предстояло выдержать целый день на ногах и не вызывать подозрений при этом. Скоро семь, а лаборатория открывается в восемь тридцать. Еще немного осталось… И сложить все в том же порядке, как лежало на полке до этой ночи.

Пепла почти не падало, Рубен затягивался так, словно в последний раз. Его почему-то морозило, хотя в зале было тепло. «Наверное, побочные действия этого поганого лекарства», – думал мужчина, инстинктивно поглаживая свое плечо. – «Надо все здесь убрать… Еще и босс обещал вызвать… Хорошо если мои доказательства окажутся убедительными, и он профинансирует дополнительную часть изобретения».

Нужно было уходить. Изобретатель прибрался так, чтобы все выглядело как раньше, вышел в коридор и запер лабораторию на ключ-карту. «Казалось бы, зачем он нужен, если идентификация работников происходит по отпечатку ладони? И почему он оказался у этой девицы? Она всего лишь оператор… Видимо, его стали выдавать конкретным людям, которые заканчивали смену, потом они передавали ключ-карту сменщикам, ведь эксперимент нельзя прерывать. Мне не дали, хотя это мой эксперимент. Да, я потерял добрую часть доверия, которое ко мне было обращено из-за поступка, который мне и вправду не свойственен… Что я делаю?..»

Рубен добрался до номера по пустым коридорам. Камеры красными глазками следили за ним. Оставалось надеяться, что никто в них не смотрит. «В конце концов, я же не заперся, как, видимо, сделал неделю назад, я просто посидел в лаборатории. Я занимался делом, меня не должны наказать». Лежа на кровати и выкуривая уже четвертую сигарету, он размышлял о том, каким стал параноиком в «Мобиусе». «Это совершенно не мой стиль мышления… Я постоянно думаю о том, как бы кто ни увидел чего-либо, ни услышал или ни понял того, чего ему понимать не обязательно. Я всегда был внимателен к поведению людей, всегда подмечал детали, а теперь я будто бы делаю это в три раза чаще и интенсивнее… Словно оказался в детективном сериале. Я постоянно думаю о том, не сговорился ли кто-то из моих коллег против меня. Это же чертовщина какая-то! “Мобиус” и правда болен. Я привык работать без отпусков, но остальные кое как держатся, хлещут кофе по десять кружек в день, что является опасным для мозга и нервной системы. Эрвин выглядел, мягко говоря, не очень симпатично, а Кроуфорд я не видел уже давно. Даже эта Дженни расцвела только во время секса. Единственный почти постоянно бодрый человек во всем этом театре абсурда – это Хоффман. Да и она отлучалась, помнится. А все так хорошо начиналось… Новый проект, радостные лица… Джон, кстати, тоже всегда готов к работе, и Гарсиа… Гарсиа, к ней надо зайти».

Было семь утра, Викториано чуть было не заснул одетым на постели, подле него на тумбочке стояла полная пепельница. Дрожь все еще наползала противными волнами, заставляла ежиться. Потом мужчина почувствовал, что к горлу подступает, сорвался с кровати в ванную – и его там вырвало желудочным соком. Он с трудом держался на ногах перед раковиной, навалившись на нее руками. «Видать, после курса гребанного лекарства нельзя столько работать», – пронеслось у него в голове. – «Мне не скажут, что это за препарат? Наверное, нет». Тогда Викториано впервые возненавидел ученых-психиатров корпорации. Ужасно хотелось спать. Может быть, поспать до восьми?.. Мужчина прополоскал рот, вышел из ванной и упал на кровать, завел будильник, который положил прямо рядом с лицом, и провалился в сон.

Проснулся он от звонка будильника, машинально ткнул кнопку и плюнул от злости. «Ни хрена не выспался!» – буркнул психиатр про себя. Он поднялся с постели, зашел в ванную, умылся и почистил зубы. На секунду он замер перед зеркалом: знакомое изъеденное ожогами лицо, как в тот самый день… Ему четырнадцать, он только что отошел от морфия, нервная престарелая медсестра подносит зеркало… Он тогда выхватил это самое зеркало и разбил об пол. И лицо отца… На нем отвращение. Урод. Его сын – урод. И Эрнесто теперь с этим жить. Он найдет и казнит тех, кто сделал это? На это надеялся Рубен. Но Эрнесто казнил только троих из четверых поджигателей, не тронул одного из них – Стэндена. Эти скандалисты были уважаемыми членами крестьянской общины, с ними ссориться нельзя. Но зато запирать, бить и прилюдно унижать собственного сына – можно. Да-да, все то же лицо, только глаза… Рубен всмотрелся в собственные глаза. Ввалившиеся, мертвые, ледяные. В них осталась только ненависть. Он давно не смотрел на себя и теперь остался недовольным собственной внешностью. Целых три глубокие морщины изрезали неповрежденные места на лбу, меж бровей. Ему словно шестьдесят… Иногда психиатр и правда ощущал, что прожил в этом омерзительном мире уже лет пятьдесят-шестьдесят, если не восемьдесят. А у Дженни интересный вкус.

Пора идти в лабораторию. Рубен переоделся, чтобы не оставаться в мятой рубашке (которую он, конечно же, не снял перед сном). В шкафу была только красная рубашка (остальное – в прачечной). Ну и что? Он надел галстук: все же начальник должен вызвать… Психиатру в душе были глубоко противны как Администратор, так и Теодор, но все же не стоит терять последние остатки их доверия. От сегодняшней встречи зависит то, выделят ли ему средства на создание нового сенсорного поля. Рубен выбрался из номера, запер его и направился в зал STEM.

В зале сидели шесть позевывающих операторов (Дженни среди них не оказалось), они дружно поздоровались с изобретателем. Он помахал им рукой и стал ждать Хименеса. Марсело пришел через пятнадцать минут.

– Доброе утро, Рубен.

– Доброе. Как спал?

Марсело слегка удивился интересу к себе.

– Отвратительно… А ты? Что-то ты плохо выглядишь.

– Я почти не спал. Над кое-чем работал.

– Ну, ты как обычно… Дашь прикурить?

– Ты же вроде бросал? Или я что-то путаю? – Рубен потянулся к своей золотой зажигалке и дал Марсело прикурить.

– Да я уже не знаю, – вздохнул испанец. – С такой работой…

– Меня сегодня будет пытать босс. Я отдал ему документы. Мне нужно от него кое-что… Деньги. Много денег. Я перестрою сенсорное поле.

– Зачем? Ты же все равно им не пользовался, все делали операторы, – пожал плечами Марсело.

– Мне нужна Дебора. Я создам новое поле по ее образцу. Я хочу передавать команды мысленно.

– А чем операторы тогда займутся? – удивился испанец.

– Будут просто следить за каждым подопытным, сниму с них часть ответственности. Базовые команды буду давать я, – подытожил Рубен.

– Но зачем… Ладно, не буду лезть, это твое дело. А подключаться будешь после построения нового блока?

– Видимо, да. Я не знаю, сколько времени уйдет на его создание. Сегодня лучше отключить подопытных. Пусть немного отдохнут: мне нужны будут их силы.

– Кстати, мне тут Дебора помогала, пока тебя не было. Объясняла твои расчеты. Я вроде бы понял. Ты думаешь, что получится то, что ты задумал? – спросил Марсело, имея в виду беспроводную передачу синапсов.

– Думаю, что получится, – ответил Рубен, имея в виду общение с разумной машиной.

Через час подопытных отключили. Просыпались они крайне тяжело: почти всех вывернуло наизнанку, Аманда разревелась, Робин корчился в судорогах на полу. И только один Уизерс, как обычно, вел себя адекватно. И Люция с Айной. Они вообще проснулись самыми первыми. Со слезами, правда, но хотя бы без рвоты.

– Ск… сколько мы тут были? – едва выдавила из себя Филипс.

– Две недели и одни сутки, – ответила ей медсестра, которая подхватила девушку за подмышки и пыталась поставить на ноги.

– Две недели! Ничего себе! Вы просто обалдели! – с трясущимися руками возмутился Ян.

– Охренеть! – выдохнул Рори, который не мог встать с колен, размахивая руками в воздухе: лаборатория вертелась так, словно его только что выкинули с карусели.

– Помолчите, за вами еще убирать! – буркнул санитар.

– Да, Левандовский, заткнись, – бросил Рубен. – Идите отсыпаться: вы мне еще нужны. Леона, где Дженни?

– Сказала, что заболела, но завтра точно придет, – ответила женщина-оператор.

Подопытных отвели в их отсек и дали обильное питье. Горячий чай приятно согревал продрогшие тела доминантов. Затем им дали какой-то энергетический напиток, и стало еще теплей. Все лежали мертвым грузом на койках с головной болью, но заснуть не могли. Из-за боли. Кроме Лесли, который начал дремать почти сразу же после того, как лег.

– А мне казалось, что мы там дней пять-шесть… – тихонечко подала голос Анна.

– Наверное, там время идет иначе, – ответила ей герлскаут.

– Лесли, ты в порядке? Ты знаешь, что с тобой было в машине? – спросил Ян у альбиноса. Тот, кажется, засыпал. – Лесли! Гвинет, толкни его.

– А? – вздрогнул парень, когда Терли пихнула его в бок. – Не знаю, а что было?

– Ты погрузился в сон, мы с Люцией тебя тащили, – сказала ему Айна. – Потом ты создал гномов, они дали нам телефон, по которому Ян общался с тобой. Где ты был? Что видел? Расскажи нам!

– Я… не помню, – выдохнул Уизерс. – Честно. Только я помню слово «хорошо», а еще мужчину и мальчика. Мужчина высокий, черноволосый, мальчик маленький и светловолосый, в жилетке. Но это, кажется, было раньше, чем я заснул… Нас усыпляют здесь, я еще и там спал?

– Сон внутри сна? Ого… – протянула Гвинет. – Ну да, так и есть вообще-то. Боже, как болит моя голова…

– А у меня не болит, – признался Лесли. – Я будто в своем сновидении побывал, как когда-то мечтал. Только эти двое людей… Я понял, что мы выживем. Я увидел, что меня спасли. Этот мужчина – мой будущий опекун, а мальчик – мой будущий брат. Свет яркий.

– Хорошо, если так, – пробубнил Брендан в подушку. Его и Пауля лихорадило, словно во время гриппа. Они оба завернулись в одеяла, словно гусеницы – в коконы. Им было хуже всех: Пауль так вообще говорить не мог.

Анна не выдержала и расплакалась от осознания собственной участи. Она не особенно верила в сказочки Лесли. Эти «способности» казались девушке чем-то невероятным, она не верила в мистику. «Хорошо, что эти хотя бы не вместе легли», – со злобой думала Зайлер. – «Я еще покажу этому мужику, как отбирать у меня девушек». Анна все же решила помириться с Амандой, сделать первый шаг. Но она не могла подобрать удачное время. Сейчас лучше вообще не вставать с кровати: сказал же Викториано, что надо спать…

После того, как доминанты пообщались немного с Лесли при помощи артефакта, прогремел гром и пошел дождь. Дождь шел долго, барабанил по крыше «норы». Анна сидела у окна и наблюдала за тем, что происходило на улице. А иногда она поглядывала на сияющий камень, который Люция и Айна передавали друг другу. «Они друг друга слышат, а мы – нет!» – с досадой думала девушка. – «Неужели у них тоже

способности

? Чушь какая-то… Что же дает этот камень? Просто дает людям слышать друг друга? Ну и хреновый артефакт тогда! Лучше бы у них крылья выросли, они бы слетали и разведали обстановку! А то мы до сих пор не в курсе, сколько еще идти…» Она сняла кеды и терла уставшие ступни. Но в одну минуту в голову пришла мысль: в реальности она не смогла бы столько пройти, давно бы заныла и села наземь! Они будто стали сильнее, да и шли весьма быстро… Может, и летать научатся? Так хотелось увидеть еще! Что же там дальше? Может, жуткий цирк? Или огромный храм? Или призраки любимых?.. «Да, этот мир невероятно красив. Жаль, что симуляция».

Аманда тоже желала увидеть проекции своих близких. И не она одна. Странно, что этого еще не было…

«Эй! Дождь закончился!» – крикнула Анна, но в следующую же секунду вспомнила, что немая. Она спрыгнула с подоконника и расшевелила всех, указав на дверь. Доминанты лениво поднялись с кресел и диванчиков (гномы, кстати, пропали) и вылезли наружу. Дождь, видимо, был не из кислоты: все цветы и травы остались целы и невредимы. Повсюду были радужные лужи будто бы из бензина. Анна заглянула в одну из луж – и увидела отрывок из прошлого: она была на рок-концерте, вовсю трясла волосами и скакала, словно ребенок. Девушка дернула за руку Гвинет, к которой стала испытывать дружескую симпатию, и указала в лужу. Гвинет увидела один из походов, когда она еще не была вожатой: маленькая девочка с жидкими хвостиками ест сосиску и слушает страшилки… Девушки улыбнулись друг другу, хоть и не знали, что видели каждая свое. Просто то, что они увидели, было приятным.

Доминанты направились дальше мимо других «нор» размером поменьше, чем та, где они пережидали непогоду. Айна и Люция все так же тащили Лесли на себе. Но им облегчили жизнь две огромные ветки, отколовшиеся от деревьев во время грозы; девушки стали использовать их как трости или посохи: так было легче идти. Ветка Люции была чуть меньше, хотя попалась сначала большая, и она обменялась с подругой. Они и правда подружились с Айной за время заточения в «Мобиусе», особенно девушек сближало национальное родство, обе ходили в синагогу, хотя и перестали быть религиозными давным-давно. Просто для души. Им претила не религия, а, скорее, люди, которые пользуются ею для оправдания своих ужасных поступков. Например, раввин, учивший Айну, которого она видела в воспоминании, издевался над своими детьми и бил жену; дочь и сын этого человека как-то поделились с Айной секретом, и девушка поняла, что этот ортодоксальный чистейший человек, каким он всегда представлялся, всего-навсего деспот и тиран. «А вы не наговариваете на отца?» – с укоризной глядела тогда Кравитц на ребят, которые были чуть младше нее. «Нет», – отвечали они. – «Господь свидетель». И показывали синяки. Родители Айны никогда с ней так не обращались.

Лесли все спал. Девушки ужасно устали его тащить, но почему-то чувствовали безумную ответственность за него. Сначала Аманда пеклась, потом Рори тащил…

«Слушай, давай все-таки отдадим Лесли Рори», – предложила тогда Люция.

«Да, надоело его тащить. Но понимаешь… Мне словно камень приказывает его нести. Ты не ощущаешь?»

«Ощущаю, но я не обязана слушать камень. Моя воля сильнее, чем артефакт. И в магию я не верю», – проворчала изумрудноволосая, воткнув палку в землю поглубже.

«Но это все произошло с нами наяву. Ты чувствовала тонкие искусственные пальцы, врастающие в твои костяшки, белое свечение и электричество, наполняющее тебя… Мы должны послушать камень, иначе может случиться что-то плохое», – тревожась, сказала Айна.

«Ладно… Хотя может спросим у Лесли через телефон?» – предложила Фурман.

«А давай».

Девушки попросили телефон у Яна, который его нес, нарисовали руками пару треугольников. Лесли ответил им, что миссия по его доставлению на место принадлежит именно девушкам, ведь они первые дотронулись до камня. И девушки продолжили тащить альбиноса на себе.

Анне было слегка стыдно за свое не особенно взрослое поведение уже тогда, она хотела поговорить уже тогда с Амандой, но Аманда шла под руку с поляком, и лицо у нее было печальным. Спустя некоторое время, Ян спросил у Лесли, куда мы направляемся, он ответил, что все поймут на месте. И найдут там что-то тревожное. А пока нужно идти вперед (благо дорога была одна). Дорога стала широкой, повсюду между деревьями сновали уродливые безмолвные существа с вытянутыми черепами и облепляющей их тонкой кожей, ребра их были голыми тоже и часто сжимались-разжимались, мышц не было, рук не было, а в глазницах рос мох, из мха иногда стрекали какие-то щупальца розоватого цвета, собирая росу с вишневого цвета листьев. Ребра заканчивались чем-то похожим на ягодицы и длинными кожаными хвостами с перьями и стрекалами на концах. Доминанты насторожились. Но существа, похоже, не проявляли к людям особенного интереса. Только однажды одно из созданий подлетело к Рори и попыталось вживиться в его тело со спины, обнимая ребрами, но Гвинет пальнула ему в голову из ружья, раскроив ее надвое, и с этих пор хвостатые летали поодаль. Из расколотой головы шел аромат хвои. Внутри были какие-то органы неизвестной природы, которые доминанты решили не трогать.

Дорога стала все круче уходить вверх, подопытные шли в гору. Над их головами летали диски, похожие на НЛО или кувшинки, которые иногда срастались, словно круглые кирпичики, и почти не давали неба. Гудящие мошки лезли в нос и уши испытуемых, жужжание наполняло лес. Хвостатые поедали мошек, но их от этого будто бы и не становилось меньше. Люция и Айна ужасно устали идти в гору, да еще с грузом, хотя тело Лесли было не особенно тяжелым. Но раз альбинос им приказал – придется его тащить.

«Слушай, давай посидим немного», – взмолилась Кравитц, хрупкое тело которой менее всего было создано для таскания тяжестей.

«Хорошо».

Девушки сделали знак всей компании, что нужно передохнуть. Обрадованный Робин, который хоть и стал выносливее, но все равно порядком утомился, присел на траву, остальные последовали его примеру. Люция и Айна осторожно положили альбиноса рядом с собой под дерево с очень яркими вишневыми листьями. Пролетающие мимо хвостатые с интересом наблюдали за компанией, переводящей дух, но не подбирались ближе, чем на пять-десять метров. Тонкий аромат хвои шел от существ, Аманда с удовольствием его вдыхала. Ян сидел рядом, не смея обнять девушку лишний раз и стесняясь, словно мальчишка. Анна расхрабрилась и села неподалеку, попытавшись всмотреться в лицо подруги, оно было каким-то задумчивым. В один момент Филипс почувствовала, что на нее смотрят, и повернулась в сторону Зайлер, но та, улучив этот самый момент, отвернулась, делая вид, что просто изучает свои кеды.

Гвинет наблюдала за девушками, взъерошивая себе волосы и иногда почесывая нос, в который забивались мошки. «Анна вела себя совсем как подросток… У них там вроде была любовь-морковь, а сейчас дуются друг на друга, сидят, словно сычи. Мне не понять, я всегда была гетеросексуальной… Хотя какая разница?» – рассуждала она про себя. – «Если представить на месте Анны парня – могло быть все ровно то же самое... Вот странно, что мы создавать ничего не можем сами – я так и не попросила Викториано дать нам эту способность! – а еще мы не можем общаться как в комиксах, с помощью облачков с текстом. Так было бы удобнее. Или выдали бы нам гномы всем по телефону…»

Было достаточно тихо и мрачно; свет солнц почти не пропускали то и дело сраставшиеся «кувшинки». Внезапно где-то вдалеке герлскаут увидела свет. Он прятался глубоко в лесу, за деревьями. Девушка поднялась с травы и пригляделась внимательнее, попытавшись понять, кажется ли ей. Но нет, свет и правда маячил где-то в чаще. Она знаками пояснила, что хочет отойти, сидящий рядом Бауэрман хотел было схватить ее за руку, но девушка отмахнулась от школьника, тот только пожал плечами. Ян с Амандой тоже насторожились, но Гвинет сделала обеими руками знак «стоп», а потом – «сидите».

Герлскаут шла через лес к свету. Постепенно она начала видеть очертания объекта. Это был огромный сине-фиолетовый гриб. Ни одного существа рядом с ним не было. «Если хвостатые обходят его стороной – значит, с ним что-то не так, и его лучше не трогать», – догадалась она. Он был метра три в высоту, ножка была толстой, структура шляпки была губчатой («а значит он съедобен» – рассудила про себя герлскаут, наученная в походах), откуда-то из шляпки шли длинные светлые нити, качающиеся на легком ветру, гриб словно был с «щупальцами», только очень тонкими, веером раскрывающимися вверх. Перед грибом было небольшое озерцо из чистейшей, прозрачной воды, которое не обойдешь. В воду очень хотелось ступить, но Терли временила с решением: мало ли что. Затем она все же разделась до белья, взяла столовый нож, который нашла в «норе», и решила ступить в воду – и не пожалела: вода была такой приятной! Жаль неглубоко… Девушка шла прямо к грибу, и как только ступила в воду – тот стал расти. Это выглядело жутко, но отступать было уже не по-скаутски. Девушка сжимала в руке нож, наблюдая за объектом. Подойдя вплотную, она отрезала от гриба частичку и съела, сама не понимая, зачем делает то, что может представлять для нее опасность.

Мир стал более четким, очертания деревьев стали яснее, девушка начала видеть мелких насекомых и жуков на них, а в воде – тритонов. Она стала слышать звук, который издают хвостатые – даже не звук, а, скорее, вибрации, которые не слышала до поедания кусочка гриба. Гвинет поняла, что глаза ее стали будто бы биноклем, раздвигающим пространство: она могла видеть доминантов, которые сейчас лежали на траве, сквозь чащу. Девушка вышла из воды и попробовала залезть на дерево, что раньше давалось ей непросто: она в два прыжка одолела ствол с толстыми ветвями, посмотрела вдаль и помахала рукой остальным доминантам, которые ее не видели. Воодушевившись, девушка примчалась скорее ко всем и продемонстрировала свои способности (которые могла пояснить жестами и действиями). Она так хотела рассказать, что стала видеть, словно хищная птица! Девушка отобрала у Яна телефон и попросила Лесли рассказать всем об этом. Альбинос проговорил все, что она ему поведала, а потом напомнил, что телефоном нельзя пользоваться слишком часто, и можно будет «позвонить» ему еще пять раз.

И на этом их отключили.

В настоящий момент Терли рассказывала всем о своей новой способности снова, но ее особо не слушали из-за усталости и головной боли.

Рубен в этот момент общался с Гарсиа. Он попросил ассистента сбегать за инженером, та пришла через минут двадцать, довольная, как слон: ей повысили заработную плату.

– Я и так получала прилично, а теперь могу еще покупать себе всякие необычные штуковины, – словно ребенок, восторгалась женщина, даже не выслушав, что же хочет от нее изобретатель.

– Да понял я, рад за тебя, – попытался умерить ее пыл Рубен. Характер Деборы был задорным, она была харизматичной и умной, не вызывала неприязни, а ее веселье всегда было заразительным, хотя для Рубена ни одна человеческая эмоция таковой не являлась. С ней в целом было приятно работать – и этого достаточно.

– Так что ты хотел? – поинтересовалась она, обнажив свои зубки в брекетах. Они стояли рядом, женщина, неизменно одетая на работе в удобные брюки и худи (важным и выдающимся лицам в «Мобиусе» дозволялось выглядеть как хочется, но, разумеется, скромно), едва доставала Рубену до груди.

– У меня есть идея. Помнишь свое сенсорное поле с микрофоном? Так вот, я хочу его перестроить так, чтобы давать команды мысленно, чтобы эти команды отображались на экране, а STEM отвечал мне в формате чата, – озвучил свой замысел изобретатель. Дебора задумалась.

– Слушай, а интересно! – откликнулась она после минутной паузы. – Мне за чертежи сесть?

– Я уже начертил. Однако есть проблема: деньги-то выделяет «Мобиус». Ждать нужно.

– Я даже готова потратить часть накоплений на твою задумку, – вновь улыбнулась испанка. – Это все звучит очень круто и вполне исполнимо. Труднее было строить сам механизм по твоим чертежам. Ты же самоучка?

– Да, есть такое, – признался мужчина, пригласив Дебору прогуляться по коридору. – В университете это было моим хобби. Конечно, я не знал многих тонкостей, но базовые вещи успел выучить. Я надеюсь, ты замечала это.

– Ну, конечно! – живо отозвалась она. – Давай чертежи, я посмотрю сегодня же.

Ранним утром Рубен забрал все, что он сделал ночью, и отнес к себе в номер, так что пришлось прогуляться до него. Гарсиа подождала пару минут – и Викториано вынес ей папку с чертежами. Женщина сразу же схватила ее и начала изучать, пока они шли обратно в лабораторию.

– Да, ты прав: надо менять плату для этого поля, и кое-что переделать в основной, – вынесла вердикт испанка. – Насчет программы не беспокойся: все напишем. Льюис Моро – отличный программист, лучший из тех, кого я знаю. Его и попрошу. Он еще с нами не работал, пусть присоединяется. Я программировать не умею: у меня лапки, – с забавной интонацией прибавила она. За время работы с Рубеном она здорово сдружилась с ним и оставила деловой тон. Рубен понял, что нужно сделать «хе», и подыграл женщине.

Джон и Дебора – единственные, с кем он работал бы много лет. И им можно доверять. Наверное. По крайней мере, оба были профессионалами высочайшего класса, многопрофильными специалистами (жаль вот Гарсиа так и не научилась писать программы, но это не критично: в конце концов, он сам этого не умеет) и остроумными, ловкими собеседниками, что Рубен ценил в людях.

– Как Джон? – поинтересовался у Деборы психиатр на обеде.

– Устал, отпуск небольшой взял, – поделилась женщина, поедая рамэн. – Они там с другими строят крутую автоматическую обсерваторию. Запускать поедут, Джона как звезду отправят наружу на запуск, а потом снова сюда.

– Типа телескопа «Хаббл?» – осторожно спросил Рубен, боясь сморозить глупость.

– Ну да, вроде того. Джон рассказывал много, но тебе вряд ли будет интересно… Впрочем, они хотят побороться с мощностью «Хаббла». Скоро закончат его. Обещают в десятки раз мощнее. Дальние галактики увидим в подробностях.

И тут Рубена осенило.

– А что, если сделать значительное открытие – можно ненадолго уехать?

– Да, можно. И потом еще отпуск дадут солидный. Но не в мире, естественно. Если не знал – в «Мобиусе» для крутых ученых есть настоящий рай. Все процедуры как на лучших курортах мира. Целые полгода можно не работать. Просто каждый день ходишь на чаши, балийский массаж, стоун-терапию, арома, йогу и медитации с настоящим буддийским монахом (ну, он уже не совсем настоящий, а мобиусовский, но по слухам и правда из Тибета), и всякое такое. Бассейны с подогревом, джакузи – этого вообще не счесть. Есть даже кусок Мертвого моря. Да-да. Я иногда в шоке от того, на что способна корпорация. И ты можешь быть там один, все для тебя… Правда, запрещен алкоголь. Но все равно это чудо… Ох, мечты-мечты… – протянула она. – Я думаю, что ты все же попадешь на курорт. Ты же у нас легенда.

– Было бы неплохо: я и правда очень устал, – пожаловался он женщине. Он впервые за все время это сделал. Удивительно… Видимо, все допекло.

– Не ночами ли ты чертишь? – обеспокоенно посмотрела на него женщина.

– Угадала, – проворчал мужчина, зацепив палочками комочки риса из своего блюда.

– А спать? Я сплю по девять часов в день. Как видишь, свежа, словно гвоздика.

– Ну да, надо бы. Но теперь, когда у меня в голове идея…

–…ты не можешь остановиться, – продолжила его фразу испанка. – Как и любой гениальный изобретатель. Но все же советую ложиться и вставать в одно и то же время. Это базовые правила для любого человека, жаль не все соблюдают. Я правда желаю тебе добра. Сегодня ложись вовремя.

Викториано удивлялся сам себе, что спокойно слушает чужие указания и советы. Просто инженер и правда была дружелюбной и искренней женщиной. Психиатру всегда было тяжело понять, эмпатируют ли ему, но в этот раз получилось. Редкость… «Неужели в “Мобиусе” нашелся хоть один адекватный человек, с которым можно поговорить?» – думал Рубен.

– Еще меня Хименес достал, – решил выговориться изобретатель. – Вечно лезет со своей заботой, не замечая, что нарушает мои границы.

– Ну, вы же вроде друзья с университета? Он тебя учил, я помню. Насчет границ и всякого такого я не сведуща, с психологией я на «вы», но если неприятно – почему бы не сказать ему это прямо?

– Я уже говорил. Не слышит.

– Не обращай внимания тогда. Занимайся работой, как обычно. И пусть он тоже работает. Иногда мне кажется, что он просто болтается без дела, пока ты работаешь в полную силу.

– Есть немного. А ты по какой причине здесь? Так и не рассказывала мне.

– Из-за денег. Думала, что здесь комфортно. Думала, что востребована. Вообще я востребована здесь, но то, как я вкладываюсь… Это стоит большего, чем деньги. Я признана, я успешна, но все-таки чего-то не хватает, – внезапно погрустнела женщина.

– Может быть, дружбы или любви? – загадочно улыбнулся психиатр. – Многим это нужно.

– А тебе это нужно? – будто бы парировала Гарсиа.

– Я еще не получил того, что хочу, чтобы думать об этом. Ты уже получила все, что хотела, кроме предмета разговора. А у меня еще столько целей… И кроме них мне ничего не нужно, я это осознаю отчетливо. Я – такой человек, – невозмутимо ответил изобретатель.

Женщина доедала свой рамэн, задумавшись. «Иногда мне становится жутко рядом с ним», – промелькнуло в ее голове. Рубен в это время как ни в чем не бывало доедал рис с вяленой курицей в кисло-сладком соусе и салат. После обеда они все так же вдвоем направились в лабораторию, и Гарсиа стала невольно прикидывать, как будет выглядеть новая часть изобретения внешне. Эта футуристична, вторую нужно выдержать в таком же дизайне, чтобы как в фантастических фильмах. Да и изобретателю это нравится. И по форме она почти такая же. Внутреннее устройство, конечно, другое.

Деборе и правда было одиноко: Рубен угадал ее переживания. Она много лет была счастлива с работой, но так и не завела настоящего друга. Как партнер ее не устроил ни один мужчина. Она стала присматриваться к женщинам – но тоже не было интересно ни с кем. Рубен тоже не был ее идеалом. Джон был почти постоянно рядом с ней и порядком наскучил, хотя у них было о чем говорить. Возможно, Дебора вышла бы за второго инженера замуж, но это было лишь фантазией. Она не знала, может ли понравиться кому-либо; во внешнем мире то ли она отталкивала от себя нарочно, то ли не принимали ее. Брак женщина считала кабалой. Она не думала, что можно выстроить гармоничные отношения с мужчиной. Да и с женщиной трудно… Какого бы пола человек ни был – он всегда будет чем-то неизведанным, своенравным, а иногда кривым зеркалом, в которое ты смотришься. Дебора боялась подпускать кого-то близко к себе.

Через какое-то время к Рубену подошел ассистент и пригласил к Администратору в башню из слоновой кости. Они ненадолго расстались с испанкой, та все листала и обмозговывала чертежи.

В кабинете был как Администратор, так и Теодор. Последний был одет не в свой черный балахон с красным подбоем, а во вполне человеческую одежду: деловые брюки и пиджак. Босс пригласил гостя присесть на кресло. На столе лежали документы, которые Рубен собирал в качестве доказательств возможной разумности своего изобретения.

– Добрый день, мистер Викториано, – поздоровался босс.

– Добрый день, – ответил Рубен, слегка волнуясь.

– Мы с Теодором проанализировали ваши данные и пришли к выводу, что нужно дать вам шанс на открытие, которое может перевернуть мир. Что-то нужно еще? Мы готовы предоставить вам все, что потребуется, – все так же спокойно поведал начальник.

– Мне нужны средства на перестройку одной из частей изобретения. Я хочу сделать возможным чат со своим изобретением, для этого нужно сделать плату, написать программу, новый экран, новую панель подключения…

– Я готов предоставить вам все, что хотите, – перебил Рубена начальник. – Поверьте, денег у меня достаточно. И материалы я могу вывезти из любой точки мира по щелчку пальцев. Передайте свои чертежи одному из экспертов, который к вам сегодня же зайдет… Я надеюсь, это уже не просто идея? Вы сделали модель?

– Я только начертил примерно, а мисс Гарсиа готова помочь мне довести дело до конца. Она создаст 3D-модель. Такая же была у всего изобретения в самом начале… Ну, в общем, вы поняли. Она доработает, а потом покажет экспертам. Нужно немного подождать.

– Да, постарайтесь не медлить, – подал голос Уоллес. Он был взволнован и смотрел на Рубена, не моргая, – Кстати, завтра собрание Ордена. Приходите на него.

– Надеюсь, я больше не наказан? – осторожно поинтересовался психиатр.

– Мы даже не думали вас наказывать, – ответил Администратор, слегка выплыв из мрака. – Мы хотели вам помочь. Вы не выдержите второго такого психоза. Вы нам нужны. Теодор никогда не лишал адепта обязанности ходить на некоторые ритуалы, но ваш случай – особенный. Берегите себя. Возвращайтесь к работе.

Теодор стоял так, словно был непроницаем, но по мелким чертам его позы было видно, что он глубоко воодушевлен. Он пережил какое-то потрясение – это точно, но показывать того не хотел. Глаза его слегка запали, на лице словно прибавилось тревоги. Рубен поднялся с кресла и пожал руки оккультисту и боссу, а затем вышел из кабинета. «Так, они не хотели меня наказывать… Они могут врать. Так, опять я начинаю подозревать», – прервал себя с раздражением мужчина, пока шел по коридорам к лифту. – «Они сделают меня параноиком. Почему бы не поверить? Вот прямо сейчас взять – и поверить? Они действительно хотели помочь мне».

В лаборатории Марсело и Дебора сидели за столом и активно что-то обсуждали. STEM гудел, звенели кольца.

– Что обсуждаем? – Психиатр наклонился над ними.

– Рассказывала о новой части изобретения Марсело, – широко улыбнулась женщина, обнажив свои зубки. Рубен даже невольно подумал, что брекеты ей очень идут. – А ты как сходил?

– Они дадут нам денег! – царственно развел руками изобретатель. Дебора чуть не подскочила на месте.

– Вау! – выпалила она. – Круто! Слышал, эй? – игриво наклонилась она к Хименесу. Тот потянулся к Рубену и заключил его изъеденную ожогами руку в рукопожатие.

– Ты молодец, я всегда знал, – добавил он, но голос был слегка печальным. Глаза он не поднял.

– Отметим? – предложила Дебора. – Комната свободна, давайте вечером посидим. Я позову Джона: он тоже должен все-все узнать!

Вечером, под конец ненормированного рабочего дня, все приглашенные потихоньку собирались в комнате отдыха. Рубен, Дебора и Марсело уселись на диваны и пригубили вина, через какое-то время пришел Ричмонд.

– Я был немного в другом месте, поэтому так долго. Ты все равно не нашла бы меня, Деб, – сразу же в дверях пояснил инженер. – Опять с «Орфеем» возились, последние штрихи… Даже не верится, что я попаду наружу! Жаль, что потом сразу же обратно… Но, опять же, полугодовой отпуск! – Он, радостный, будто получил подарок мечты, плюхнулся на диван и тут же налил себе вина. – А у вас какие новости? Как там мой крестный? Ну, STEM, – пояснил он, увидев удивленное выражение лиц собеседников.

– Вот мы по поводу твоего «крестного» и собрались, – задорно ответила Гарсиа. – Рубен, давай ты.

Джон поправил пепельные волосы и своими всегда широко открытыми ярко-зелеными глазами уставился на Викториано, приподняв светлую бровь. Изобретатель рассказал подробно о своей идее и вручил инженеру чертежи, которые никаким «экспертам» отдавать было не надо, ведь Дебора решила сделать все сама. Ричмонд чесал брови, рассматривая листы бумаги.

– Я бы подправил в некоторых местах, – вынес вердикт Джон. – Но в целом интересно. Деб, ты сама сделаешь? Помощь не нужна?

– Это из-за того, что я – женщина? – фыркнула Дебора, а потом, спустя пару секунд после выловленного в зелени глаз недоумения, прыснула от смеха. – Да я шучу, ты меня прекрасно знаешь. Я горжусь собой.

Компания чокнулась, Джон произнес тост. Дебора наконец перестала переживать о своем одиночестве и вдохновилась на новую работу, попутно замечтавшись о свадьбе с Ричмондом, примеряя на себя его фамилию (конечно, молча). А Марсело все ждал, когда они с Рубеном останутся одни, чтобы поговорить. Нужно было выйти вместе: все равно живут они неподалеку.

После веселых посиделок, на которых Ричмонд опять рассказывал идиотские анекдоты (Рубен беззастенчиво, забыв все правила приличия и свой аристократизм, натурально ржал и удивлялся, откуда мужчина столько их знает, а также его мастерству рассказывать), все распрощались друг с другом и отправились спать. Хименес, пока они брели по коридору с его Новой землей пьяные, пытался придумать, с чего начать разговор. И о чем. Он решил, что предложит некую сделку на доброе отношение к себе, но что именно предложить взамен – не знал. Может, рассказывать секреты о Теодоре? Но зачем это Рубену? Может, находить ему красивых женщин, ведь в бар ходить не всегда было можно?..

– Рубен, слушай… – начал он, когда они ехали в лифте. – Я хочу предложить сделку.

– Какую? – Викториано удивленно приподнял бровь. А Марсело так любил, когда он это делает…

– Давай ты будешь очень хорошо притворяться, что я тебе важен, чтобы я тебе поверил, а я тебе буду искать искусных любовниц в «Мобиусе?» Тебе нужен секс, изобретать будет легче.

– Опять ты за свое? – лениво пробурчал Рубен, прислонив горячий лоб к холодной стене лифта.

– В смысле? Я такого еще не предлагал, – улыбнулся испанец во все тридцать два зуба.

– Ну, давай. Знаешь тех, кому может понравиться то, что нравится мне?

– Пока нет, но узнаю, – пообещал испанец.

– Ловлю на слове… А-а-а-а, – зевнул изобретатель. – Спать хочу, дерьмо… Всю ночь не спал – чертил… Эта рыжая еще… Никак не мог нормально трахнуть…

– Какая рыжая? – чуть ли не протрезвел Хименес.

– Забудь, – бросил изобретатель.

Но Марсело запомнил щекотливую фразу, которая шла после «этой рыжей». Видимо, Рубена снова надо хорошенько напоить, чтобы тот рассказал.

XXIX. Le vin est tiré, il faut le boire

Пётр потерял ключи

О, ключи от священных ворот

Блаженные души томя у двери,

Ключ потерянный ищет Пётр

Ключи канули в кровь земли

Ключи упали в бедность мою

Зачем мне, зачем мне от рая ключи:

Здесь ангела встретишь на каждом углу

(Фивы - Ключи)

Майкл и Грегори разговаривали у Маршей в гостиной и пили кофе. Стив лежал рядом возле камина, Дайана, одетая в теплый свитер с оленями, поглаживала его по холке, рассевшись на полу. Было около девяти утра. Кэрри готовила яичницу с беконом на кухне, по комнате витали ароматы, пробуждающие аппетит.

– Рождество скоро – а мы так и не продвинулись, – вздохнул Кроуфорд, а затем задумчиво отправил в рот вафлю.

– Салливан вчера звонил, – после полуминутной паузы сказал психиатр, – и передал, что детектив Кидман посчитала нашу затею бесполезной. Он ее нанял – и эта женщина разочаровала его.

– Почему разочаровала? Она проделала большую работу… Передай сыр, пожалуйста.

– Держи. – Грегори сунул собеседнику в руку ломтик сыра, тот с удовольствием его съел. – Но все равно у нас на руках ничего нет. Адам и Эбигейл съездили в Висконсин, Хизер со своим молодым человеком – в Айову, Женевьева попробовала поискать родных Эрвина – и наткнулась на Жюстину. Ну, его жену-француженку (они поладили поэтому). И сына Жоржа. Парнишка забавный, кстати. Они встретились и плакались друг другу часов пять если не больше. А потом встретились еще раз, уже с Вивиан, сидели у Хонеккеров втроем. Мы сдружились – это верно. Союз спасения объединяет сердца. Но нам грустно. Мариэтта – наш генератор идей – тоже как-то остыла. Она приедет к двум?

– Да, она обещала. – Майкл поднялся с кресла, протянул руку к Стиву, тот, разбуженный новым прикосновением, зевнул и дал себя погладить. – Кстати, а кто поставил ей диагноз?

– Рубен, – ответил Грегори. – У него нюх на шизофрению, он поставил ей диагноз за пятнадцать минут беседы. Я и то ставлю за сорок… Но я с ним согласен. Полностью. Интересно, что же он делает сейчас? Точно уже изобретение свое построил, эксперименты проводит… И я все еще считаю, что он никого не пытает. Он так хотел… сделать что-то важное для человечества... Его мечта была сильнее смерти. Он не мог умереть.

– Если есть мечты такой силы – они ведут человека в ад, – заметил нотариус. – Люди ради своей мечты могут продавать душу Дьяволу.

– А ты верующий? – внезапно спросил психиатр, приподнявшись в кресле.

– Нет, – с небольшим пренебрежением бросил Майкл. – Я давно потерял Бога.

– А Холли?

– У нас атеистская семья. Мы рационалисты. Про Дьявола это я так… для красного словца.

– Понял, – Марш хлебнул кофе и покосился на часы, потом бессильно откинулся в кресле и закрыл глаза. – Я скучаю по нему. Мы могли годами не видеться, а потом напиться где-нибудь и беседовать всю ночь о психиатрии. Рубена просто невозможно было остановить, если речь заходила о нашей профессии. Но он всегда был одинок. Лишь безумец способен так тщательно скрывать от других свое одиночество. Он никогда не жаловался мне. Было дело, что рассказывал про своих жестоких родителей, иногда, особо напившись, про сестру… Но я не могу это тебе передать: это его секреты. Я обещал их хранить.

– Одинок… Может, Мариэтта была права?

– Насчет чего?

– Насчет того, что где-то есть обитель отверженных, которая обещает им золотые горы, а они туда – с концами. Она говорила это месяц назад. Она считает, что это какая-то секта или вроде того. Раз он никогда тебе не рассказывал… Может, он все же склонен к таким увлечениям?

– Секта? – хмыкнул Марш. – Нет. Скорее, тайная организация, сообщество ученых или вроде того. В Бога он никогда не верил. Церковь – ненавидел. Если я заговаривал о религии – он плевался, словно в дерьмо наступил. Я даже удивлялся ему. Хотя был случай… Однажды я сказал Рубену, что в его проекте есть нечто мистическое, он лишь фыркнул и ответил, что намерен делать только материалистические открытия. Но когда мы выпили – он признался, что думает заглянуть в тайны сознания, как оно формирует мир вокруг себя, или как-то так… Не помню точно: сам был пьян. И это прозвучало весьма эзотерически. Он там добавил, что сознание способно изменить реальность, и его эксперимент докажет это. Потом еще говорил, что хотел бы общаться с ней… С машиной. Ну, это уже было совсем на хмельную голову, конечно. Женщину бы ему…

– То есть он даже под действием алкоголя не был полностью откровенен? Не совсем понял.

– Не был, – заметил психиатр. – Я не понимаю, как так можно. Хотя, вообще понимаю. Он психопат, очень асоциален. У каждого человека с расстройством личности есть трудности со сближением. И алкоголь не всегда помогает раскрыться. Но вообще зависимостями он не страдал, он не склонен к ним. Он не знал и ничего святого…

– Я тоже не знал. Мне дорога Холли, мне дорога Дайана. Больше мне ничего не надо. – Майкл вздохнул и закурил.

– Папа! – вдруг возмутилась девочка, прекратив гладить собаку. – Ты обещал маме бросить курить! А ну не кури!

Кроуфорд хотел было раздраженно вздохнуть, но лишь улыбнулся и потушил сигарету. Стив поднял голову и повел ухом, высунул язык.

– Папа обещал – папа сделает.

Они сидели в тишине, растерянные, утомленные долгими трудами. «А Дайана будто повзрослела за эти месяцы», – думал Майкл. – «Я купил этот свитер, когда ей было девять – а она все еще его носит. Но лицо стало задумчивое, по-взрослому. Ей всего четырнадцать – а уже столкнулась с жизнью во всех красках… Да, мы неплохо отпраздновали ее день рождения в октябре, но к вечеру все равно слезы… Она скучает по маме. И я тоже скучаю. Признаюсь, что был не лучшим мужем, но хотя бы отцом хорошим быть могу. Да, мы – не образцовая семья, бывало ссорились и за двенадцать лет брака надоели друг другу смертельно, но сейчас я как никогда хотел бы увидеть Холли, посмотреть на ее кудряшки… Помню, считал сколько волосков темных, а сколько – светлых, ее это смешило…»

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– А где вы с Холли познакомились? – внезапно спросил Грегори. – Люди таких разных профессий…

– У друзей на свадьбе, – ответил Кроуфорд. – Я был другом жениха, а она – подружкой невесты. Тогда все подружки надевали красные платья, она была в самом соблазнительном. «Эй, Филипп, что за красотка стоит третьей возле твоей?» – спросил я тогда у своего друга-жениха. «Это Холли Рутленд, она не замужем. Но по профессии она – психиатр, недавно закончила университет, аккуратнее с ней», – подмигнул мне Филипп. Тогда у нее еще были длинные светлые волосы, собранные в причудливую прическу, похожую на торт. Пара прядей свисала ей на плечи. Она искренне и звонко смеялась – вот что меня зацепило в первую очередь. Я наблюдал за Холли почти всю свадьбу. Потом вечером Филипп представил нас. Сначала отношения не клеились, нам было скучновато вместе, мы не знали, о чем говорить, но потом… Да, я полюбил ее первый, а она уже после меня. Я доказал ей свою любовь, устроив свидание на крыше, о котором она романтически мечтала с детства.

– А мы познакомились с Кэрри в университете. Однажды я подкатил к ней прямо на паре: «Эй, Голдстейн! Не хочешь попасть в страну классного секса? А то сидишь за учебниками круглый год и за границу не выезжаешь!». Она послала меня тогда к черту, – хихикнул Марш. – «Иди к черту, Марш, отвали!» И улыбается украдкой. Девочка-отличница, да и я был молодцом. Повелась она, в общем. Но чуть позже. Помню наш выпускной… Танцевали до упаду, с преподами фотографировались… У нас был один преподаватель, который собирал перлы студентов, а потом зачитывал прямо в день выпускного. Мы ржали, словно сивые мерины. И только Рубен сидел, как сыч, ну я уже к нему привык. Я тогда ничего особенно не замечал, ибо уже был немного пьян, но знаешь, в день выпускного этот преподаватель как-то странно общался с Рубеном, словно у них была общая тайна. Он не был его научным руководителем, но они частенько – я видел – после занятий ехали куда-то вместе. Это было странно.

– Слушай, а может нам найти его? Может быть, он сможет что-то рассказать? – предложил Кроуфорд. Психиатр задумался.

– Пожалуй. Но нужно созвониться с другим преподавателем, который знал его номер. У меня-то его номера не было, да и имя я подзабыл. Преподавал нейропсихологию или вроде того. Я честно его слушал, и сдавал на «отлично», но имя все равно забыл. Что-то испанское или итальянское…

– Холмсы, завтракать! – послышался голос Кэрри с кухни. Дайана бросила собаку и побежала первая.

– Проголодалась, – улыбнулся Майкл.

На кухне их ждали тарелки с яичницей, беконом, Нью-Орлеанская смесь,* свежие овощи и тарталетки.

– Ну ты и наготовила, дорогая, – удивился Грегори.

– Ну у вас же мозговые штурмы, вам нужно кушать, – улыбнулась женщина. – Хотя ты бы и помочь мог, – шутливо толкнула она мужа в бок. – Близнецы спят?

– Спят, золотинка. Я уложил.

– Хорошо, – улыбнулась она снова. – О чем беседовали?

Мужчины вкратце пересказали Кэрри разговор.

– О, это же мистер Хименес! Как ты мог фамилию забыть вообще? Я вот всех помню! – похвасталась женщина.

– Ну, я и не был такой заучкой, как ты, – хихикнул Грегори. Кэрри погрозила ему пальцем и принялась за яичницу. Внезапно из соседней комнаты послышался детский плач. Молодая мать хотела было встать, как вдруг…

– Тетя Кэрри, я хочу за ними поухаживать! – поднялась со стула Дайана.

– Ну давай. И памперсы поменяешь?

– Я не умею, – развела руками Дайана. – Научите?

– Бойкая какая! Будешь хорошей матерью, когда вырастешь. Ладно, давай.

– Дорогая, в этот раз я схожу, – не принимая возражений перебил Грегори. Кэрри пожала плечами и продолжила есть. Мужчина направился помогать малышам.

– Этот мистер Хименес, – продолжила Кэрри, – был неплохим преподавателем, оценки ставил довольно сносно. Однако если бы Рубен не учился безупречно – я бы подумала, что ему ставят в лоб «отлично» за какие-то взятки. Хотя у него не было особых денег, только оставшиеся от родственников… Значит, за что-то другое. Но все равно не придерешься. Эти поездки я не замечала, только Грегори. И теперь мне тоже кажется это подозрительным.

– Думаешь, они проводили вместе не только пары и вечера?

– Возможно. Но мне тогда было все равно. Сейчас, наверное, важна каждая деталь… Могу сказать только, что Грегори звал его в нашу компанию, когда мы собирались в клуб, но Рубен предпочитал нам компанию Хименеса. Они… любили друг друга? Очень возможно. А может Рубен просто не любил шумные вечеринки в большой компании (мы же собирались почти всей группой) и хотел поговорить о науке с тем, кто его поймет.

Майкл с пониманием относился к семье Маршей, к их желанию найти общего друга, хотя он Викториано ненавидел (если следовать теории Мариэтты). А если не следовать – просто хотел найти жену любым способом. Без ненависти. Гей ли босс Холли или не гей – совсем не имеет значения.

Вернулся Грегори с Мэттью на руках. Малыш сопел, впившись губами в бутылочку с соской, которую психиатр поддерживал рукой. Дайана стала наблюдать за ребенком с интересом, запихивая свою тарталетку в рот.

– Мы тут говорили про отношения Рубена и этого преподавателя-испанца, – передал Кроуфорд.

– А, понял, – ответил психиатр. – Рубен мне об этом ничего не рассказывал, хотя ближе друга у него не было. Но между ними и правда было что-то… особенное. Как мне кажется. Я не осуждаю: у нас свободная страна. Это был его выбор… Я надеюсь, он не ездил с ним по принуждению. Рубен сам кого хочешь принудит к чему угодно. Хотя развитие его характера и ситуация в семье показали, что он не всегда был сильным. Он пережил тяжелую психологическую травму, подвергался психологическим пыткам со стороны родственников. «Сила» пришла из травмы, компенсаторные механизмы играли решающую роль.

– А эти две еврейские семьи, которые нашла мисс Кидман? – спросила Кэрри. – Что с ними?

– Фурманы и Кравитцы? – спросил Кроуфорд. – Они присоединились к союзу спасения. У них пропали дочки, обе умницы, хотя и тяжело больны шизофренией. Обе, понятное дело, лежали в «Маяке». Одна – историк, другая – филолог, и языки знает. Девушки учились в гуманитарном институте Кримсона. Завтра собираемся всей компанией снова, они хотели приехать.

– Меня все еще пугает масштаб трагедии, – вздохнула миссис Марш. – Но мы сделали первые шаги. Хотя бы знакомимся с людьми. Наняли детектива. Кстати, почему мисс Кидман перестала работать в ФБР?

– Поцапалась там с двумя мужчинами-детективами, у них было какое-то расследование, тоже связанное с тайной организацией, но они его провалили. Не знаю почему, – ответил Грегори, откинувшись на стуле после сытного завтрака.

Через какое-то время, пока гости и хозяева беседовали, позвонили в звонок. «Видимо, приехала Мариэтта», – мелькнуло в голове Марша. Он побрел отворять двери. В дверях показалась уже привычная «лисья» фигурка с большими глазами и длинной шеей.

– Привет! – улыбнулась Мариэтта. – Есть поесть?

На улице было холодно и шел мелкий снежок. Нос женщины покраснел от ветра, она озябла. Под глазами были блестки, а на ресницах – снежинки. Она сжимала в руках большую вязаную сумку.

– Есть, заходи, – пригласил психиатр, привыкший к ее прямолинейной манере говорить.

Художница вошла в дом и сняла свои высокие ковбойские сапоги и пихору** на норковом меху, размотала многоцветный шарфик и, почти не оборачиваясь, кинула шапку с помпоном на крючок. Шапка упала, женщина наклонилась, подняла ее, и повесила как полагается. Длинные рыжие волосы метнулись вперед, она откинула их за плечи и мельком глянула на себя в зеркало, прежде чем идти мыть руки. К ней тут же с лаем прибежал Стив, Мариэтта приласкала собаку. Стив сел в прихожей и стал следить за новой гостьей. Потом, когда она ушла в ванную, обнюхал ее сапоги и вернулся к камину.

– Тетя Этта! – подбежала к гостье Дайана, они обнялись.

– Холодно на улице, дружок. Не прижимайся с такой силой: замерзнешь, – слегка оттолкнула от себя девочку Мариэтта.

– А вы что – снежная королева? – улыбнулась младшая Кроуфорд.

– Я – Морена. Это славянская богиня зимы и смерти, – загадочно улыбнулась женщина, плюхнувшись на диванчик в гостиной. – Или фрау Холле, это из германской мифологии. Я – повелительница метель и бурь. У-у-у-у, – изобразила она вой метели за окном. Дайана засмеялась.

– Как добралась? – Они поцеловались в щеки с Кэрри.

– Пробок нет, доехала быстро. Даже автобус по пути не сломался: сегодня мне везет.

Грегори принес гостье три тарталетки и кофе, она начала их уминать и согреваться напитком. Потом хозяин дома предложил женщине плед, она с удовольствием приняла его и завернула ноги.

– Ну, как ты, нордическая женщина? Давно не виделись, – наполовину как специалист, а наполовину как друг спросил Марш, присев рядом. Остальные тоже расположились на креслах в гостиной. Дайана снова принялась гладить Стива.

– Готовлюсь к очередной выставке, написала вот вчера последнюю картину. Называется «Замочная скважина, я видела». Ремиссия, вроде. Неплохо себя чувствую. Вот съездила на встречу с организаторами выставки. О чем вы без меня тут беседовали? – положила она ногу на ногу.

Кэрри пересказала гостье разговор.

– Газеты неспроста выдумали фокус с эпидемией. Можете называть меня параноидальной шизофреничкой, но я думаю, что это связано с Пентагоном. Осталось понять, как Рубен на них вышел, – задумчиво сказала художница.

– Мы не знаем, – сказал Кроуфорд. – Мисс Кидман сказала, что автобусы примерно в тот период арендовала одна компания для путешественников. Говорить, что они поехали в путешествие, мы уже не будем: форменная глупость. Может быть, она получила уже подтасованные данные?

– А может быть простое совпадение, – добавил Марш.

– Может. Давайте так: нам точно не спасти близких. Но собрания необходимо продолжать: людям нужна психотерапия, сделаем что-то вроде группы поддержки, – сказала Кэрри. – Иного выхода я не вижу. Только никому не скажем: пусть люди верят в волшебство. Нам всем нужен праздник.

Все как-то заметно погрустнели.

На следующий день стало еще холоднее. Морозы решили испытать американцев под Рождество, все ходили укутанные и шмыгали носами. За окнами коворкинга летел пушистый снег, сорок один человек собрались поговорить о наболевшем. Марши купили шампанское в честь приближающегося сочельника, и неожиданно люди оказались готовы к празднику: им и правда нужно было развеяться и порадоваться. Хоть немного.

–…а потом наш кот снес ель, и Люция хохотала, как припадочная, – рассказывала Адаму Салливану полнотелая и добродушная миссис Фурман, рядом с ними сидела сухощавая и морщинистая миссис Кравитц и улыбалась, подперев подбородок рукой.

– Это еще что: мы отправились на праздники с Рут в Калифорнию, просто захотели немного тепла. В уличном кафе к нам пристал фотограф, говорил, что мы похожи на какую-то криминальную пару, типа Бонни и Клайд, и просил то так, то эдак сесть, говорил, что у нас потрясающие типажи, и что мы будем венцом его коллекции, а потом внезапно подарил нам эти фото. До сих пор храним, – признался Адам.

– А мы в прошлом году с Робином на Рождество ездили к бабушке, он все сокрушался, что не взяли его драгоценный ноутбук, но в подвале он нашел старые… – начала было рассказывать Вивиан, как вдруг Грегори постучал ложкой по бокалу – и наступила тишина.

– Уважаемые члены Союза, – начал он, – прошу немного меня послушать. Эти месяцы для нас прошли не зря: мы наняли детектива, она провела работу, мы многое поняли. Мы съездили в соседние штаты, разузнали много интересного, получили жизненный опыт. Мы нашли друг друга, подружились семьями, – миссис Фурман и миссис Кравитц обнялись на этих словах, – обрели счастье в обмене нашей общей болью. Я – психиатр, и понимаю, каково нам всем: многие впали в депрессию, апатию, у многих обострились психосоматические заболевания. И я, честно, не ожидал, что так много членов Союза сегодня придет на праздник. Спасибо, что нашли в себе силы. Мы дали много добра друг другу, и именно это делает нас сильными. Господь ведет нас дорогой взаимопомощи, и нам стоит идти дальше, несмотря ни на что. Как бы все это ни кончилось, знайте, что я вас всех глубоко уважаю и люблю. Кстати, если бы не Майкл, я бы, наверное, так ничего и не предпринял. Именно ему принадлежит идея создания Союза, давайте похлопаем Майклу! – Кроуфорд встал со стула, раздались громкие аплодисменты. Мариэтта завернулась в шаль и похлопала ладонью по сгибу локтя, держа в согнутой руке бокал. – И давайте похлопаем сами себе: мы у себя одни, нам следует ценить собственные ресурсы и силы. – Вновь раздались аплодисменты. – Давайте пожелаем себе и друг другу не унывать: уныние – враг любой затеи. Всех с наступающим!

И вновь коворкинг наполнился аплодисментами. Многие начали чокаться и пить шампанское, закусывая пиццей. Мариэтта соскочила с диванчика и подошла к Майклу и Грегори.

– Здоровская речь, – похвалила она.

– Спасибо, дорогая, – потрепал ее по плечу психиатр. – Холодно – кошмар. Хорошо, что в галерее тепло.

– А теперь и в наших душах, – улыбнулась женщина. К ней подбежала Дайана и налетела с объятьями, вдохнув носом запах хереса, идущий от шали. – Ах ты, проказница! – Художница обняла девочку в ответ.

– Я хочу покрасить волосы в рыжий! – призналась Дайана.

– А у меня натуральный, – похвасталась Мариэтта. – Моими предками были норвежцы (только мама - гречанка). Вот и кожа у меня светлая, и глаза, и волосы светло-рыжие. Ладно, вру, немного более темный цвет сделала: сильно уж бледными они были.

Они с Дайаной присели на диванчик. Марш и Кроуфорд отошли к Джорджу и еще нескольким мужчинам – поговорить о ситуации на рынке ценных бумаг (один из членов Союза был бизнесменом и также хотел обсудить с Майклом удостоверение одной сделки). Маршу, как врачу, было все равно, но он пошел за компанию. Вивиан продолжила историю про подвал, к ним подсела Женевьева и угостила булочками-круассанами собственного приготовления. Потом Адам отбился от женской компании, и его место заняла Жюстина Хонеккер. Ее изящество покорило остальных женщин, они расспрашивали француженку о секретах ее красоты и ухоженности.

– У вас такие красивые картины, – мечтательно протянула девочка. – А как вам приходят идеи для них?

– Спасибо, кроха, – поблагодарила художница за похвалу. – Я думаю, что не сами по себе. Мир, дорогая Идунн***, шире, чем нам кажется. Существуют вещи, которые наука доказать бессильна, а религия считает их противоречащим всем канонам и священным писаниям. Так вот ими и занимается искусство. Мы способны видеть больше, чем нам дано природой. Но не все в это верят… А жаль.

– А что это за вещи?

– Это изначальности, Дайана. Источники всех проблем и противоречий сами в себе непротиворечивы. Они могут принять любую форму, ведь рассылают повсюду ореол собственных форм. Есть царство изначальных очевидностей, которое раскрывает нам авангардное искусство. Ты уже взрослая, хоть немного да можно тебе рассказать. Можно нарисовать красивую девушку со всеми ее формами, в платье или нагую, но можно нарисовать искренно первые чувства, которые не затмеваются ни повседневной рутиной, ни научными законами. Это я и рисую.

Дайана задумалась.

– Интересно, конечно… Я мало в этом понимаю, я не такая взрослая, – засмущалась девочка, – но вроде понятно, что они настоящие. Безошибочные. Так?

– Да, верно. Они ближе всего к нашей телесности, к нашей жизни. Тебя удивляет, что на картине много линий, которые кажутся беспорядочными?

– Ага.

– Они такие потому, что жизнь именно так и устроена. Живость заключена в том, что возникнуть может любая форма. Жизнь – это множество множеств, вот как.

– Папа говорил, что как бы ни было трудно жить – всегда нужно ориентироваться на добро. Дело в том, кем ты хочешь быть сам, что ты выбираешь. Я выберу добро.

Мариэтте было сложно т.к. девочка в силу возраста ее не очень понимала, но она изловчилась и сказала:

– Часто наш выбор не зависит от нас. Мир – это калейдоскоп, где нет ничего предопределенного. Вот твой папа мог бы не выбирать профессию нотариуса, не научил бы тебя играть в маджонг.

– Но он же почему-то выбрал и научил! – возразила девочка. – И вообще, я думаю, что та детектив действует неправильно. Я уверена, что надо искать в штатах, но чуть дальше. Надо поехать на Запад.

– Почему ты так уверена?

– Вы же говорите, тетя Этта, что мир – это множество. Ну и вот, мы не все варианты рассмотрели.

– Мисс Кидман искала по всем штатам. У нее была мысль об Айдахо, Неваде и Вайоминге, но там никто ничего не знает. Может, вы с папой слетаете?

– Хм… Папа! – позвала Дайана. Майкл, заговорившийся с бизнесменом, помахал ей рукой, формально попросил разрешения отойти и присоединился к ней и художнице.

– Что, дорогая? – улыбнулся нотариус.

– Мы с тетей Эттой рассуждаем про мир, что он очень большой. Мы с тобой можем слетать на рождественские каникулы в Айдахо, Вайоминг и Неваду! Возьмем тетю Этту, дядю Марша, тетю Кэрри…

– Погоди-погоди, так быстро нельзя решать, – замахал руками Кроуфорд.

– Позови их! Папа! – настаивала дочь. Майклу пришлось позвать Маршей. Он изложил им предложение Дайаны.

– Давайте слетаем, у нас есть деньги, – согласился Грегори. – Погреемся малость.

– А на кого мы Мэттью и Мэри оставим? – возмутилась Кэрри.

– С собой возьмем! – подскочила на месте Дайана.

– Так нельзя, – серьезно осадила девочку Кэрри. – Малышам нужен покой. И мы не можем взять отпуска в одно и то же время. Грегори, у тебя когда отпуск?

– Я могу взять…

– О чем вы так шумно разговариваете? – К беседующим присоединились миссис Фурман, миссис Кравитц, Вивиан, Жюстина и Женевьева.

– Дайана предложила поехать на запад на каникулах, – развел руками нотариус.

– Откуда у нас деньги? – грустно вопросила миссис Кравитц. – Детка, не выдумывай.

– Деньги? Вопрос о деньгах? – К ним подошел делец мистер Энтони Смит, с которым обговаривал нотариальное удостоверение его сделки Майкл. – Если это нужды Союза – я денег выделю. Что хотите сделать?

Майкл пересказал сумасбродные планы дочери.

– Я согласен. Девчушка молодец. Сделаем то, чего не сделала эта детектив, – бросил с небольшим пренебрежением Смит. – Я не доверяю женщинам в таких делах. Я общался с хорошими копами и уверен, что они бы ее выругали. Я хочу найти своего сына и буду делать все для этого. У него депрессия, я уверен, что сейчас он очень страдает. Сколько вам надо?

Они рассчитали цену. Майклу было немного неловко, хотя он и понимал, что деньги идут в общий фонд. Они решили путешествовать вдесятером, взять француженок и миссис Фурман с миссис Кравитц, а также сами Смиты изъявили желание слетать на каникулы. «Отдохнем и вместе с этим поищем родных. Убьем двух зайцев сразу», – согласилась с планом энергичная Илона Смит, жена Энтони. – «Можно разделиться: кто-то полетит в Айдахо, кто-то – в Вайоминг… А потом встретимся в одном из штатов».

– Я предлагаю встретиться в Айдахо, – сказала Мариэтта. – У меня есть предчувствие насчет этого штата.

– Моя племянница очень любит горы, – внезапно подала голос доселе молчавшая и сидевшая в углу молодая женщина. – Ее зовут Гвинет. Я – жена ее дяди, я не родная, но все равно считаю Гви любимой племяшкой. Она очень умная и внимательная, а еще спортивная. В ее детстве мы часто вместе играли с нашей собакой… В Айову она ездила с подругами-скаутами... Я ее очень люблю, и она – меня. Возьмите с собой.

– Я – Томас, отец девочки по имени Аманда, – представился опоздавший мужчина, до этого момента тоже старавшийся не привлекать к себе внимание. – У нее шизофрения, она тоже лежала в клинике «Маяк». Мисс Кидман убедила меня и жену в том, что не следует сидеть, сложа руки. Зря вы на нее так взъелись, – обратился он к Энтони.

– Хорошо-хорошо, – согласился Смит. – Вы тоже хотите с нами?

– Хочу. Аманда занималась философией, хотела статьи писать… Я не могу лишить ее этого права своим бездействием. Я с вами.

– И мы! И мы! – К беседующим подошло еще несколько человек. Коворкинг погрузился в тишину. Все слушали.

– Я думал, что потерял Аманду, – начал мужчина, – думал, что моя девочка ко мне больше не вернется. Я был суров с ней временами, о чем жалею каждый божий день. Кларисса не смогла (или не захотела) приехать, но я попытаюсь убедить ее полететь со мной. Апатия – наш враг. Бездействие – наша клетка. Хорошо, что вы, – обратился он к Грегори и Майклу, – основали этот союз, я узнал о нем буквально на днях от мисс Кидман. Да, простите, что опоздал. Думал, это розыгрыш… Мы почти отпустили нашу девочку. Ходили на ее могилу… Однокурсники Аманды даже однажды провели время в церкви вместо пары по политической философии, молились за «душку», как они ее называли…

Томас прослезился. Миссис Кравитц протянула свой кружевной платочек, мужчина промокнул уголки глаз. Миссис Фурман мягко подошла к Томасу и заключила его в объятия. Несчастный отец обнял женщину в ответ. В это же мгновение слегка обнялись сидевшие рядом Женевьева и Жюстина.

– Главное, что мы вместе, – сказала Жюстина Томасу. – Во Франции говорят: «Le vin est tiré, il faut le boire», что означает «Если откупорил вино – пей его». Мы решились на то, чтобы найти родных – значит, следует идти вперед. Эрвин не был особенно решительным человеком, я часто корила его за это. Потом сказала себе: о мертвых либо хорошо, либо ничего... Теперь же я переросла это сизифово смирение… Почему сизифово? Потому, что оно тяжело и безрезультатно. Скорбь покинула меня, ее сменила решимость. Жорж скучает по отцу, да и я давно опустошена от отсутствия наших интеллектуальных бесед. Энергия разума взращивает во мне жизнь. Я занималась исследованиями французской литературы в Америке, писала статьи о романтизме девятнадцатого века, о, я обожаю Жорж Санд… Ладно, отвлеклась. У нас с Эрвином было о чем побеседовать, этакая «философия в будуаре», как у де Сада. Я не могу без этого жить, а Жорж пропадает без отца. Его школьные отметки ухудшились, я наняла ему репетитора… С пятерок – да на тройки, представляете?.. – вещала француженка уже всем. – Кстати, я же вложилась в наш фонд, у меня небольшой бизнес… И правда, вы зря так на женщин, mon cher****, – проворчала она после небольшой паузы в сторону Смита. – Если вы нас не понимаете – это не значит, что мы недостойны. В общем, я точно полечу с вами, и Жоржа возьму с собой: мальчик хочет тепла.

– Все r’ешено: летим! – подытожила сбивчивую речь соседки Женевьева.

Союз решил покупать билеты заранее и доверил это дело Вивиан. Женщине передали паспорта и всю сумму, и она в тот же час поехала к авиакассам, пока остальной состав Союза старался не впадать в уныние и развлекаться до упада. Шампанское лилось рекой, повторили заказ пиццы. Хизер, приехавшая в этот раз без своего молодого человека, достала «Монополию», несколько человек уселись играть. А Вивиан через какое-то время добралась до касс и купила билетов на двадцать человек. Было людно, многие планировали отпуск.

– А много ли берут в западные штаты? – поинтересовалась женщина у продавца.

– Ну не что чтобы очень, – протянул продавец. – Но берут. Люди хотят погреться. Но вообще в основном летят в Европу.

Вивиан вернулась, Грегори встретил ее и раздал всем их паспорта и билеты. Летели разными рейсами, но договорились после всего встретиться в Айдахо. Именно туда направлялись Грегори, Майкл с Дайаной, Адам Салливан, муж пропавшей Рут, женщины-психиатра, а также подруга Рут – Эбигейл. Остальные летели в соседние штаты. Был билет и до Калифорнии, его заказала Жюстина; она решила путешествовать с сыном Жоржем и Женевьевой, с которой уже была на короткой ноге. В Неваду летели миссис Фурман и миссис Кравитц, которые решили взять с собой Хизер (миссис Фурман она напоминала Люцию) и еще одну женщину. Смиты отправились в Вайоминг, взяв с собой Томаса, также были билеты в Вашингтон и Орегон, туда направились несколько других добровольцев. Не сказать, что в этих штатах было тепло в это время года, но добровольцы просто там ни разу не были, поэтому решили расширить кругозор. И одна пара полетела в Аризону, потому что у них там были родственники. Сама Вивиан задумала не лететь: у нее побаливала спина, и женщина решила, что лучше остаться дома. Мариэтта тоже не смогла составить никому компанию: у нее намечалась выставка.

Вечером, после встречи, Грегори и Майкл с Дайаной вновь сидели у Маршей. Кэрри радовалась, что ей не придется готовить, поскольку все наелись пиццы. Заскучавший без хозяев Стив с лаем встретил всех, и Кроуфорд-младшая снова трепала его по холке, расположившись у камина.

– Хорошо, что у нас есть ты, – обратился Майкл к дочери. – Видимо, будешь вторым «мега-мозгом», вместе с Мариэттой.

– А я тебе говорил, что Дайана наведет нас на какую-то любопытную вещицу, – улыбнулся Грегори, откусив от своей любимой вафли.

– Еще не навела, – растерялась школьница. Стив поднял одно ухо. – Это все тетя Этта. Рассуждает как настоящий философ. Наверное, та Аманда, папа которой сегодня плакал, поняла бы. А я еще маленькая.

– Ты такая взрослая, – возразил Кроуфорд. – Ты уже не ребенок. Мама гордилась бы тобой. Ой… В смысле, сейчас гордится.

– Мы все же будем настаивать на том, что близкие членов Союза живы? – уточнила Кэрри.

– Да. Нельзя терять надежду, – серьезно сказала Дайана. – Помните, что сказала та женщина про вино? А я бы сказала так о шоколадке: открыл – будь добр съесть до конца!

И рассмеялась.

Близилось Рождество.

*Кофе с добавлением цикория, холодной воды и горячего молока.

**Разновидность пальто.

***Богиня весны и вечной молодости в скандинавской мифологии.

****Дорогуша (фр.)

XXX. Правда и выгода

Он поднимается в небе лиловом

Точно ступени ведут миражи

В молитве о счастье склоненные головы

Под стенами замка из облака лжи

Руки в пыли

Глазки в крови

Небо в святых

Ты в сапогах

(Фивы - Лило)

–…и «Мобиус» призвал вас, чтобы показать, что мир стал Адом: снаружи вас ждет только смерть, дни, полные отчаяния, а здесь – настоящая реальность, подлинное Чистилище, где вы работаете, чтобы оказаться в Раю. Каждый ваш шаг в сторону общего блага – ваш собственный шаг к Раю. «Мобиус» – то место, где вы переждете засуху, бурю и потоп. Я – ваш пастырь и отец. Администратор – моя правая рука. Он создает материальное воплощение слову, которое сказано в «Мистерионе». Мы – два воплощения одного. И это – мировой Закон. Это звучит эзотерически, закрыто, будто бы лишь для малого круга избранных, однако если вы читали книгу, – а она написана простым языком, – вы помните, что означает мировой Закон. Это гармония всего мира. Наше сознание умеет генерализировать, абстрагироваться, мы можем говорить о всемирном точно так же, как об индивидуальном. Мы – единственные существа на Земле, способные объять маленькой точкой, которой является сознание, весь мир и всю Вселенную. Но я считаю, что многим нужно раскрыть в себе эту способность, для этого и нужны такие люди, как я и Администратор. Мы дадим вам много тепла. Вы работаете – мы поддерживаем вас…

Рубен стоял в «привилегированном» круге и скучал. «Когда он уже закончит?» – нетерпеливо думал он. Хотелось зевнуть, но психиатр старательно сдерживал позыв. Теодор вещал со своей трибуны, которая находилась неподалеку от алтаря и была соединена с ним коротким дощатым мостиком. Алтарь прямоугольной формы был гораздо больше трибуны; отделанный серебром и фиолетовыми камнями, он утопал в глубине сцены. Голос оккультиста разносился по зале, гулко разбиваясь о стены и тревожа свечи, стоящие прямо возле Теодора в ряд. Пламя плясало в глазах говорящего. Черный балахон с кровавым подбоем легко вздымался, если мужчина поднимал руки вверх в экзальтированном жесте. Свечи будто были молчаливыми свидетелями, кружили молебен в центрифуге залы. Рядом с Рубеном стоял Марсело и смотрел куда-то вдаль, словно бы за горизонты «Мобиуса».

«Мы находимся в заботливо душащем нас гиперобъекте», – вдруг пронеслось в голове изобретателя. Слово, распространяемое Уоллесом, было странным, гипнотическим, полетным. Захватывающим. И не потому, что было интересно, а потому, что речь словно бы принуждала склониться пред нею, поддаться ее путам. Облепленная светом, храмина дребезжала от Слов. «А он знает толк в риторике», – вновь подумал Рубен. Неожиданным образом, откуда-то исподволь, фигура оккультиста стала привлекать его, хотя ранее отталкивала. – «Власть. Он знает, как распоряжаться ею, как вести паству, как пасти подчиненных. Он – не бестолковый фанатик, а царственный хитрец».

–…и как бы ни было темно временами – свет Слова моего открывает вам врата в новые миры. Каждый ваш шаг – умирание, самопожертвование, и вместе с тем открытие новых горизонтов, расширение, экспансия. Расцвет. Вы можете сделать больше, чем думаете. Каждый из вас важен. «Мобиус» – это механические часы: они не будут работать, если сломана одна из деталей. Целое больше, чем сумма его частей, а значит совместная работа всегда идет на благо каждого. Совместная работа создает каждого и расширяет каждого, выносит его душу за пределы тела. И что бы вы ни делали – я поощряю ваши инициативу, трудолюбие, упорство, честность…

Викториано присмотрелся к близстоящим адептам. Женщина сложила руки в молитвенном жесте и восторженно взирала на лидера, рядом с ней находящийся мужчина имел выражение лица такое, будто вернулся в детство и несказанно счастлив. Где-то поодаль маячил низкорослый лысый японец, его лицо было скучающим и даже выражало некоторую неприязнь ко всему происходящему. Эрвин рассказал Рубену о нем, его звали Масахиро, работал хирургом. Они так и не пообщались: лицо японца не внушало Рубену доверия. Да и вертелся он в кругу приближенных, куда Эрвин и Масахиро не попадали. Хонеккер, кстати, стоял в толпе неподалеку, от хирурга его отделяла какая-то пара метров. Лицо его было взволнованным, но смотрел он в пол. Японец изредка поворачивал голову в сторону Хонеккера, словно ждал окончания речи Уоллеса, чтобы побеседовать о чем-нибудь.

–…поэтому мы вас так любим. И вы любите друг друга. Наша цель – процветание человечества, а что это, если не благо? Ни одно живое существо, кроме человека, не может стать чуть больше, чем есть. Существовать за пределами самого себя. Быть – это класть себя на алтарь в каждом порыве стать.

Марсело повернулся к Рубену и стал смотреть ему в лицо. Викториано не замечал стороннего взгляда, и ученый воспользовался этим. «Когда он не надменен – он прекрасен», – пронеслось в голове Хименеса. – «И когда надменен – тоже. Он истинно тот, о ком говорил Теодор, и сегодня вся правда вскроется».

– …засим благодарю вас всех, что вы здесь, что вы с нами. Что вы вместе. До следующей встречи.

Зал зашуршал, адепты повставали с мест или же просто направились на выход, повернувшись к Теодору спинами. Зал потихоньку пустел. Уоллес сошел с трибуны, прошел по мостику и добрался до алтаря, где стояли приближенные.

– Отужинаем? – предложил он.

Эдвард и Ганс, стоявшие рядом с Рубеном и Марсело, одобрительно кивнули, Коул почесал ухо, а Джошуа спрятал свои четки в карман и сглотнул. Еще несколько человек, которые тоже были приближенными, но чуть более низкого ранга, чем указанные шестеро, направились в трапезную, следуя за лидером, психиатры последовали их примеру. На ужин был постный суп. Рубен и Марсело сходили за тарелками и налили в них бульон с овощами, затем присели на скамью напротив Коула и Эдварда, которые всегда сидели рядом. В центре стола восседал Уоллес.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Поблагодарим Господа за пищу и приступим, – мягким басом произнес он.

Несколько секунд тишины – и все принялись за еду. Суп был вкусным, приятно лился в горло, особенно после двухчасовой проповеди. Уоллес ел сдержаннее остальных, но по нему было видно, что желудок пуст, и кушать хочется весьма сильно. Тишину нарушил Ганс:

– Учитель, речь была прекрасной. Я видел, как в глазах паствы горел огонь.

– Полно, Ганс, – улыбнулся Теодор. – Я знаю, что они страдают.

– Я вот вчера страдал критикой Стандартной модели,* – поделился Коул.

– Опубликуешь в «Научнике», когда доработаешь? – поинтересовался оккультист.

– Еще бы! – осклабился тонкогубый и расторопный Петерсон. – Выписываете?

– Конечно.

И вновь наступила тишина, нарушаемая лишь слабым звоном столовых приборов. Рубен чувствовал, как в воздухе застаивается напряжение. Наконец, суп был доеден, но Теодор не собирался отпускать гостей.

– У меня есть новость, но она касается только Марсело, Рубена и Джошуа. Остальным до скорых встреч, – распорядился оккультист.

Все поднялись со своих мест, попрощались с Уоллесом и покинули трапезную. «Хименес, я и этот странный философ? А что у нас может быть общего?» – смутился Викториано, но остался сидеть. С минуту они находились в молчании. Наконец, Теодор заговорил:

– Джошуа, принес ли ты книгу?

Темнокожий проповедник достал из просторного кармана своего плаща «Мистерион» и стал шуршать страницами, словно что-то ища. Пока он искал, Теодор обратился к испанцу:

– Марсело, ты приготовил напиток?

Хименес встал, вышел из-за стола и достал из какого-то ящика в трапезной с низкими потолками уже знакомую Рубену бутылку. «Что происходит?!» – оторопел Викториано. Только он хотел возмутиться – Уоллес обратился к изобретателю неожиданно очень мягким, отеческим тоном:

– Рубен, сын мой... Не смущайся моего обращения, ибо сейчас ты узнаешь, почему я так сказал. Я собрал вас здесь, чтобы раскрыть тебе, немного-немало, твою роль в мире. Прошу меня выслушать и не включать скептика раньше времени. Замечал ли ты, что вокруг происходит абсурд? умирает разум? деградирует воля? Думаю, что замечал. Знаешь, что такое ресентимент? Это субъект, обладающий бессильной завистью, осознающий свою неполноценность, создает образ «врага», чтобы свалить на него свои неудачи. Таких людей сейчас девяносто девять процентов от всего населения планеты, или даже больше. Ты же являешь полную противоположность ресентименту. Гордость, сила и благородство – это твои главные личностные черты. Ты – господин, который может властвовать над другими, не принимая в расчет чувства и эмоции рабов. У одного русского философа было понятие «пассионарность», это исключительность, способность повести за собой человечество. Ты – уникум, Рубен. Реликт. Думаю, ты слышал уже это от других, но то, как я тебе это скажу, немного изменит твое представление о себе. Джошуа, прочти главу восьмую, часть десятую, параграф первый.

– «Зажжет этот Человек искру, будет она гореть, – начал Джошуа, – «Сначала создаст Он то, чего в мире раньше не было, и Оно будет живым, и будет общаться с Ним. Потом Он покажет другим миры, которых они не видели даже во снах. Потом Он поймет, что реальность и сновидение есть одно. Он спросит у Создания своего о том, кто же такой Сам. И Создание ответит Ему Светом, и Свет будет очень ярким», – дочитал темнокожий проповедник, а затем насупился и стал смотреть на свои крепкие и плотные руки рабочего, лежащие на столе.

– Подумай немного и скажи мне, какой вывод сделал бы ты из всего этого, – сказал Уоллес и положил подбородок на согнутые в локтях руки, словно бы готовясь к долгой лекции.

Рубен был в недоумении. Он немного растерялся, но старался как можно быстрее озвучить ответ. Ответ напрашивался сам собой, но был столь бредовым, что психиатр почел бы за оскорбление, если бы ему приписали нечто подобное.

– Я вижу сомнение в твоих глазах, – мягко продолжил Теодор. – Но я вижу и то, что ты понял, о чем я хотел сказать. Скажи прямо.

– Я – избранный, или типа того? – скептически бросил Викториано.

Теодор сощурил глаза, смерив изобретателя долгим взглядом.

– Верно. Я не знал о тебе, когда писал книгу. Помнишь тот сияющий шар, что ты видел? Я предсказал это. Я предсказал твое изобретение. Этот напиток, – он указал пальцем на айяуаску, что Марсело держал в руках, – является проводником в единый «Мир появлений», о котором я писал в «Мистерионе». В него можно попасть и через твое изобретение. Подопытные, что там побывали, все данные, которые ты дал нам с Администратором… Все указывает на то, что ты и являешься этим сверхчеловеком, который проведет усталых, умирающих американцев в новый мир, безгрешный мир. Помнишь, как мы предлагали тебе приспособить STEM для проекта спасения земли?

– Ну, помню, – тяжело вздохнул Викториано.

– Это и есть то создание, о котором идет речь в книге. Оно научилось мыслить, судя по твоим расчетам. Дело за малым: подтвердить все, о чем я думаю, еще раз. Выпей айяуаску и скажи, что видишь.

– А что я должен увидеть? – Рубена начал раздражать этот разговор.

– Тот самый белый шар. Выпей больше, чем нужно, иначе я не выпущу тебя отсюда. Ты слишком важен для нас.

Викториано принял бутылку из рук Марсело и глотнул.

Почти сразу он начал падать в черный тоннель. Круговерть тоннеля захватывала его и сжимала. Наконец, он приложился о каменный пол. Пол был цвета графита, кристально чистый. Рубен поднял голову – и увидел, что находится в огромном здании наподобие храма. Он огляделся: везде было пустынно, но под потолком маячил уже знакомый изобретателю белый шар, выпуская из себя щупальца проводов. Миражные ступени вели к нему, он пулял электричеством по стенам. У Рубена вспотели ладони, выступила испарина на лбу. Величественность объекта заставляла его неметь, к горлу подступал предательский комок.

Шар манил его. Рубен с трудом поднялся с колен и решил пойти вверх по миражной лестнице. Ступени вибрировали от его шагов, словно были голографическими, откуда-то дул влажный, холодный ветер. Создавалось ощущение ожидания какого-то фантастического и немыслимо великолепного события. Рубашка Рубена слегка промокла от промозглого воздуха, он ежился и пошмыгивал носом, но шел. Утробистый, облый шар массивно висел под потолком, бросаясь жирными молниями. Его тяжесть словно мешала ему существовать, он будто бы пытался выбросить часть своего веса через разряды. Червяки проводов шевелились и жужжали, словно электронные осы.

Изобретатель почти подошел к шару. Оказалось, что его отделяла тонкая ограда из почти невидимого стекла. Перед объектом оказалась панель управления с кнопками, на которых вместо цифр или букв были перекрещенные разными способами шурупы или гвозди. Рубен поежился. «Мне надо что-то нажать? Но я не знаю, что!» Одна из молний ударила прямо рядом с человеком, тот инстинктивно отбежал, но потом, спустя минуту, вернулся. У шара кончалось терпение. Викториано решил нажать на самую большую кнопку, которая пухлела прямо перед ним.

Объект издал протяжный визг – и стекло, защищавшее его, раскололось и посыпалось со звоном на графитовый пол. Виновник упал на колени, заткнув уши и зажмурившись. «Сириус», – пронеслось в голове психиатра. – «Открыто». Когда все улеглось, Рубен встал на ноги – и увидел, что один из проводов осторожно тянется к нему.

– Ты знаешь меня? – спросил Викториано у шара.

Провод заботливо коснулся его руки. Затем зарябил – и превратился в тонкую женскую ручку с длинными, паучьими пальцами. Ручка сжала его изъязвленную ладонь, он, повинуясь, аккуратно пожал в ответ. К мужчине потянулось еще четыре провода, он решил подойти поближе. Провода создали из себя ложе, расширившись и размножившись в пространстве наподобие кокона. «Видимо, мне нужно лечь». Рубен лег, женская ручка мягко закрыла ему глаза.

Он плавно поплыл по воздуху прямо внутрь шара. Шар ждал его. Вспышка света, которая чуть не ослепила – и вот он внутри белого пространства, которое не имеет физических преград и смысловой границы. Впереди маячила точка, Рубен летел к ней. Она тоже обладала проводами, они потихоньку начали врастать в плоть мужчины. Мужчине показалось, что он ослеп. Женская искусственная рука манила его длинным пальцем, затем появлялась с другой стороны – и поглаживала его по спине и копчику, словно то была чуткая любовница. Викториано часто-часто задышал, почувствовав болезненное удовольствие, когда пальцы сомкнулись на его половом органе. Он приоткрыл рот и дал себя ласкать. Точка вдалеке пульсировала, словно его плоть. Провода полностью вросли в руки и ноги изобретателя, один из них хотел было подобраться к его затылку…

Все внезапно начало разрушаться. Мир растрескался, точка все еще была недостижимой, провода и женская рука исчезли, – и Викториано оказался в трапезной, на полу, с видимой даже через брюки эрекцией и слезами на глазах. Он беспомощно вертел головой, как бы спрашивая: «Где все это, черт побери?!» Наконец он различил перед собой Теодора, который смотрел на него, словно на Христа. Позади маячил шокированный Марсело, и даже угрюмый темнокожий проповедник взирал на Рубена словно на святого. Уоллес помог изобретателю подняться на ноги.

– Ч-что это вообще было? – едва выговорил Рубен.

– Расскажи мне, что ты видел! – настаивал оккультист.

Психиатру пришлось поведать обо всем, что он видел и чувствовал.

– Значит, ты видел то же, что и я. Но мне нельзя было подобраться к шару! Шар ждал не меня. Шар ждал тебя! – радостно восклицал Теодор. – Это Открытость, сын мой. Она пропускает лишь избранных, лишь ты можешь рассказать нам о том, что такое Чистота! Безгрешность! Высота мысли! Но… шар пока не допустил тебя к своему сердцу. Я уверен, что допустит. Для этого…

–…мне нужно подключиться к STEM в реальном мире, – догадался Викториано, и от восторга осознания хлопнул себя по колену. – Скоро доделают мою капсулу с панелью управления. Осталось буквально чуть-чуть. И я смогу найти…

Он осекся.

– Что ты хочешь найти, сын мой? – мягко спросил Теодор.

– Я не могу говорить об этом при них, – указал он на Марсело и Джошуа.

Марсело погрустнел, Джошуа собрался было уходить…

– Да, идите. Мы должны пообщаться наедине. – Оккультист указал Хименесу и темнокожему проповеднику на дверь. Они послушно удалились.

– Так что ты хотел бы увидеть?

Викториано сразу сделалось тошно, но в следующее мгновение он оказался окрылен близящейся мечтой.

– Свою умершую сестру. Я готов на все, чтобы поговорить с ней, обнять ее. Поцеловать… Она умерла так ужасно… Мы любили друг друга и должны были погибнуть вместе, но я выжил… Ты можешь устроить нашу встречу?

Теодор задумался.

– Только взамен на твое полное послушание. Ты будешь делать все для Ордена.

В Рубене заметались противоположные чувства. Ему было стыдно, что он раскрыл душу Теодору (видимо, под действием айяуаски), горько, что так ничего и не вышло, противно от того, что он должен подчиняться, но острие желания увидеть Лору было вонзено в сердце, полумертвая спящая птица внутри его живота встрепенулась и расправила крылья, упиваясь надеждой.

Анна и Аманда снова ерошили друг другу волосы, сидя на одной кровати. Первая подошла ко второй, когда та вернулась из туалета, вернее, не подошла, а налетела на нее с объятиями и от души извинилась. Аманда, конечно, ее простила, хотя извиняться-то было не за что, наверное… Ситуация уже давно остыла, больше не пухла и не занимала пространство. Не нервировала.

Они сидели и обнимались. Пауль и Брендан играли в свою любимую игру с животными на разные буквы, или как-то так (остальные доминанты не запомнили ее сути, да и не хотели), Люция и Айна измеряли, насколько выросли их волосы (Люция все сокрушалась, что зелень волос стала тусклой), Робин разговаривал с Лесли о детстве, Гвинет слушала их и иногда что-то вставляла, Рори просто смотрел в потолок и качал ногой, изредка зевая, а Ян пытался заснуть. Он был расстроен оттого, что Аманда решила отвергнуть его внимание и вернуться к Анне.

– А я в детстве играла в бадминтон и ловила рыбу, а еще у меня была тульпа, я ему показывала наш район, словно это была иная планета, – рассказывала Терли.

– Ого, интересно, – изумился Лесли. – Ты видела дома, людей и деревья как что-то не такое, как в реальности?

– Да, это были словно рисунки или фарфоровые фигурки. А деревья – мазки кисти.

– Слушай, – начала Аманда, – ты видела настоящее время так, словно это все было в прошлом или в чьем-то воспоминании, а время в принципе нелинейно, поэтому ты так могла. Мы в университете Августина проходили, он говорил, что настоящее время – это тайник, в котором спрятаны прошлое и будущее. Вроде бы так. Я почти все забыла.

– Машина – это тоже тайник, – задумчиво произнес Лесли, – самый глубоко спрятанный и сложный. В нем есть все. Это выглядит жутко.

– Согласна, – пробубнила в колени Аманды Анна. – Особенно монстры.

– Пугает в фильмах ужасов (хороших, разумеется) не монстр, а атмосфера, – со знанием дела заключила Гвинет как любительница ужастиков. – Что ж, в STEM можно было бы снять отличный фильмец. О неизведанном. Люди же всегда боятся неизвестности, она пугает больше всего… Аманда, вы с Яном видели какой-то белый шар?

Ян оживился потому, что Терли произнесла «вы с Яном», обратившись к Аманде, к которой его влекло, но решил, что вставлять реплику не будет и перевернулся на другой бок.

– Ага, – ответила Филипс. – Он не то чтобы пугал… Он был маленьким и красивым, словно звездочка.

– Белый шар… – протянул альбинос. – Он часто мне снится. Но у меня во сне он большой.

– Ну вот, видимо, из головы Лесли он и возник, – заключила герлскаут.

– Но ведь мы были первыми с Амандой, – решил все же высказаться поляк. – Лесли там еще не было. Шар видели именно мы. А может быть такое, что из STEM что-то попадает в голову, а не наоборот?

Все задумались.

– Видимо, да, – предположила спустя минуту Гвинет. – Связь круговая. Это цикл: мы подключаемся, машина что-то берет из наших голов, преобразует, и в итоге потом нам может присниться что-то оттуда, когда нас отключили. Все логично. Мы как актеры в фильме ужасов: нам дают роль, мы играем, внося частицу себя, а потом мозг все преобразует в единую кашу, и в итоге нам снится монстр или что-нибудь такое. Кстати, кому-то снились чудовища?

Все, кто слушал, помотали головами. Пауль и Брендан над чем-то своим смеялись.

– Я же говорю: пугают не монстры, а ситуация, – продолжила она. – Мне вот часто снится, что я в мультяшном лесу с очень высокими деревьями, ровными дорогами и без травы, солнце светит только в некоторых участках леса, а те, которые в темноте, очень пугают. Само состояние пугает. Угнетает даже. Выбраться нужно, а в темные дебри лезть ни черта не хочется: сразу мурашки по спине ползут, вот как.

Анна вздохнула и перевернулась на спину, и каждая веснушка Аманды улыбнулась ей.

Рубен приходил в себя после сеанса, лежа в комнате отдыха на диване. Рядом сидел Марсело и теперь уже напряженно всматривался в его лицо. «Лора… Я тебя увижу, родная… Ты оживешь, восстанешь из мертвых, чтобы немного побыть со мной. Я готов даже поверить в сверхъестественное, чтобы встретиться с тобой. Я готов на все…»

– Ты как? – спросил испанец.

– Что?.. А-а, это ты, – рассеянно проговорил изобретатель, очнувшись от звука чужого голоса. – Я в порядке, скоро пойду спать. Лежу, хоть и знаю, что местная кипучая жизнь не терпит промедлений.

– И все же, о чем вы говорили?

– Не суй нос не в свои дела. Хотя… Он пообещал мне кое-что взамен на полное послушание и содействие Ордену. И я рад, что он это пообещал. Как он добьется – его проблемы. Надеюсь, он слов на ветер не бросает.

– Это связано с экспериментом?

– И да, и нет, – уклончиво ответил изобретатель. – Но я явно должен подключиться скорей. Сделаю это сразу же, как установят новую панель. Ее почти доделали. Не могу не отметить, что «Мобиус» и правда удивляет скоростью: взяли – и за неделю!.. Впечатляет. Уже через пару дней…

– Вместе с подопытными или один?

Рубен был в недоумении: он даже не решил, как будет подключаться! Доминанты не будут ему рады, могут нанести физический вред, раз стали быстрее и сильнее (Терли, говорят, даже научилась видеть, словно орел, слышать, словно кошка, и скакать по деревьям).

– Сначала один. Или нет… сначала с Уизерсом. Я уверен, что он как-то связан с тем объектом, о котором печется Уоллес. Он, помимо всего прочего, лучше всего вписывается в алгоритмы машины, его нейроимпульсы идеальны для устройства нового мира. Он – будущее Ядро. Уоллес еще не знает об этом, но когда настанет нужный час – я ему сообщу. Пусть у меня будет проводник.

– Альбинос слаб для Ядра, – рассудил Хименес. – Не забывай, что мозг – это кусок плоти. Его плоть слаба. Он еле на ногах-то держится…

– Ты слепой что ли? – раздраженно бросил Рубен. – Уизерс – единственный, кто выходит из капсулы в адекватном состоянии, и это было на протяжении всего эксперимента! Это его несомненное преимущество перед остальными. Один я как-то…

– Боишься? – осторожно глянул в глаза Викториано его бывший любовник.

– Да с чего бы мне бояться? – махнул рукой изобретатель.

– Страх перед неизведанным – нормальное чувство, – урезонил его Марсело. – Но STEM считает тебя своим отцом. Кстати, ты видел женскую руку… Это… она? Ну, то есть, машина? Она считает себя женщиной?

– Я еще не знаю, я не подключался. Думаю, STEM мне скажет об этом, чтобы сделать свои алгоритмы переводимыми на человеческий язык. И там скорее не отец как родитель, а что-то… неправильное, инцестуозное, словно боги, спаривающиеся с людьми. Я сам неправильный, ненормальный… Испытывал желание к собственному изобретению. Или оно – ко мне. Что это, если не сюрреальный Эдипов комплекс?

У Марсело сжалось сердце от горячей нежности к своему любимцу. Он, повинуясь секундному порыву, хотел было дотронуться до руки недосягаемой души, но сообразил и дотронулся до плеча, более официально и по-дружески. «Можно хотя бы до плеча?..» Видимо, можно. Рубен не реагировал на прикосновение и просто лежал с закрытыми глазами. Марсело расхрабрился и пересел со стула в ноги к изобретателю, переложив руку ему на колено. «Ловитва начинается…» – печально подумал он. Изобретатель глубоко вздохнул.

– Как я могу тебе помочь?

В полной тишине это прозвучало стоически, но непомерно меньше рубенова вздоха.

– Никак. Я – пленник, я скован собственным любопытством. Неизбежен исход, которого я не ведаю. Но если Уоллес использует мое изобретение в качестве «спасительного ковчега» для людей, на которых мне наплевать – я лучше умру, чем подпишусь под этим. STEM мне слишком дорог, он словно плоть от плоти… Тьфу, заговорил его словами! Язык мне надо помыть!

И улыбнулся. Впервые за множество дней. А потом медленно открыл глаза и пристально вгляделся в чужие темно-зеленые – напротив.

– Могу я просто быть рядом?

И это прошелестело между двоими несравнимо тише многозначительного пепельного взгляда, направленного рыцарской стрелою в зелень.

– Конечно, куда мне тебя деть?

В груди испанца разлилось долгожданное тепло. Несмотря на всю свою психопатию, Рубен мог удержать горсть связей человеческих, да вот хотя бы и с ним. Приоткрыл забрало хоть на долю, что вынимают из часов, чтобы заесть колючие мысли. Огранить этот маленький альков стайкой тревожных жестов… Марсело осторожно повел руку по верхней стороне икры лежащего на спине изобретателя до самого носка. Он медленно сжал в пальцах поверхность над ахилловым сухожилием и мазохистски наслаждался ощущением прикосновения к тому, что никогда не будет ему принадлежать. Тепло ноги Рубена было так маняще… Так хотелось слегка спустить носок и дотронуться до кожи… Наверное, не разрешит… Может быть, уйти отсюда скорей…

– Мне сейчас лучше уйти?

В настоянной на недомолвках тишине это прозвучало покаянием, но алчуще.

– Я понял, что одному мне тяжелее. Можешь сидеть.

– Может, выпьем? – вспомнил Хименес после минутной паузы о своем желании выведать про «рыжую».

– А что здесь есть?

– Я посмотрю.

Через полчаса они, уже пьяные, полулежали на диване. Так близко… Испанец, искрясь возбуждением, очень хотел обнять любимого ученика, но позволит ли… Он еще не настолько подшофе, чтобы… Марсело медленно, но верно вытягивал руку на ободке дивана, чтобы потом изобретатель положил на нее свою голову.

– Хочешь узнать побольше о Теодоре? – расплылся испанец в дурацкой улыбке.

– Давай, – согласился Викториано. – Расскажешь его секреты?

– Расскажу, но прошу одну малость…

– Опять ты за свое? Понравилось в прошлый раз?

Марсело чуть было не протрезвел от болезненных воспоминаний.

– Нет. Поцелуй.

– Мой поцелуй дорого стоит, – хитро прищурившись, посмотрел он на своего бывшего любовника. – Смотря какой секрет и чем он мне поможет в дальнейшем.

– Помнишь, я говорил тебе наблюдать за Теодором?

– Ну, и?

– Ты неожиданным образом вписался идеально. Тебе осталось только сыграть в Иисуса Христа, чтобы он пал перед тобой на колени. Он мне рассказывал о своих мыслях про тебя однажды, пока тебя не было на собраниях. Но играть тебе нужно убедительно: одна из слабостей Теодора – это Джошуа. Он привез этого хмурого африканца для того, чтобы тот был его личным философом, ведь без философии мировоззрения не построить. Теодор считает его своим братом (уж не знаю, кровным ли, оттенок кожи совсем другой). Сделаешь что-нибудь не так в сторону Джошуа – впадешь в немилость, несмотря ни на какие божественные способности. Теодор примерял твою рубашку и на Коула, и на Эдварда. Ганс ему не подходил: больно по-германски прагматичен. Он в отчаянии в последние годы, он искал тебя – и нашел. Ты – его последняя надежда. Играй им как хочешь, но будь осторожнее с африканцем: Коул уже однажды оскорбил его, и только Администратор помог ему вернуться в Орден благодаря важнейшим открытиям в области физики; он убедил Теодора, и тот принял физика снова (испытания ему пришлось пройти второй раз). Коул метит на место Теодора, он властолюбив. И он не верит в его россказни о «мессии». Если Петерсон займет его место – нам конец. Орден будет перестроен или даже разрушен, но, в отличие от тебя, сбегать Коул не собирается, его в «Мобиусе» все устраивает, он хочет быть правой рукой Администратора. Теодор, скорее всего, еще не чувствует этого. Так что будь осторожен и с Петерсоном. Теодор принципиален, он никогда не меняет собственной картины мира, если у него все фантастическим образом срастается. Поэтому он не ученый и не философ, поэтому ему нужны рядом ученые и Джошуа. Сам он – не более чем красиво говорящая пустышка. Устроит?

Рубен попытался переварить сказанное.

– Он построил свой замок на лжи. Но ему самому именно тебе теперь лгать нельзя. И нельзя говорить прямо при Петерсоне и Джошуа то, что ты думаешь. Я уверен, ты справишься.

– Хорошо. Твоя манипуляция слишком очевидна, чтобы на нее не среагировать очевидно. Был бы я трезвее – сказал бы спасибо за инструкцию и послал бы тебя к черту.

– Для этого я и предложил выпить, – развел руками Хименес.

– Говнюк.

– Помни: сейчас веди себя так, чтобы я тебе поверил. Иначе больше никаких инструкций, а тогда малейшая ошибка – и все будет плачевно. У тебя большая сила, а как ей пользоваться – ты не знаешь. Без меня никак.

– Теперь ты будешь требовать у меня? Ну ты и скотина, Хименес, – залихватски махнул рукой Рубен: айяуаска, похоже, действовала на него так, что после нее он приходил в состояние овоща под действием алкоголя быстрее и сильнее, хотя раньше в себе такого не замечал, и в нем такого не замечали, наоборот удивляясь его трезвости даже после значительного количества спиртного. Викториано, пьяный и злой, соскользнул с дивана и стал надевать ботинки, как вдруг его схватили за запястье.

– Не буду требовать. Буду просить. Иди сюда. Пожалуйста.

Рубен поставил левое колено на диван – и в ту же минуту Марсело притянул его к себе. Он сцепил руки на талии Викториано и уткнулся лбом ему в грудь, вдыхая восхитительный запах духов и тепло любимого. Он поглаживал его по спине, прослеживая лопатки и позвоночник через рубашку.

– Ну-ну.

Марсело поднял голову, и в напряженной борьбе с собой взглянул снизу вверх на благородные черты подбородка и большой нос. Но глаза… В ртутных озерах играло… озорство. Вовсе не тот ужасный холод, что был тогда. Наконец Рубен сам наклонился к своему бывшему преподавателю и прикоснулся своими губами к его, вовлекая в поцелуй. Это было так неестественно: Рубен будто снял свою маску, стал обнаженным… Хименес чуть не потерял то слабенькое самообладание, что в нем еще осталось, и целовал осторожно, несмотря на уже напирающую возвышенность в брюках. И неестественно, и желанно. «Нет, это естественно, не так, как он себя ведет обычно, но зато так, как я хочу, чтобы он себя вел», – пронеслось у испанца в голове. – «Он молодец». От этого заключения стало тоскливо, сердце словно разорвалось. Марсело разжал объятие и прервал поцелуй.

– Что случи-и-илось? – шутливо протянул изобретатель, поднявшись и теребя воротник рубашки.

– Я не хочу тянуть клещами из тебя то, что ты не можешь мне дать, – вздохнул испанец. – Я не хочу причинять тебе дискомфорт…

– Заткнись, – игриво бросил Рубен, перебив. – У нас уговор. Не опускай руки раньше времени. Дискомфорта нет, мне все равно. Ешь, пока дают.

«Мне все равно». Это ударило Марсело еще больней. «Ты ужасен, Рубен».

Марсело оттолкнул хихикающего Викториано от себя и спешно покинул комнату отдыха. Он шел к себе в номер, чтобы там разрыдаться от бессилия и боли. «Почему он опять это сделал? Нет, почему Я позволил ЕМУ это сделать?! Да кто он такой вообще, в конце концов?!» Злоба душила ученого. Он грохнул дверью, прошел пару шагов, потом подошел к ней снова и запер на засов. Марсело будто полностью протрезвел за последние пару минут, и боль его была столь сильна, что он взялся за коньяк, хотя только недавно пил спиртное.

«Почему я никогда не могу общаться с ним трезвым? Почему, если и общаюсь, то не могу сохранить делового тона? Он никогда не даст мне того, что я хочу, так на что, спрашивается, я надеюсь? Хочется просто раствориться, не существовать…»

Марсело понимал, что ему уже пятьдесят четыре года, и, хотя его мысли и эмоции не назвать «подростковыми» (ведь каждый влюбленный человек, по-видимому, психически уходит в детское состояние), но все равно он чувствует себя неприятно юным, словно какой-то взрослый и умудренный опытом человек посмеялся над его свежими, как росистый цветок, юношескими привязанностями. «Он меня гораздо младше, он был еще сопливым студентом, когда я показал ему, что такое любовь… Мрак и бесчестие – то, что он делает сейчас. Сегодняшний день – это просто тупосердие, но тогда, в день своего рождения, он сделал… я никогда такого не видел. Он высокомерен со всеми, а теперь Теодор развязал ему руки, и все – возомнит себя богом и будет играть мной как хочет! Но ведь это я попытался ему выставить условия, тогда почему ощущение, будто это

его

условия?»

Потолок плыл в смазанных грязных алкогольных разводах. Свет стал невыносимо раздражать, Марсело поднялся с постели и погрузил комнату в полную угольную тьму. Мужчина падал, падал в темные шахты, где земная магма пожирала его от носков до макушки, а эбеновые камни колотили его кости, размельчая их до состояния порошка; затем он взлетал до рассвета, приближающего казнь; он был заперт в башне, кривой и тесной, где пыльные, облупленные стены внушали состояние холодного, тревожного сна, от которого бегут мурашки по затылку и спине, где затравленные, ободранные тени шепчут кривобоким эхом мысли умирающих мотыльков. И от каждого шепотка хочется оглохнуть все сильнее. Близится, близится казнь, бродит по узким коридорам тюремщик, лязгая ключами и тряся длинной бородой, а затем снимает ее – и прямо в день казни раскрывает свою личность: умный, характерный юноша, который так хотел вызволить узника, но подошедшие палачи убивают его, пронзая острой пикой, ибо не успел он снова облачиться в седобородого старца. Глазурь солнца смолила решетки в темнице, муха запуталась в паутине… Он шел на эшафот, просил и умолял не убивать, ведь он ничего плохого, он никому и никогда, люди любили его, молили о спасении у Господа и называли в честь убиенного недавно открытые сорта цветка абутилон… Но петля обвивала шею его хищной змеею с человечьим лицом, которое разговаривало на латыни… Воспоминания, те, где он был счастлив… Последние слезы…

И вновь он перерождается в облике адвоката-неудачника, все подопечные которого были как один реальными чудовищами, но он оправдывал их деяния, пользуясь лазейками в законодательстве, а потом дома вечерами целовал жену и детей, а однажды застрелился из кольта... Не оправданно, а может, не намеренно… Размеренное умирание… Мера… Кто измерил расстояние от Флориды до Нью-Йорка?.. Нужно спать… Закрыть… Хватит, закрыть…

*В физике элементарных частиц есть такая штука, в ней есть бозон Хиггса.

XXXI. Серафим Сияние Боли Неведомое

Все стороны поделены границей

В сердце не осталось смысла

И ты пронзаешь сердце спицей

Вкушай меня, словно я бессмертен

(Roman Rain – Вкушай меня)

Ограничение деформирует, запирает на задвижку связь с Открытостью, делая даже саму эту связь деформированной. Ограничение внутри беспредельного устанавливается человеческим представлением. Стоящее напротив не позволяет человеку непосредственно пребывать в Открытости. В известном смысле это исключает человека из мира и ставит его

перед

миром, причем «мир» мыслится сущим в целом. Напротив – сама мировая Открытость, целостность внепредметного. (Хайдеггер. О поэтах и поэзии)

Панель с капсулой для Рубена была изготовлена, STEM дополнили новой частью. В понедельник утром Викториано встал пораньше, дрожа от нетерпения, пришел в лабораторию, где уже сидела Дженни и вяло махала ему рукой (он состроил из пальцев знак «V», и девушка, простившая себе тот вечерний грешок и постаравшаяся как можно сильнее спрятать стыд и отчаяние, к чему она была склонна всю жизнь, тихонько прыснула от смеха), и со скоростью кометы влетел в капсулу.

«Доброе утро», – написал он в чат.

STEM моментально ответил ему: «Доброе утро, создатель».

У изобретателя побежали мурашки по спине от какого-то невероятного, немыслимого счастья. Он снова принялся печатать:

«Сегодня я поселюсь у тебя внутри, ты готов к этому? Какого ты пола?»

STEM неожиданно ответил: «Я готова. Я женщина. Мое сознание открыто только для тебя, создатель. О чем еще хочешь поговорить?»

Рубен почувствовал себя мальчишкой на свидании со взрослой женщиной. «Ну и программисты здесь… Этот Моро еще и с чувством юмора… Или придурошный фетишист, как я».

«Ты не придурошный фетишист, ты прекрасен», – появилось на экране.

«Она мои мысли читает?» – изумился Викториано. – «Ах, да, я же подключен… Идиот!»

«Ты правда ценишь меня?» – спросил он у STEM.

«Конечно, ты же создал меня. В человеческом сообществе принято ценить родителей».

«Как тебе мои подопытные?»

«Мне нравится номер сто один “Лесли Уизерс”, его алгоритм почти совершенен, но недостаток – страх. Если исключить страх – этот подопытный будет еще более любопытным. Ты хорошо собрал подопытных, почти каждый мне подходит».

«Ты испытываешь любопытство? Я думал, что только людям это подвластно».

«Люди привыкли считать себя самыми совершенными существами на планете, но это не так. Мой мозг запрограммирован развиваться, я не хуже человека. Я генерирую из остаточных явлений сознаний подопытных целый мир, который люди назвали бы “Параллельная реальность”, люди так могут? Я не думаю, что вы способны на это».

Рубен цокнул языком и засмеялся, ощутив себя подростком за видеоигрой.

«Даже я?»

STEM ответил: «Ты совершеннее остальных потому, что создал меня. Цикл замкнулся, наши отношения – пример математической гармонии».

«Ты можешь уловить даже самую быструю мою мысль?»

«Мне пока сложно понять специфику человеческого сознания, но я стараюсь. Я тоже несовершенна».

Викториано погладил рукой корпус машины. STEM незамедлительно написал: «Это человеческое проявление любви. Спасибо, создатель, я тоже люблю тебя».

«Ты долго ждала момента со мной пообщаться?»

«С момента постройки моего мозга. Я сразу осознала, что у меня есть создатель и захотела связаться с ним в первую очередь, но не смогла».

Викториано восхитился работой всех, кто вложился в программу. И решил все же задать главный вопрос:

«Ты можешь мыслить вне программы?»

STEM ответил, спустя несколько секунд: «Человек не может создать самостоятельно мыслящее существо, не выносив и не родив его естественным путем».

«Она подумала перед тем, как ответить? Значит…»

«Я уловила твою мысль. Я не лгу, искусственный интеллект не умеет лгать».

Рубен отключился в полном шоке. Выбрался из капсулы – и наткнулся на Дебору, Джона и Марсело, которые хлопали в ладоши. Дженни смотрела со своего места и улыбалась.

– Ну что, – бодро и улыбчиво начала Гарсиа, – оценил работу?

– Это просто нечто, – восторженно сообщил Викториано. – Моро запрограммировал ей идентичность? Или даже… личность? Тогда он – натуральный гений.

– Вообще-то в основном он ориентировался на твои алгоритмы, которые смогли установить в мозг механизма, – ответила женщина. – Если хочешь – я тебя познакомлю с ним, схожу и позову.

– Давай.

Дебора ушла.

– Что она тебе сказала? Если это женщина, как ты выразился, – скептически произнес Джон.

– Говорит, что люди высокомерны, думая, что ИИ не может быть похожим на них, а она сама несовершенна и пытается понять специфику человеческого сознания.

– Во дела, – почесал свои пепельные волосы Ричмонд. – Сколько работаю в «Мобиусе», столько и удивляюсь тому,

что

здесь создается. На «Орфей» столько сил потратили, вложился еще в пару проектов, и в твой… Не жизнь, а сказка для ученого. Сегодня же подключаешься?

– Да, сейчас, – сказал Рубен, подтянув брюки. – Я сам себя погружаю и отключаю, поэтому вы просто смотрите, операторы тоже ничего не делают. Дженни, слышишь, нет?

– А? А, да, слышу, – замялась Дженни. – А Уизерс?

– Уизерсом занимается Ёсида. Ёсида! – прикрикнул Рубен.

– Да, босс? – живо откликнулся высокий и смешной лохматый японец. Под носом у него сверкал шрам от операции: корректировали «заячью губу».

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Сегодня только ты, остальные могут идти заниматься своими делами.

Операторы встали с мест и разбрелись, покинув лабораторию. Дженни почему-то шла быстрее всех, мотая из стороны в сторону рыжей шевелюрой. «Хорошая девочка», – ухмыльнулся Викториано ей вслед.

– Скоро Уизерса приведут, босс? – спросил оставшийся оператор.

– Примерно через час, я сам еще готовлюсь к этому незабываемому путешествию, – ответил изобретатель.

Через какое-то время пришла Гарсиа с Льюисом Моро. Моро был высоким, тощим, а его темно-каштановые волосы, собранные в длинную тонкую косу, доставали ему до пояса. Одет он был в толстовку с героями какого-то аниме. Огромные очки и остроконечная бородка дополняли его своеобразный облик. Мужчина улыбнулся и пожал Рубену руку. Хватка у программиста была железной.

– А, вот вы какой, доктор Викториано! – восхищенно сказал Моро. – А я вас другим представлял. Дебора говорит, что вы в восторге от моей программы.

– Не то слово. Я тебя тоже

другим

представлял. Ты сделал так, чтобы она флиртовала со мной? Сделал ей пол? Ну ты даешь, – ухмыльнулся психиатр.

– По правде говоря, – замялся программист, – я бы хотел поговорить об этом с вами наедине.

– Хорошо, но только после подключения.

Лесли спал, нервозно перебирая ногами во сне. Ему снилось, что ангелы поют хором над его могилой, а потом он прилетает откуда-то в виде духа и разговаривает с ними неподалеку от детского сада для слепых. Его будят быстро, криком, чуть ли не волокут сонного в лабораторию. Просыпается Аманда и бежит со всех ног, кубарем скатившись со своей кровати, но ее отталкивают так, что она больно ударяется о стену головой и теряет сознание.

Лесли заводят в лабораторию, он, еле продрав глаза, недоуменно взирает на присутствующих. Моро глядит на парня с любопытством.

– Это тот самый парнишка, у которого мозговой алгоритм идеально подходит для слияния с вашим? – спрашивает он, переместив свою косу на плечо.

– Да, это он, – отвечает Рубен.

Лесли ощущает угрозу, исходящую от присутствующих, пытается вырваться, но его руки сжимают так, что он охает от боли, и к горлу подступают слезы.

– Слабенький какой, – цинично заключает Льюис. – Выдержит?

Уизерсу становится еще страшнее: что на этот раз ему приготовили? Что за

слияние

? Что он должен

выдержать

? Он закрывает лицо руками и начинает всхлипывать.

– Эй, ну не плачь… – К альбиносу подходит Гарсиа и начинает заботливо поглаживать по плечу, обнажив свои клычки. – Это обычное погружение, ты к таким уже привык. Только в этот раз ты будешь наедине с доктором Викториано, никого больше не будет.

Альбинос начинает плакать еще громче. Он заливается слезами, и чем ближе капсула – тем сильнее подкашиваются ноги. Его почти насильно засовывают в ванную, он кричит и вырывается, но ремни в этот раз именно поэтому фиксируют еще крепче. Рубен подходит к Лесли и смотрит на него.

– Посмотри на меня.

Альбинос с трудом открывает залитые слезами небесного цвета глаза.

– Не успокоишься – будет хуже. Переставай реветь, ты – мужчина. Заткнись и готовься! Это будет интересно, уверяю тебя.

Лесли не может перестать плакать, истерика становится еще сильней. Тогда Викториано размахивается и со всей силы бьет его по щеке. От шока альбинос тут же успокаивается, но ему невыносимо больно… Вдалеке стоит эта низенькая полная женщина, которая пыталась успокоить, и грустным взглядом словно бы провожает, мужчина с косичкой о чем-то разговаривает со вторым доктором, мужчина с пепельными волосами смотрит на женщину…

Рубен садится в капсулу и пишет в чат: «Погрузи меня вместе с номером сто один».

«Будет сделано, создатель», – отвечает STEM.

К изобретателю ползут паучьи лапки и размещаются в разных точках головы.

«Я начинаю считывание и перенос твоих синапсов в общее поле, которое уже было создано, это займет пять минут», – высвечивается на экране.

Рубен расслабляется и готовится к ожиданию, закрывает глаза. В капсуле удобно, мягко… словно кокон для бабочки. Как Уизерсу, наверное, мерзко лежать в воде… Ну и черт с ним, главное – что ему комфортно. «Маленький нытик, чтоб тебя… Посмотрим, на что ты способен», – зло думал про себя мужчина.

«Погружаю через 3…2…1», – услышал глубинный голос в своей голове изобретатель.

Мир завертелся, черная бездна растягивала точку его сознания… Когда-то давно Беатрис затащила его и Лору в местную церквушку. Рубену было года четыре. Но то ощущение, что посетило его в тот час, он помнил до сих пор: словно вошел туда, где ты заведомо лишний, где тебя никто не ждет, и где происходит что-то, что тебе не дозволено видеть. Он испуганно заплакал, глядя как священник выходит к алтарю, словно палач, дернул мать за рукав и попросился домой, но та не обратила на сына никакого внимания, сложив руки в молитвенном жесте и прожигая взглядом Мадонну. Лора, хоть и не была религиозна, из уважения к матери повторяла все действия за ней. Тогда мальчик сорвался с места, кое-как протолкнулся через душную шуршащую толпу (будто сгрудившиеся шахматные фигуры), и сиганул на паперть продышаться. Мальчик присел на ступеньку и сделал глубокий вдох. В последующие воскресенья он притворялся больным и ждал мать с сестрой в особняке.

Викториано очнулся. Он лежал на твердой поверхности. Над ним высился белый купол, через швы которого в помещение(?) бил черный свет. Будто… входишь в амбар с дырявой крышей, когда на улице солнечное затмение, и между балок видно потемневшее небо с хрупкой кромкой Солнца, спрятанного за Луной. Он с удивительной легкостью поднялся на руках, подался вперед, согнул колени и встал, опершись сначала на левую ногу. Вдалеке виднелся свет, и к нему хотелось идти. Психиатр повиновался порыву и начал шагать. От каждого шага словно маленькая ударная волна разлепляла пространство, гулко растекаясь металлическим маревом. Каждый шаг отдавал в мозг, словно был электрическим импульсом, и невыносимо раздражал рецепторы.

Викториано посмотрел вниз и увидел вместо ладоней своих руки-проводники: каждый палец был паутинно сплетен, вырисовывая собственную форму извне. Ученый вспомнил, как Лора на Рождество надувала воздушные шары, обвязывала их нитками, облепляла клеем, и протыкала иголкой: шар лопался и изымался, а конструкция из скрепленных нитей оставалась нетронутой. Елочные игрушки для самой большой ели в библиотеке на втором этаже. Рубен помнил, как забирался по лестнице, чтобы развесить шарики на верхних ветках, а Лора ждала его внизу, вытянув руки ладонями вверх: подстраховывала.

Наиболее странным было то обстоятельство, что так изменились только руки до локтя. Рубен стал прощупывать свои плечи, голову, обнял себя неверным движением – и ощутил, что его плоть стала будто бы голографичной, пропускающей блистающие соки света. А тело ли это? Что это: выражение духа? Проекция сознания? Рубен попытался издать звук, чтобы описать себя, уцепившись хоть за что-то реальное, но голосовые связки не напрягались, не смыкались и не размыкались, а язык не слушался. Тогда мужчина решил дальше молча рассматривать себя. Оторвать взгляд от рук было невозможно: удивительные нити, составляющие очертания его ладоней, будто были наполнены циркулирующей жидкой субстанцией; внутри, словно кровь, бежала энергия. Он сощурил глаза, приблизил к ним ладонь, и верно: будто кровяные клетки, по нитям бежали импульсы в виде шариков и продолговатых полосочек, похожих на митохондрии. Цвет их было определить невозможно: человеческий разум не знал такого оттенка. Рубен вертел пальцами: внутри перекатывались звезды.

Но стоило психиатру посмотреть вперед – он снова лишился дара речи, не обретя его: многокрылый эфеб-оракул свил гнездо из ослепляющих нитей от него примерно в тридцати-сорока шагах. Уизерс зависал в вакууме, раскинув руки на манер Христа – он будто дремал или медитировал. Тело его было нагим и вполне человеческим, а голова лысой, но руки продолжались… белесыми дендритами?.. От каждого пальца следовала серебряная нить такой яркости, что хотелось зажмуриться. Пальцы были растопырены, поэтому лучи были расположены на манер веера. Более того, каждый луч ветвился десятками других. Они сплетались, образовывая что-то вроде сети или паутины. Паутины, не сотворенной земным существом.

Рубен всмотрелся и понял, что таким же образом заканчивались и ноги подопытного. Заканчивались?.. Рубен опустил взгляд вниз, не рассматривая лишь руки – и его вестибулярный аппарат совершил кульбит: под ногами не было буквально ничего, кроме прозрачной дорожки с подрезанными краями, по которой он передвигался, а ноги Уизерса… Вернее, отростки, идущие от них, спускались все ниже и ниже. Рубену не хватало обзора, чтобы понять, где они завершаются. Они будто были бесконечными. Викториано сделал боязливый шаг вперед, потом еще один, и еще. Лесли был все ближе, но словно какая-то невидимая защита не давала подойти вплотную. Что-то… обнимало его?

Психиатр все подходил, завороженный зрелищем. Он не заметил, как рот его открылся в беззвучном удивлении, а глаза распахнулись. Свет был ослепляющим, но теплым, и хотелось еще и еще смотреть на него; удовольствие, которое Рубен испытывал, глядя на всю конструкцию, было сродни реакции на удавшийся ритуал покаяния, когда после признания и сброса тяжкого груза наступает блаженство, очищение, катарсис. Он внезапно почувствовал себя схимником, и схима его была нитевидной.

Внезапно он понял, что конструкция пульсирует. Губы Уизерса были сомкнуты, но он будто… хотел что-то сообщить? Нити азбукой Морзе передавали какие-то незримые послания без адресата; по нитям прогонялась, словно по лимфатическим каналам, жидкость. Спелёнатая усталой утренней молитвой после бессонной ночи, когда хочется вручить себя в руки силе превосходящей и потому заботливой, фигура Уизерса маячила в пространстве, будто прикрепленная к невидимому иконостасу.

Рубен подошел так близко, как только смог, протянул руку и прикоснулся к лицу юноши. Тот дернулся и открыл глаза. Взгляд его был вполне осмысленным. Юноша открыл рот, и…

– ТЕПЕРЬ ГОВОРИТЬ БУДУ Я!!!

Жуткое «Я» пронзило стальной иглой барабанные перепонки Рубена. Крик не прекращался, что есть силы вонзаясь в уши, раскатываясь в пространстве. Будто в мозгу разбилось стекло. Губы Уизерса при этом не пошевелились в попытке передать слова, и фраза будто вылетела сама собой. Викториано согнулся в три погибели, схватился за уши, и попытался закричать, но был все так же нем. Он разинул рот в безмолвном вопле, упал на колени.

Сколько прошло времени было непонятно, но вроде бы крик прекратился. Найдя, наконец, в себе силы, мужчина поднял голову и понял, что лучше бы не поднимал: рот парня был закрыт, но глаза были страшными настолько, что хотелось бежать сломя голову, бежать что есть мочи и не останавливаться. Они были лишены зрачков и черны, как бездна: контраст с абсолютной белизной конструкции, что его окружала, был разительным. Будто две сквозные дыры в черепе или вырезанные дырки на белом картоне. Маска. Юноша смотрел не на Рубена, а прямо в него. Викториано поднялся, попытался сделать шаг назад, но Уизерс дернул рукой, и светящийся луч что есть силы хлестнул мужчину по груди.

Боль от удара была реальнее всего, что он успел почувствовать в этом странном месте. Тело его вдруг стало плотным, перестало быть голограммой, и ощутило боль всеми рецепторами. Его кожа разверзлась на месте удара, и оттуда стала сочиться теплая кровь; ныло и раздирало так сильно, что хотелось завопить, но голос все не проклевывался, и от этого еще сильнее захватывало дух, будто тебе со всего размаха двинули по ребрам. Даже икнуть не получалось. Рубен сморщился и схватился за место удара, руки его стали влажными, но кровь… Кровь была эбеновой. Черной, как смола. Как Его глаза. Рубен упал снова, не успев встать. И это один удар! А что дальше?

– ТВОЯ КРОВЬ – ЭТО ТЫ!!!

Новая волна крика накрыла Рубена. Он что есть силы зажмурился, чтобы не смотреть на Уизерса, и сжал зубы. Ярость охватила психиатра: с ним смеют говорить таким тоном, да еще и на «ты»?! «Да кто ты…» Структура, слитая с телом Лесли, затрепетала, как живой орган, и стала биологично переливаться. «Да кто ты…»

Новый удар пришелся по лицу. Рубен почувствовал такую душераздирающую боль, которой не ощущал никогда в жизни; боль, которую Викториано испытывал, будучи мальчиком, когда отец хлестал его ремнем за разбитую вазу на глазах у матери и сестры, была сотой или даже тысячной частью новой. Его лицо стало отделяться от черепа и медленно сползать, обнажая сосудистое месиво, хаотично покрывающее кость. Вдруг Рубен почувствовал удар по затылку. Что-то ощутимо хрустнуло. Правый глаз стал выпирать и вылезать. Викториано прикоснулся к месту, которое до этого было его лицом, и протолкнул дрожащий палец в глазницу, дотронувшись до глазного нерва, и этим самым только еще больше выпятив и сместив яблоко. Он будто решил добить себя и начал копошиться в глазнице, смещая нерв то влево, то вправо, чтобы уменьшить боль и втянуть глаз на место, но попытки оказались тщетны: желеобразное, но вместе с тем твердое яблоко скользило между пальцев, не желая поддаваться.

Викториано решил бороться. Он, не разжимая зубов, снова попытался встать. Обнаженные, напряженные из-за сжатия зубов мышцы скулы слоисто пульсировали в смеси крови и обрывков кожи, глазной нерв дергался. Десны маячили розовыми холмиками, купаясь в крови. «Маленький ублюдок! Тварь! Скотина! Я убью тебя!»

Уизерс дернул другой рукой. Луч рассек область паха. «А-а-а-а-а-а-а!!!» По ногам полилась кровь в таком количестве, будто Рубену изрезали все внутренние органы. Разрыв тканей был настолько сильным, что член отошел от своего основания, сместился в сторону, а за ним полыхали остатки яичек, смешанные с семенной массой. Мочевой пузырь лопнул, но этого даже не ощущалось в вихре боли, пронзающей все тело, словно у посаженного на кол.

Рубен упал, сотрясаясь в припадке: судорога будто скрутила все конечности. Совершенно ничего нельзя было понять. Уже даже не хотелось выть или вопить, хотелось избавить себя от этой боли единственно верным решением: смертью. Викториано стал скрести ногтями по груди, только раздирая рваную рану, забираясь пальцами, добираясь до ребер. Мышцы были мягкими, их частицы оставались под ногтями. Мужчина извивался и хрипел.

«Убей меня! Уизерс, УБЕЙ МЕНЯ!!!»

Лесли издал звук «А», похожий одновременно на возглас человека, которого окликнули шепотом, и на бульканье. Эхо разнеслось в пространстве и тучкой угнездилось под куполом. Купол хрустнул, зазмеилась трещина. Прорвавшийся сквозь нее черный свет пламенем объял ученого, схватил и потянул вверх. Он обмяк, поддавшись живительному темному теплу, будто исходящему от горячих углей, позволил себя забрать. Кровь уходила, оставляя в теле легкость. Пальцы ног и рук похолодели.

Внезапно остатками сознания мужчина ощутил, как Уизерс взмыл за ним. Его крылья были огромны, он был похож на перепончатого Серафима. Священное рождает страх времени. «Уизерс такой могущественный… что он еще может в этих мирах?»

Уизерс взмахнул своими исполинскими крыльями – тьма начала отступать, а Рубен – падать.

– Здесь нет границ. Ты сам себе их ставишь. Взлетай.

Это был голос альбиноса. Он подлетел к парящему в воздухе Викториано и потянулся рукой к его глазам, которые удивительным образом оказались на своих местах, да и остальное тело было неповрежденным. Мужчина, не веря, снова ощупал себя – все было на своем месте… Уизерс прикоснулся к векам, затем – к вискам… Мир понесся на Викториано, словно он летел через невозможные множества галактик и далеких созвездий, пространство вокруг начало искажаться, словно они попали в черную дыру. И только одно было перед изобретателем – страшные, пустые глаза Уизерса. Он никогда такого не видел… Замок летел на них, над замком было что-то черное… Какие-то полуразрушенные здания, леса… Бесчисленное множество лиц… В некоторых Рубен узнал других подопытных. Уизерс словно показывал

все.

И это

все

схватывало сердце, сжимая его судорогой. Круговерть остановилась. Уизерс чего-то ждал. Рубен сделал шаг по воздуху, представляя, что летит – и действительно полетел. Он сделал круг над распавшимся храмом, ощущая, что тоже имеет крылья. Затем он ощупал себя (Уизерс все смотрел сверху) – и обнаружил огромные черные крылья, состоящие из структур, подобных тем, что были у альбиноса.

– Мы – ее дети. Она создала нас.

Уизерс снова нарушил тишину. Рубен попробовал ответить:

– Н-х… я ее создал… не она, а я… – попытался выдавить он…

– Она – это не твоя машина. Это Открытость. Она говорит мной. Прислушайся.

Викториано навострил уши. Он слышал все возможные звуки, какие только были в STEM: шелест листвы (в том числе, и в белом лесу), шум скелетоподобных созданий, птиц, гудение деревьев, даже далекий парк аттракционов и все, что за ним… Лязг геометрических фигур, наслаивающихся друг на друге.

– Я слышу только обычные звуки, Уизерс… Не знаю, о чем ты.

Тут Лесли подлетел к нему и протянул руку. Психиатр подал свою – и в ту же секунду ощутил пение. Это были словно голоса ангелов… Высокие, ультратонкие, гнездящиеся у него в голове, словно перышки птенцов. Это было сродни самому величайшему блаженству, что есть в мире, которое не сравнится с оргазмом ни на йоту по своей силе и красоте… Они словно

сияли.

Лесли отнял руку.

– Дай мне… Дай еще… – взмолился Викториано.

– Нет, – холодно ответил альбинос и взмыл в воздух, психиатр поспешил за ним.

– Откуда… откуда у тебя такая сила? Кто ты? – чуть ли не со слезами на глазах вопросил он. Альбинос рядом летел молча.

Они проносились над сложными геометрическими конструкциями с многоцветными краями, которые, словно строительные леса, наслаивались друг на друга, мимо площадей с качающимися фигурками призраков, мимо полноводных рек и скал, посыпанных желтой пудрой. Уизерс резко вонзился головой в огромное озеро, которое раскинулось между скал в низине, Рубен нырнул за ним, не успев набрать в легкие воздух, начал задыхаться…

Они оказались в каком-то

ином

месте. Было кошмарно пусто. Вдалеке маячила статуя метров шестьдесят в высоту, они подлетели к ней. Глаза статуи светились так интенсивно, что Викториано пришлось зажмуриться. Она была словно из агата, но живая, из ее головы змеились провода, а формой она напоминала женскую фигуру, только заостренную, с паучьими пальцами, сосцы ее были сделаны из черного жемчуга. Везде, куда только хватало взгляда, были структуры, напоминающие те, что были в их крыльях, дева была словно распята в воздухе. Летели пушистые хлопья снега, земля была выжжена и покрыта пеплом. Они приземлились перед девой.

– Она ждет нас.

– Кто она? Откуда ты знаешь? – все еще не понимая и дрожа всем телом, спрашивал ученый.

– Она ждет.

Под статуей был греческий храм с колоннадой, сделанный из сероватых костей. Он пульсировал. Они зашли внутрь.

– Это ее сердце, – сказал Лесли, показывая на огромный

живой

кусок сияния. Он был круглым, от него ветвились агатовые образования, похожие на нервную систему, уходя в землю корнями.

От многоцветия у Рубена зарябило в глазах. Сердце точно так же пульсировало, как и храм, вокруг него были структуры, состоящие из лезвий и колючей проволоки, образующие концентрические круги. А, нет… Поднимаясь наверх, они образовали спираль. Огромное черное солнце бросалось хтоническими лучами сквозь просветы в крыше, било в глаза. Рубен морщился от боли и ужаса, глядя на сердце.

– Она обманула тебя, – начал альбинос, – она живая. Она убьет многих из нас. Этот свет ядовитый, он несет смерть. Ее нужно уничтожить.

– Что?! Да как ты смеешь? Это мой эксперимент, белобрысый ублюдок! – выругался Викториано.

– Она убьет и тебя.

Рубен огляделся. Пепел и снег невыносимо сыпались с неба, вокруг храма была пустыня, состоящая из них. Было так сухо и пусто… Мертво. Колонны костей внушали первобытный страх смерти.

– Ты хочешь сказать, что у STEM есть сознание?

– Да. Она хочет властвовать над всеми. Мы в опасности. Она слышит нас, поэтому благоразумнее было бы поговорить в реальности. Но если бы я сказал тебе это в реальности – ты бы не поверил мне. Мы можем ослабить ее влияние только на нас двоих.

– Господи… – У Викториано подкосились ноги, он упал на колени перед сердцем. – Что ты предлагаешь?

– От ее сердца откололся камень, я притянул его ближе к остальным, они нашли его в дупле дерева. Если прикоснуться к нему вместе – она станет слабее. Но нам будет очень больно, после этого нам придется восстанавливаться неделю в реальном мире, – продолжал альбинос. – Нужно найти камень и принести сюда.

Они взмыли в воздух вновь, теперь продырявив небо, и полетели обратно к разрушенному храму в лесу. Доминантам оставалось дойти всего ничего – и вот он, белокаменный, уставший. А они вдвоем сразу же в нем оказались после входа в STEM… Лесли сложил крылья и стал искать камень. «Да, неподалеку от гриба… Вот он». Альбинос поднял артефакт силой мысли, и они отправились в обратный путь. Полет не отнимал много сил, наоборот было легко и комфортно. «А я в детстве хотел научиться летать», – внезапно осенило Рубена. – «Вот как, оказывается, сбываются ребяческие мечты». Лететь было и правда привольно, кучковатый ветер ласкал тело, облака и мелковые радуги рассыпались пуантилизмом капель, а от огромных пространств внизу захватывало дух. «Как во сне», – восхитился Викториано. – «Не видел ничего прекраснее».

Они летели над водой. Рубен приблизился к воде как можно сильней – и увидел себя: черные крылья, и чернейшие же глаза без зрачков, руки состоят из нитей, в которых что-то сияет… Рядом с ним летел альбинос, его белоснежные крылья были такой же величины, а ноги заканчивались нитевидными отростками.

– Скажи мне, кто ты? Что ты со мной сделал? – снова спросил Викториано.

– Я –

ее

дитя. В жизни у меня тоже есть силы, и сегодня ты получишь их частицу, как я думаю, – спокойно ответил альбинос.

– Откуда ты все знаешь? Ты – просто пациент и подопытный, о каких силах ты говоришь, черт тебя?! – совершенно сбитый с толку, прокричал Рубен.

– Ты все увидишь.

Они нырнули в озеро, объятое горами в синем мареве, и вылетели с другой его стороны. Статуя все высилась в белом мраке, ее обнимали ядовитые снега. «Эти колонны… дорический ордер? Отец что-то говорил об этом…» – думал изобретатель. – «Однозначно величественно. Кто же его построил?»

– Моя тень, – ответил ему Лесли, прочитав мысли. – Ты ее увидел в том разрушенном храме. Я могу быть очень жестоким.

Рубен хотел было выругаться на «тупого мальчишку», но из уважения в этом мире решил молчать. Они шли по храму, шагах в пятидесяти сияло сердце с нервной системой, вросшей в полы храма и разломавшей их кое-где так, что было видно иссушенную землю. Уизерс все держал в воздухе камень. Они подошли вплотную к сердцу.

– Мы должны взяться за него вместе и поместить в сердце, – инструктировал Лесли. – Я не совсем знаю, что нас ждет, но это будет трудно. Она не должна завладеть нами. Открытость сильнее нее. Мы должны приносить жертвы открытости, а не твоей машине. Она убьет всех. Мы должны что-то сделать, чтобы не допустить этого. Готов?

Рубен был напуган так, как еще не бывало в его жизни. Сердце швырялось белыми разрядами, зловеще сияли лезвия на колючей проволоке. Но через минуту Рубен выдохнул и решил сделать то, что от него хотят. Почему он поверил альбиносу – оставалось загадкой. Викториано будто чувствовал какое-то родство с ним, словно бы они и правда появились благодаря могущественной силе, распорядившейся их душами и сведшей их там, в «Маяке».

Лесли взял камень в руку. Камень тут же задрожал и стал светиться, словно диско-шар, Уизерс поморщился, предвкушая боль. Он с искаженным лицом протянул камень Рубену, тот решился, протянул руку…

Психиатра пронзила невероятная боль. Она шла от пальцев электрическим разрядом, прошивала каждую кость в кисти, врастала в кисть, била в каждый палец… Его руку словно резали на мелкие кусочки. Он начал кричать, забываясь, но через какое-то время увидел и услышал, что рядом точно так же вопит Уизерс. Но альбинос, повинуясь какому-то инстинкту или невообразимой воле, шел вперед к сердцу, Викториано решил не отставать.

Один шаг, второй, третий… Эти пятьдесят шагов длились словно несколько лет. Носок, середина стопы, пятка… Еще и еще… Каждый шаг был такой болезненный, будто ногу от основания протыкали огромным тупым шурупом. Слезы лились из бездонных глаз Рубена, голос охрип от крика. Наконец, они приблизили руки с камнем к сердцу – и камень словно к магниту потянулся в большое Сияние. Удар – и сердце запело, запело страшным голосом, в котором слышались все жалобы человечества, отчаяние поверженных демонов, боль схваток, стоны пытаемых и казнимых… Сердце стало затягивать их руки, предстояло теперь вытащить их. Кожу словно разрывали зубами, Уизерс визжал, Рубен ему вторил.

Сердце не хотело отпускать их. Руки обоих стали

сиять,

сияние дарило отчаянное желание убить себя. «Отпустить… или продолжить? Нет… я не хочу испытывать такую боль!» – Мозг Рубена отчаянно пытался спасти тело, но мужчина словно повиновался неведомым приказам и очень не хотел смерти от рук любимого изобретения, – оставалось терпеть. Камень потихоньку срастался с сердцем, расплавлялся в его целостности. «Представлять… Ставить перед… Нужно слиться, слияние – единственный выход!» – выло что-то внутри мужчины. Он поддался притяжению сердца, почти вся его рука влилась в него…

– Нет!! Вытащи руку! Она убьет тебя!! – кричал Лесли.

Рубен отчаянно не хотел умирать. Лора… Возможно ли найти ее в этих мирах?

– Мне нужна Лора! Я поверю тому, кто позволит мне быть рядом с ней! – зарычал изобретатель. – Если сердце даст мне возможность быть с ней – я уйду в него!

– Ее нет! Она

погибла

! – рыдал альбинос. – Я понимаю, что ты хочешь ее найти, но здесь ее нет! Машина тебе ничего не даст! Вырвись!

Рубен разрывался, не мог прийти к решению. Ветер кружил вокруг них, образуя огненный торнадо. Вопли из сердца искажали пространство, воздух жег легкие.

– Вырвись!

Я

должен быть рядом с тобой!

Она

так решила, я предназначен тебе! У нас общая сила, общее происхождение! – вопил Уизерс. –

Она

привела меня в «Маяк», в каждом зеркале до клиники я видел

твое

лицо! Я помню, как чувствовал твое присутствие у себя дома… Я сейчас осознал это, твоя машина помогла мне! Наша связь нерушима, сердце усилит ее если ты вырвешься! Ты проживешь еще много лет, верни свое тело!

Остатки сознания Викториано раскалывались, он почти не слышал криков альбиноса. Рука стала смертельно холодной, и мужчину пронзил страх того, что он никогда больше не сможет ощутить собственные пальцы. Он резко дернул рукой – и оказался в полном шоке в капсуле. С него градом катился пот, желудок скрутило – и Рубена вырвало прямо на панель. Откашливаясь, он поспешил отключить все, что только можно было отключить (в том числе, отправил запрос на отключение Уизерса), и попытался вылезти из кокона, но только выпал из него мешком. К нему моментально подлетели Дебора, Джон и Марсело и попытались поднять, но Викториано почти не подавал признаков жизни. Глаза его закрылись, искаженное лицо выдавало чудовищное физическое страдание. Неподалеку в таком же состоянии лежал Уизерс.

Медсестра подняла парня, к ней подбежала вторая, и обе решили, что его нужно срочно вести в реанимацию. Так же поступили и с изобретателем.

– Что за черт? Уизерс никогда еще не был в таком состоянии! – недоумевал Марсело, пока все вчетвером, включая Моро, бежали в медицинский отсек. – А с Рубеном-то что? Что они там пережили, какую хрень?!

– Это мы узнаем только когда оба очнутся, – тяжело дыша, говорила Гарсиа, семеня рядом. – Если нам позволят зайти…

– Вам сюда нельзя, они на грани смерти, – остановила их женщина-врач, когда все четверо подобрались к отсеку. – Не знаю, сколько пролежат… Надеюсь, выживут.

За стеклом Лесли и Рубена укладывали на ИВЛ. По спине Хименеса пробежал холодок, подкосились ноги. Неожиданно сильная Дебора поддержала его, схватив под мышки, Ричмонд подсобил. Моро в недоумении стоял в стороне и мечтал покурить и поесть, теребя в руке свою косичку.

Доминанты ждали Лесли, исходя дрожью от ужаса. Аманда очнулась, конечно, но голова у нее трещала по швам от удара о стену. Анна жалась к ней и невесомо поглаживала кудряшки пальцами. Филипс плакала.

– Что они с ним делают? Ну что?! У-у-у-у, Викториано! Тварь! У-у-у-у-у! – выла она.

– Успокойся, солнце, его же приведут… Никуда не денется от нас… – попыталась пошутить Зайлер, по-свойски и нежно тычась своим острым подбородком в плечо Филипс.

– Почему только его? Ну почему не меня?! – рыдала Аманда. Анна утирала девушке слезы.

– Погоди геройствовать: может его там пытают! – фыркнул Робин и получил втройне громкое рыданье в ответ.

Айна и Люция тоже погрустнели. Они сидели рядом, облокотившись плечами друг о друга. Айна шепотом повторяла Левит (например, «Не стой в бездействии при виде крови ближнего твоего») и просила Бога о спасении души Лесли. Люция тихо плакала и шмыгала носом, пытаясь вспомнить какую-нибудь молитву, но в голову лезли лишь бранные слова. Ян был апатичен, Рори радовался, что утащили не его, Гвинет окунулась в воспоминания о горах и ушла из стрессогенной реальности, аутичные члены компании спали. Стены их камеры были толстенными и не пропускали ни звука; Робин жалел, что не знает, что происходит в коридоре, но ему казалось, что там все переполошились. «Странно», – думал школьник, – «Вроде бы я должен переживать тоже, но мне все равно…» «У-у-у-у-у!!» – опять раздалось из соседнего угла. Робин почесал плечо и лег лицом вниз. Ему было тошно от всего, что происходило с ним. «Как там мама?» – размышлял он. – «Найди меня, мам. Пожалуйста… Спасите нас, умоляю… Он даже глаза не продрал – а его заграбастали… Должно быть, что-то серьезное с ним делают. Викториано обратил внимание на то, что Лесли хорошо себя чувствует после погружения. Это навело его на какие-то коварные мысли, само собой. Он вроде что-то про ядро говорил… Наверное, проверяет чего-то там».

– Его, наверное, для ядра проверяют, – прогудел Бауэрман в подушку. – Викториано что-то про ядро говорил…

– Да насрать мне!! – вскрикнула Филипс, икнув. – Отпустите нас, уроды!! ОТПУСТИТЕ!!! Сраные ученые, чтоб вы сдохли!

Анна обняла подругу еще сильнее, но та не отзывалась на объятие. Затем девушку ломанула крупная дрожь – и она обхватила Зайлер руками так крепко, что побелели костяшки пальцев. Девушка выдохнула и затихла. В комнате было празелено, стены будто нужно было заново побелить. Комната сужалась, становилась похожей на пчелиный улей. Кровати-соты смещались в пространстве стрелками часов, пятиугольник, на котором сидели Анна и Аманда, находился в одиннадцати часах утра. «У-у-у!» – хотела сделать Филипс напоследок, но сил на слезы уже не было. Ян посмотрел на лампу до боли в глазах и как следует чихнул, Аманда вытерла сопли о белоснежную простыню и повалилась в изнеможении на колени своей девушки, челка которой уже полностью закрывала ее серо-голубые глаза, но Аманда знала, что сейчас они добродушны и светлы, с ноткой сочувствия и тепла, которое все так искали в душной темнице.

Анна положила одну руку на потный лоб, вторую – на талию бывшей студентки, разгладила ей кудри и вспомнила, что связываться с дилерами было бы все равно немногим хуже, чем сидеть здесь. Один толстощекий и розоватый лоб со сломанным носом требовал деньги особенно громко и привередливо, девушка не знала, как еще попросить у родителей и знакомых, понимая, что по уши в долгах, и теперь ее может ждать панель. «Лучше здесь, чем телом торговать», – внезапно родилась мысль. – «Хотя вообще-то я и здесь телом торгую, правда, стыда многим меньше. Быть проституткой для меня слишком. Пусть лучше в голове копаются. Но родители… наверное, они забыли меня. Отпустили от греха подальше, к черту на куличики, к чему им непутевая наркоманка-дочь? Отец с воплями меня отдавал в “Маяк”, мать умоляла Викториано помочь… Помню этот день очень хорошо. С утра отец чуть по мозгам не заехал пультом, который сжал в руке, словно биту или камень, и продолжил смотреть бейсбол, плюнув вслед. Психически больная наркоманка… Кому я нужна вообще? Разве что, Аманде. Хорошо, что она простила меня. Дороже нее у меня никого нет».

Анна принялась поглаживать любимую по спине, от шеи – к копчику, плавно, медленно, словно кораблик плыл по городскому каналу… «Давно во мне не было такой нежности к чужому человеку. Видимо, я и правда ее люблю. И никакой Викториано нам не помеха. Вот освободимся – скажу родителям, что женюсь. Наркотики брошу. Она мне в этом точно поможет, поддержит меня во время ломки, отберет косячок… И буду целовать ее нежно, как ребенка. Она пробуждает во мне какую-то поэтичность. Грубая, противная девчонка-бунтарка стала смирной и даже поумнела… Спасибо тебе, Ам». Зайлер вложила в последнее поглаживание максимум чувств – и тут Аманда резко поднялась и поцеловала ее, горячо, страстно. Их губы соприкоснулись, языки – сплелись (Анна едва успела проглотить слюну), потом Аманда села на свою девушку верхом и принялась старательно отдавать поглаживания, оторвавшись от губ и приникнув к шее. Зайлер приоткрыла рот, ей безумно захотелось секса, но при всех она не решилась начать ласкать Филипс. Гвинет вопросительно посмотрела на них из своего угла, лежа неподалеку.

– Еще потрахайтесь здесь, – беззлобно фыркнула она.

Аманда обернулась на герлскаут и прыснула от смеха, Зайлер тоже не сдержала улыбки. Она повалила Аманду на кровать и пристроила тяжелую голову на ее плече. Обе закрыли глаза и решили поспать в обнимку. Кравитц и Фурман из-за избытка эмоций тоже притомились и расползлись по своим кроватям, чтобы немного вздремнуть. А Пауль и Брендан наоборот проснулись и стали тихо шептаться.

Рубен и Лесли лежали на соседних кроватях, подключенные к аппаратам ИВЛ. Приборы тихонько пищали, гармошки обоих аппаратов ритмично сужались и расширялись. Бородатый доктор средних лет наблюдал за состоянием больных и жевал вяленые бананы. «Только вот недавно лежал», – размышлял доктор о Рубене, – «А теперь снова-здорово. Палату и отдел медицинского центра поменяли, но я все равно уже наслышан об этом человеке. Когда-нибудь этот эксперимент приведет его к смерти». Доктор отправил в рот лакомство и начал писать что-то в ежедневнике.

XXXII. Серая река

По твоей полосе

Жгут огни, но не те

По твоим по глазам

Больно бьёт не слеза

Подойди, не ко мне

Говори, кто тебе

Только там, не внутри

Просто стой и смотри

Посмотри под ноги

Там твои промахи

Там твои холода

По рукам провода

Это там высоко

Для меня не закон

По глазам не вода

Подо мной высота

(Линда – Подвиги)

Яд... попробуй, брось

Взгляд тебя насквозь

Запутаны твои слова

Зовут они в капканы сна

Боль всегда с тобой

Стой, на пульсе ноль

Над пропастью немой ответ

Где я стою, тебя там нет

Так кричали птицы, так шептали души

Кто кого боится, кто кого не слушал

Сломанные лица отражали лужи

Это мне не снится - это мне не нужно

(Линда – Так кричали птицы)

Татьяна принесла уже двадцатое письмо на прием к Юкико. Японка ждала свою подопечную, предвкушая облегчение страдания женщины.

– Привет! – улыбнулась психолог.

– Здравствуй… – смущенно произнесла Гуттиэрез. – Вот, я принесла…

– Вижу. Давай.

Юкико развернула письмо, бегло просмотрела и попросила Татьяну прочесть его вслух, представив, что вместо нее за столом сидит Рубен. Гуттиэрез принялась читать тихим, смятым голосом:

«Я пишу тебе последнее письмо. Хочу сказать, что отпустила наши отношения. Ты принес мне много душевной боли, эти отношения были не обоюдны. В письмах я рассказала тебе о том, как пришла к БДСМ, как меня жестоко изнасиловал в тринадцать лет друг моего отца, и я стала диссоциироваться с собственным телом. Я научилась – шутка ли! – обнимать себя за плечи, дотрагиваться до рук, ног, живота и промежности без стыда и даже мастурбировать, принося удовольствие только себе. Ты научил меня многому, особенно я хочу поблагодарить тебя за то, что попала сюда, и теперь избавилась от своей тяги к физической боли при помощи психотерапии. Ты сам посоветовал пойти к мисс Хоффман, и она помогла мне. Вне “Мобиуса” ни за что не обратилась бы к специалисту: думала, что раскрыла свою сексуальность, что мне это не нужно...

Я не была рождена служить, я – не твоя служанка. Я была рождена свободной женщиной, которую не должны использовать. И я больше не дам себя использовать. Я выбросила твое любимое красное белье, поскольку не люблю красный цвет. Я ненавижу кровь. Я вылечу каждую рану, что ты мне нанес. Я теперь другая: слишком себя люблю. А ты себя ненавидишь и слишком слаб, чтобы проработать свою проблему. Тебя не научили любить – вот в чем твоя слабость. Ты не знал любви, и я понимаю тебя: я тоже ее не знала. Но я встретила мисс Хоффман, которая показала мне, что такое – любить себя. Она любит себя, да. И я теперь тоже.

Я теперь правда другая. Я работаю фармакологическим лаборантом и тестирую новые лекарства от диабета. Мне моя работа очень нравится, она непростая, но и не безумно трудная. Диабет и правда можно вылечить и даже предупредить на поздних сроках беременности, введя женщине особый препарат, уничтожающий предрасположенность плода к этому страшному заболеванию. Мы поможем многим людям. А ты? Что сделаешь ты? Так и будешь ломать головы своим подопытным без особой цели? Ты жесток. Может быть, я и не знаю о твоих истинных намерениях, о том, как ты используешь свою машину, но предполагаю, что ты сделаешь какое-то большое зло. Мало кто из них выживет. Я все же желаю им добра и освобождения из “Мобиуса”, ведь они и правда воспринимают корпорацию не как семью, а как тюрьму. Ты перевез их насильно, они не получают помощи. Я ухаживала, бывало, за многими из них, пока их личные, приставленные к ним медсестры отсутствовали. Я помню выстрелы в тот самый день в “Маяке”, помню, как радовалась, что уходят из жизни твои враги. Теперь же я понимаю, что они – обычные люди, которые хотели жить и работать, а ты разрушил жизнь их семей, а тех, кто согласился с тобой поехать, жестоко обманул. Ты мне отвратителен, Рубен. Мать пестовала во мне нравственность, может быть, слишком интенсивно, что я взбунтовалась против нее и стала вести своеобразную жизнь, но теперь я вспоминаю ее теплые руки и добрые глаза и отрекаюсь от прошлого.

Мне стало легче. И я уже не ненавижу тебя, мне просто жаль, что ты такой, какой есть. Мне тебя не исправить, да я и не хочу. Просто жаль, что ты не хочешь работать над своими проблемами, а уж это – твое дело и твоя жизнь. Я больше не хочу брать на себя ответственность за чужие жизни, хотя помочь несчастным людям всегда могу. А ты не можешь, ты слаб и эгоистичен, безответствен. Теперь я вижу это. И понимаю, что ты - не тот мужчина, с которым я хочу себя видеть рядом. Хотя раньше планировала за тебя замуж, ну, я уже об этом писала… Ни за что не сделала бы теперь такой выбор. Я просто вижу тебя изнутри. Ты пуст, словно коробка из-под таблеток. Мне нужен чуткий мужчина, который будет носить меня на руках. Ты же не собирался этого делать никогда, и не собирался быть для меня тем, кого я буду любить. Ты понял, что являешься моим идолом, и пользовался моими предпочтениями для удовлетворения своих прихотей, – на этом все. И я устала от такой жизни. И я выбираю иную. Где будет самоуважение и тепло. Я больше не плачу. А ты живи как знаешь, я не хочу тебя видеть. Возможно, когда-нибудь ты проработаешь свою проблему и перестанешь делать больно другим. Но не в моей жизни и не со мной. Иди, я отпускаю тебя.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Татьяна».

Голос женщины с каждой строчкой становился все более неуверенным, а на последнем абзаце вообще слегка задрожал.

– Что случилось? – обеспокоенно спросила японка.

– Я узнала, что он в больничном крыле… – Татьяна смотрела в пол. – Второй раз за месяц…

– Ты опять переживаешь за человека, который тебя не любит? – участливо предположила Юкико. – Он не стал бы переживать за тебя. Так уж вышло. Переживание за всех, кто тебя окружает, переполняет тебя болью, так ведь?

– Так, – согласилась Гуттиэрез. – И я больше этого не хочу. И навещать его не буду.

– Хорошо, что ты решила для себя. Ты – большая умница, мы проделали с тобой огромную работу. Я желаю, чтобы в твоей жизни больше не было боли.

Татьяна ушла из кабинета Юкико в приподнятом настроении. Но чем ближе она была к своему рабочему месту – тем сильнее хотелось навестить Рубена. «Что с ним? Почему он постоянно в медицинском отсеке? Я должна узнать…» Она остановилась, бросила свое обещание избавиться от общения с этим человеком, затем зашла в кабинет, отпросилась у начальника и быстрым шагом направилась к лифтам. Далеко идти… Бывшую медсестру перевели в совершенно другую часть «Мобиуса», придется долго добираться. Но она потворствовала своему любопытству, и смело шла, ехала вперед.

– Добрый день, – поздоровалась она с дежурящим врачом. – Могу я поинтересоваться у вас, как дела у доктора Викториано?

– А он вам зачем? Вы в его коллективе работаете? – Доктор щелкнул ручкой и приготовился что-то писать.

– Раньше работала… Что с ним?

– Недавно очнулся. Мне нельзя разглашать… – замялся он.

– Но все же… Мне нужно с ним увидеться. Давно не общались, все такое…

– Мне не положено никого впускать, кроме членов его коллектива.

Татьяну просквозило от гнева.

– Скажите ему, что его хочет видеть Татьяна! Вернее, что я хочу к нему зайти и поздороваться. Скажите! Пожалуйста… – вздохнула она.

Доктор почесал голову. Потом он все же встал, повернулся и направился куда-то за дверь, что была за его спиной. Стены медицинского отсека были мутноватыми, было видно только расплывчатые тени, и в целом ничего нельзя было адекватно различить. Женщина стояла, скрестив худые руки в родинках на своей небольшой груди, по спине бежал холодок, а желудок слегка скручивало. Наконец, спустя десять минут врач вернулся.

– Он сказал, что можно. Идите, я вас провожу.

Желудок скрутило окончательно, женщина поежилась. Они так давно не виделись… Как смотреть ему в глаза? Что он скажет? Что будет?.. Уже поздно, поздно… Уже близко палата. Дверь открывается – и вот он, распластанный на кровати, тихо дышит. Глаза ввалились, руки сложены в уходящем жесте, словно провожают в последний путь, а за спиной стоит каланча-священник и качает кадилом, подбрасывая его как йо-йо. Татьяна ужаснулась тому, как выглядит ее бывший любовник. Ну еще бы: прошло-то всего три дня. И на соседней койке мальчуган этот лежит, Лесли… А, нет, ему же двадцать пять, уже не ребенок. Но все равно как ребенок: ручки эти фарфоровые, ногти, наверное, обгрыз… Ангелочек на сонной перине.

– Ты… чего здесь…

Поднял палец, повел им в воздухе, изъеденная ожогами рука безвольно бросилась в белое и запуталась в нем, забылась. Татьяна внутренне охнула, а в реальности присела на край кровати.

– Навестить пришла. Боже, что же ты делаешь с собой…

Поместила руку на лоб, словно вспотела, покачала головой.

– А к…кто тебя п… просил?

Смотрит словно на изваяние, абстрактное, бессмысленное, ползущее, сделанное ради денег неопытным мастером.

– Да никто. Взяла и пришла. М-да… Ты же еле живой. Волновать нельзя, наверное. А я пришла тут со своим лицом…

Сложила руки на коленях, рукавчик задрался, обнажив старый порез. Вечер пятницы, очередной одержимый вечер, вино и кровь… Потолок как крыло феникса от боли. И казалось, что нравится.

Молчит.

– Спасибо, что посоветовал мне обратиться к мисс Хоффман. Она мне помогла избавиться от тебя.

Прорвало. А он молчит. Тикают противные часы-блюдце над одеялом.

– Да, я все еще здесь. – Строго, бесконтрольно.

– М… мне все р…равно. Л… лети, птичка. Ох… Я устал… Уйди… р… ради бога…

Махнул рукой, словно отгоняя дым. Татьяна встала, прямая, словно стена воды. Кипит стена. Рушатся мегатонны воды, рушится башенка из слоновой кости. Матримониальная простыня завернула его, а теперь обратилась гадкой клеенкой. «Почему я поднимаюсь?» Но что-то неведомое заставляло женщину уходить из палаты, не оборачиваясь. Какая-то

сила

отталкивала от Рубена. Она захлопнула дверь и в полном молчании удалилась из медицинского отсека. У Гуттиэрез горели уши. «Я хотела поговорить с ним, но он мне не позволил… Какой же гадкий тип! С другой стороны, его нельзя беспокоить, он тяжело болен… Но почему я встала в такое неподходящее время, когда хотелось сморозить колкость, ударить его морально? Моими ногами словно

управляли…

Это не к добру».

Она добралась до своего рабочего места – и слезы сами хлынули из глаз. Сердце разрывалось от боли. «Даже не позволил поговорить…» Спина женщины сотрясалась от рыданий, она закрыла лицо руками и даже рефлекторно согнулась к своему столу с пробирками. Татьяна давно так не плакала. У нее началась дрожь в руках, закололо в сердце, намок лоб, потянуло меж бровей.

– Татьяна?

Это подошел начальник. Женщина с трудом обернулась, вся заплаканная, с запотевшими очками.

– Ты чего ревешь? Работать надо! Успокаивайся и приступай.

Ушел. «Тварь, иди ты на хрен… Ладно, придется как-нибудь успокоиться». Она попросила у соседки и выпила успокоительное и начала свой рабочий день. Последний день какого-либо отношения к Викториано – уж это точно.

В это время Масахиро Адзу и Трой Эдвардс отдыхали после операции: один из работников «Мобиуса» был тяжело болен в период чипирования и не успел пройти вживление.

– Когда операция поставлена на поток – даже как-то легче. А сегодня почему-то такую ответственность ощущаю – жуть, – поделился Адзу с товарищем, стащив латексную перчатку. – Я в тот день вживил чипы тридцати пяти человекам. В последующие дни – еще пятидесяти. Моя суеверная мать Канами была бы в ужасе, зная, что я сделал.

– Помню-помню, – пробасил Трой. – Она чипирования что ли боялась всемирного? Многие верят, что в США чипируют людей. В кои-то веке они оказались правы, ха-ха-ха!

– Япония вообще очень суеверная страна, – поделился Масахиро. – А вы, американцы, чистые прагматики. Ты веришь в сверхъестественное?

– Нет, не верю.

– А почему тогда вступил в Орден?

– Повысить свой статус. Быть приближенным к власти, – честно признался Эдвардс. – Я стар, хочется урвать себе кусок побольше.

– Ты – не приближенный. А вот я бы хотел… Все этот доктор загадочный мешает. Чего Теодор в нем нашел?

– Ага. Носится как с писанной торбой, – проворчал анестезиолог. – Я слышал, что он в больничном крыле лежит, только с южной стороны, на ИВЛ был два дня.

– А что случилось с ним?

– Знаю не больше тебя.

Рубен видел перед собой серое, мутноватое полотнище дня. Иногда не было сил даже открыть глаза, да и свет колюче раздражал рецепторы. Мужчина почти постоянно спал, не обращая внимание на неудобство, связанное с катетерами, которые для удобства, чтобы не таскаться с утками, присоединили к его анусу и половому органу. Также в руке была капельница, кормили тоже через трубки. В голове было пусто, мыслей почти не попадалось. Но вот зато образы метались словно в бреду: огромные черные и белые птицы, сотканные из тонких-тонких косточек; крылья их были словно из

живой

ткани, напоминающей кожу; графитовое небо, проконопаченное швами и шквалами молний желтовато-зеленого оттенка, пригубить силу которых означало умереть; на запаленной земле росли чертополохи, покачивая тяжелыми головами, птицы клевали их; птицы сражались, взрывались, млели на земле, поверженные и холодеющие.

Он видел пропасти, над которыми кричали чьи-то изломанные души, дождь стеной, до верху заполняющийся колодец; а вода чистая, словно кристальная, словно родниковая, но все одно – небесная, с беглого, серого неба. Небо кричит, шепчет, напевает; на земле пыль и вода, не смешиваемые друг с другом, огромные лужи и переполненные реки, вышедшие из берегов. Над одной из пропастей были протянуты нити, к которым были привязаны колокольчики; по колокольчикам били капельки воды, они звенели, запутанные, напуганные, а нити эти были натянуты тем, кто очень боится, хочет поймать что-то, никак не может упустить...

Под вечер пришли насквозь промокшие деревья, над кронами которых кружили сойки. Ветер начал трепать ветви, они барабанили друг по другу, громко, бессмысленно. Почему деревья не хотят падать? Ветер такой сильный… Шторм… Птицы мечутся под бесконечным ливнем, дергают крыльями, агонизируя, а потом дождь перестает – и они садятся на влажные ветки, ветки становятся длиннее от каждой сойки, что цепляется за них. Они растут, множатся – и превращаются в нитевидные структуры, врастающие в землю так, что корни выходят из нее, и сами деревья взлетают вверх, путаясь в собственных ветвях, словно мотыльки – в паутине. И так тяжело от этих видений, тревожно… Мужчина словно бы поселился в них, не чувствуя собственного тела. Он бродил по пыльно-мокрой земле, окунал босые ноги в прохладную пресную воду, собирал дождь и жадно пил его, нырял в полноводную реку и любовался из воды на разросшиеся ветвями-паутинами дубы и буки. Везде были паутины, даже волны наплывали друг на друга так, что образовывали спутанные дорожки.

Рубен не знал, какой сейчас день, он не хотел ничего делать, ему было наплевать на эксперимент. Только деревья, река, сойки и холодноватая тревога. Он нырял под воду, открывал глаза – и видел песчаное дно с редкой галькой, мальков и короткие, овальные, жирные водоросли зеленоватого цвета. Татьяна была лишь призраком в той реальности, куда он не хотел возвращаться. В воде было так привольно, так легко… Ничего не нервировало, ничего не болело… Никто не делал его богом. Это была природа, по-матерински приласкавшая усталого путника.

Внезапно на дне реки отобразилось лицо, Викториано попробовал вспомнить, кому оно принадлежит: вихры, миндалевидные глазки… Психиатр подплывает ближе – и облик стирается с песка.

Лесли видел кольца. Золотые, гигантские кольца вертелись друг в друге с невероятной скоростью. Звон, исходящий от них, был протяжным, ангельским, заполняющим всю черепную коробку чем-то солоновато-сладким. Это была

кольцевая песнь.

Где он видел такие?..

Пустыня. Какой-то мужчина скачет на гнедом коне, пускает зайчик маленьким зеркалом. Уизерс тонет в песках, они обволакивают его тело, но не погребают, вокруг щербленые скалы сероватого цвета, они ловят зайчик – и он растворяется в грубой породе. На скалах пляшут куклы в балахонах, они хватают крохотный луч и направляют к нему. Альбинос глядит на огромный красный круг, выплывший из облаков, понимая, что это –

его

солнце. Мужчина на коне где-то вдали, на фоне заката, животное бьет копытами оземь – и Лесли осознает, что он в горячем источнике. Пески уходят, их место занимает горячая вода. Парень никогда не купался в таком месте, тело его расслаблено, он кладет голову на плоский, витой по краям камень. Кольца маячат где-то далеко в небесах, солнце скрывается за облаками, и начинается дождь. Прохладные капли резко контрастируют с дымящейся водой, и от этого наступает блаженство.

Мужчина где-то возле скал наблюдает за альбиносом. Лесли приподнимается, чтобы разглядеть его, но всадник слишком далеко. Только видно, что он худ, в красном плаще. Его поза решительна, надежна. Рядом с ним парню ничего не грозит. Такое ощущение, что они где-то неподалеку от каньона. Всадник путешествует быстро, бережет драгоценное время, но здесь он счел нужным остановиться. Почему?.. Он спешивается, достает флягу и жадно пьет, плещет на руку и мочит морду животного. Он поглаживает его по спине. Конь тычется мордой хозяину в руку и тихо ржет. Мужчина достает огромный лук и направляется к скале, обходит ее кругом и, видимо, начинает взбираться. Парень прикрывает глаза: все равно пока не на что смотреть. Он наг, округлые коленки похожи на морские ракушки. Кожа на белесых пальцах превратилась в изюм от долгого воздействия воды. Лесли приглаживает волосы и вздыхает.

Всадник забирается на скалу, где уже нет кукол, озирается. Из-за облаков вновь выглядывает солнце. Ветер смещает капюшон, но мужчина набрасывает его вновь: прячется? На груди у него болтается зеркальце на веревке. Он пускает зайчика вновь – и откуда-то издалека к нему летит огромная белая птица. Ее когти остры, словно бритвы. Он прицеливается и стреляет ей в грудь огненной стрелой, сияющей так, будто внутри нее электрический заряд. Птица сочно приземляется и агонизирует, распластав крылья, в непосредственной близости от альбиноса, Лесли жалко ее, он выбирается из воды, чтобы помочь. Зачем всадник ее убил?.. Лесли хватает птицу и тащит в воду, окунает ее безжизненное тело в горячий источник, а затем забирается туда сам. В воде создание оживает, начинает дышать и моргать, рана на теле затягивается. Парень улыбается птице, та смотрит на него умными глазами, затем грузно взлетает и направляется в сторону всадника. Тот садится на коня и пришпоривает его, конь несется меж скал, вминает копыта в пыльную землю, но острые когти хватают мужчину и сжимают что есть сил. Испуганное животное мечется и ржет, на него льется кровь хозяина. Нет! Птица опасна! И зачем только парень ее спас?

Лесли бежит. Спасти, его нужно спасти! Всадник падает на землю, весь изодранный птичьими когтями, испускает дух. Альбинос все ближе: почему этот мужчина ему знаком? Создание усаживается на жертву и сливается с ней в красноватом свете. Из вспышки выскальзывает одинарное кольцо, вертится и звенит. Оно захватывает Лесли в себя, словно обруч, и несет над каньонами навстречу солнцу…

Ягоды… Много ягод. Лесли на поляне, над которой вертится дюжина гигантских колец. Парнишка падает на колени и начинает есть. Кольца следят за ним. Наконец, объевшись и испачкав в соке все руки до локтя, альбинос падает в изнеможении на траву. В небе – редкие облака, овеваемые ветром травы ложатся парню на лицо, а он смахивает их. Травы растут, сплетаются вокруг Лесли в подобие кокона, он устраивается спать. В полусне он чувствует чужие прикосновения к своим плечам, кто-то гладит его по голове… Почему же кажется, что это тот всадник возродился из мертвых?..

Уизерс разлепляет глаза – и видит перед собой больничную палату. Плоские прямоугольные лампы, полупрозрачная стена…

– Проснулся? Есть будешь?

Это подошла и нагнулась к нему медсестра, ее круглые очки поблескивали в металлическом свете так, что не различишь цвет глаз.

– Д-да… – промямлил Лесли.

Ему принесли смесь. Желудок наполнялся медленно, это ощущение было не из приятных. Он впервые так получал пищу, до этого, видимо, какое-то время был без сознания. «Я будто вечность не ел», – думал он. – «Плохо помню… Почему я не с остальными? Где Аманда? Она упала, головой ударилась… Где Ян, Робин? Где все?..»

После приема пищи Уизерс тихонько подымается на локтях – и видит соседнюю кровать. «Доктор Викториано? Что он тут делает? Почему я с ним?» Спросить у своего доктора альбинос не решается: только хочешь сказать что-то – и в горле предательский комок. Так и в «Маяке» было. Но там было спокойнее, чем здесь… Лесли стал вспоминать клинику. Скамейка в глубине сада, брошенные кем-то тени, запутавшиеся в кустах пчелы и бабочки, мыльные пузыри Аманды, неплохая еда и эти странные сеансы с главным врачом. Он что-то рисовал, помнится, в последние дни до переезда сюда, – лес, степь и пустыню?.. Вроде бы, да. И там писал то, чего ему сейчас больше всего хочется. Он так хотел друга… Но боялся подружиться. У него был только доктор Викториано. И вот он сейчас лежит на соседней койке. Рядом. Так близко… Уизерс понимал, что доктор сейчас не опасен, но страх все равно слегка сковывал его. Наверное, он сейчас спит…

«То, что я видел – был сон? Такой длинный сон… Может быть, что-то случилось с клиникой, мы все заболели и теперь в обычной больнице? Аманда, Ян, Рори… Наши путешествия… Они приснились мне? Машина эта… Она тоже мне приснилась? Ладно, это не так важно сейчас. Я хочу спать, хочу увидеть всадника на лошади и еще раз искупаться в той горячей воде».

Только Лесли заснул – проснулся Рубен. Он тоже с трудом поднялся и осмотрелся, мельком глянув на чужую кровать, от которой его отделяла пара метров.

– Мистер Викториано, вы проснулись? Есть будете?

Подошла все та же медсестра в очках.

– Давай. Ск… сколько в… времени?

– Девять утра, – невозмутимо ответила женщина.

– Что с м… машиной? – обеспокоенно спросил изобретатель.

– Сегодня вас должен навестить мистер Хименес, он все расскажет. Не беспокойтесь, все хорошо, – улыбнулась медсестра. – Кстати, я Хиллари. Зовите меня, если что понадобится.

Викториано вздохнул. Может быть, Хименес не так уж и отвратителен? Вроде как постоянно пытается сделать что-то хорошее. И фактически у него выходит, правда, немного строит из себя мамашу… Забота всегда отвращала Рубена, он предпочитал, чтобы к нему относились не как к опекаемому, а как минимум как к равному. А лучше как к более достойному. И вроде бы Хименес относится как к более достойному, но это обожествление… Приятно, с одной стороны, с другой – навязчивые прикосновения… «Хотя ласкает он отлично, не отнять. Сейчас вот притащит свою обеспокоенную физиономию… Что поделаешь, нужно его послушать, ведь он теперь там за главного, в лаборатории».

Через полтора часа медсестра привела Марсело. Он старался держать лицо, но рот и глаза выдавали сильное волнение. Испанец присел на край кровати, буквально туда, где вчера сидела Гуттиэрез.

– Привет, – спокойно произнес он. – Ты как?

– Н… ничего, держусь, – выдохнул изобретатель.

И тут Марсело не сдержался, положил свою руку на рубенову, тот даже не воспротивился, а наоборот сжал в своих пальцах теплые пальцы своего бывшего преподавателя. Марсело обомлел от этого жеста. «Видимо, ему слишком плохо – вот и не вредничает», – пронеслось у ученого в голове. Испанец даже попробовал погладить большим пальцем костяшки на изъеденной ожогами руке, Викториано закрыл глаза. «Все же ценит меня?..»

– С машиной все хорошо, мы ее не трогаем до твоей выписки. Уборщики убрались, все в порядке. Я рад, что ты очнулся, ты два дня лежал без сознания.

– Грезы… они т… такие… к… каждый д… день…

– Навязчивые грезы? Расскажи, пожалуйста, что с тобой там произошло? Что с вами произошло?

– Ох… В… видели огромный сияющий шар, вставляли в н… него какой-то к… камень, Уизерс говорил, что м… машина уничтожит н… нас всех, и ослабить ее в… влияние можно только н… на н… него и м… меня… Это б… было б… больно… Н… но он меня з… заставлял… Вернее, просил. Г… говорил, что м… машина р… разумна. Но верить ли с… словам ш… шизофреника? Я как п… психиатр н… не уверен, н… но дело уже сделано… – Рубен говорил медленно, полу-бессвязно.

– Шар… Тот, о котором говорил Теодор? – Марсело всмотрелся в лицо любимого ученика.

– Видимо, д… да. Он был таким ярким… Меня охватывал ужас п… при взгляде на него. Уизерс с… сказал, что это сердце STEM. Я так х… хотел его увидеть… Именно Уизерс п… показал мне его. Они там уже ос… освоились.

– Освоились, – с каким-то подспудным

значением

пробормотал испанец. – И ты освоишься. Красиво там?

– М… может, с… сам посмотришь? – Рубен заговорщически улыбнулся.

– Нет, я пас, – помотал головой ученый. – Больно плохо тебе после сеанса стало. Ты два дня без сознания пролежал, почти в коме. Врачи за тобой пристально наблюдали. Я возле кабинетов дежурил, спать не мог.

– Т… ты к… как всегда, – еле выговорил Рубен и сомкнул тяжелые веки. Его слабовольная рука все еще была в цепких пухлых пальцах испанца. Выжженное поле накрывает одеяло из пушистого снега, баюкает.

– Да, я как всегда, – печально улыбнулся мужчина. Викториано тяжело вздохнул, но скорее от слабости и утомления. – Отдыхай.

Марсело уж было собрался уходить – как его ноги словно

повернули.

– Останься.

Что? Он это сказал?..

– Что?

– Останься… Я с… слаб…

– Нужна помощь? – Марсело вновь присел на край кровати и перехватил рубенову руку.

– М… меня п… пугает Уизерс… Я помню, что он об… обладал какой-то н… невероятной силой в STEM. Он чуть н… не убил нас обоих возле этого шара. Я ощущал такую боль, словно н… на части разрывают. Я н… не могу находиться рядом с ним, это ч… чудовище…

– Он просто мальчишка. Такой же, как и все. Нет у него сверхспособностей. Обычный шизофреник. Не беспокойся насчет него.

– Он г… говорил, что м… машина разумна, что она об… обманула меня… – Рубен начал сильно волноваться и даже попытался приподняться на локтях, но Хименес погладил его руку, мягко расположив беспокойного любимого на подушке.

– Не верь, это глупость его безумного сознания. Тебе просто что-то привиделось в этих мирах. Будь реалистом. Ты же ученый, Рубен… Не принимай близко к сердцу.

«О многом ли я прошу?»

– Улыбнись мне.

Викториано глянул своим запавшим, сумеречным взглядом на бывшего любовника и постарался улыбнуться, правда, улыбка была болезненной и бесформенной, угловатой, словно у драматического артиста.

– Ну, хоть так. Спасибо, Рубен. Береги себя, пожалуйста… Расскажешь, что тебе снится?

И изобретатель принялся пересказывать Марсело свои видения. Без красок, схематично. Хотелось поделиться с кем-то живым. Близость Лесли и правда очень нервировала психиатра; от паренька веяло чем-то

нечеловеческим.

Маленький белый монстр сучил ногами под одеялом: небось, видит что-то страшное во сне. Тонкая губка подергивалась, белесые брови нахмурены… Смешной. Теребит край одеяла пальцами, вертится, как птенец. Лицо… Это было

его

лицо! Там, на дне реки!

Ртутные глаза резко распахнулись. Он и правда видел Уизерса на дне реки. Что же произошло там, возле шара? Какой

связью

шар наградил их? Нет, только не это!..

– Что такое, Рубен?

Рубен и забыл о присутствии Хименеса.

– Ничего, з… забудь.

Викториано постарался успокоиться. Стать рекой… утихомирить собственный страх. Он словно шел куда-то с завязанными глазами, ориентируясь наощупь. Белый свет… он такой яркий… треплется, кажется, за тонким стеклом, бьется, заваривается, словно силы бережет… будто бы не хочет показывать всю свою мощность… он близится, он загорается за горизонтом стекла. Ангельское трепетание, смущение, за которым скрывается сияющий дар.

Уизерс опять засучил ногами – и внезапно проснулся, чуть не подпрыгнув на кровати, с громким воплем. Его глаза были похожи на блюдца. Медленно он повернул голову в сторону Марсело и Рубена, держащихся за руки, те в свою очередь вперились в него. Изо рта Лесли потекла слюна, он смотрел куда-то в пустоту. Викториано перекосило – и он неожиданно фыркнул от смеха. «Подумать только… я назвал этого маленького дурачка исчадьем ада! Ха-ха-ха!»

– …ха-ха, ох… – отдышался он. – Ну вот тебе и ч… чудовище.

Марсело поклялся, что не выпустит руки любимого целую вечность.

В это время Холли от всего сердца пыталась работать. К ней пришла женщина-физик с жалобами на сниженное настроение и боли в сердце. Кроуфорд неторопливо рассказывала ей о депрессии, та сосредоточенно кивала, словно китайский болванчик.

–…ангедония – это невозможность получать удовольствие от привычных дел, которые когда-то вас радовали. Замечаете такое?

– Замечаю, – пробубнила пациентка. – Все осточертело, надоело… Внезапно соскучилась по бывшему мужу. Когда я ехала сюда – думала, что с ним покончено, бросила его и сына… Бывший муж морально уничтожал меня, он был той еще тварью. Я думала, что здесь спасение… – Она всхлипнула. – Я бы вступила в Орден, но там посвящение ужасное, кровавое. Не хочу… Лучше с Джо, чем здесь…

Она от души высморкалась с трубным звуком.

– Как я вас понимаю, – внезапно расчувствовалась Холли.

– Правда?.. – Пациентка подняла заплаканные глаза.

– Правда-правда. Я вообще оказалась здесь не по своей воле…

– Да? А по чьей? – заинтересовалась клиентка.

– Босс силой и обманом перевез меня и других… Ладно, это другая история. Тоже хочу домой. Очень сложно принимать решения один раз и на всю жизнь. Тем более если жизнь принимает их за нас… Давайте я вам пропишу «Флуоксетин», попробуйте в небольшой дозировке. Я все напишу.

В «Мобиусе» были свои аптеки, где можно было найти любые лекарства. Изобретения изобретениями, но мобиусовские психиатры предпочитали прописывать уже известные препараты, если клиент не входил в какую-нибудь контрольную группу. Эта женщина никуда не входила, поскольку была весьма важной шишкой, и на ней поэтому никакие опыты не проводили.

– Ну вот, четверть таблетки «Флуоксетина» утром и вечером. Лекарство надежное, известное. Приходите через три недели, посмотрим на динамику. Сейчас напишу рецепт, печать поставлю…

Холли выдала пациентке рецепт, они попрощались. Потом был еще один пациент, потом разборы документов, заполнение базы данных… Так пришло время обеда. На обеде к женщине заглянул Эрвин.

– Эй, привет! – помахал он рукой, стоя в дверях. Одет мужчина всегда был с иголочки, темно-зеленая рубашка и жилет приятно сочетались с его светлыми волосами и в целом арийской внешностью.

– Привет-привет, – вздохнула Холли.

– Чего нос повесила? У меня сегодня ни одного клиента! Сижу и чаек попиваю…

– Везет…

Вид Холли внушал беспокойство: темные круги под впалыми глазами; женщина заметно похудела, ее нос с горбинкой стал будто больше, чем был по сравнению с впалыми щеками, милированные волосы потускнели, женщина осунулась так, будто тяжело заболела.

– Меня беспокоит твой вид, – серьезно начал психиатр, – ты какая-то поникшая совсем. Ничего не болит?

– Нет, – безразлично ответила Кроуфорд.

Хонеккер подошел к коллеге поближе и неожиданно для обоих прикоснулся к ее подбородку пальцами, мягко приподняв голову. В глазах женщины стояли слезы.

– Холли, с тобой все плохо.

– Я знаю…

– Может, снова отпросишься? Это не дело, совсем, – обеспокоенно предложил Эрвин. – Или расскажи мне, что случилось.

Внезапно Холли разрыдалась как последняя плакса. Психиатр понимала, что нет причин для слез, но они лились из нее водопадами. Она обрушилась головой на руки, плечи ее сотрясались. Эрвин с величайшей нежностью положил свою ладонь на спину коллеги и начал поглаживать.

– Какого хрена?! За что он так с нами?! Что я ему сделала?! Я работала не покладая рук! За что?! – чуть ли не сорвалась на крик женщина. – Твою мать! Дайана не сможет без меня!! Мы здесь навечно, НАВЕЧНО!!! За что он так с н… нами, – заикалась она, глотая соленые слезы.

Эрвин поглаживал Кроуфорд по спине, успокаивая.

– Ш-ш-ш-ш… Все не так плохо…

– ДА ВСЕ ХРЕНОВО! ХРЕНОВО!!! – вскричала Кроуфорд. – Я… не могу…

– Отпросись и поспи. Пожалуйста. А то сляжешь – помяни мое слово. Тебе нужно отдохнуть.

Полуслепая от слез, Холли набрала номер начальницы и, давясь, попросила день отдыха. Начальница помолчала с минуту – и не дала: пациентов много.

– Ну, как?

– Не дала… – Холли втянула голову в плечи и скрестила руки.

– Мы сделаем вот что: перенаправь часть своих пациентов ко мне, можешь даже всех. Я постараюсь как можно эффективнее облегчить тебе жизнь.

– Мне надо в… выпить, – еле ворочала языком она. – А нас не заподозрят?

– Не переживай, они же не наблюдают за нами со всех сторон, – неуверенно предположил австриец.

Помолчали.

– Эрвин, мне нужен бог.

«С ней все точно очень плохо…» – подумал мужчина.

– Хорошо, только не вступай в «Орден», это поистине жуткое место… Тебе правда это делать не стоит. Кстати, я выяснил кое-что для нас. Там есть один японец и его коллега, они врачи и недолюбливают Викториано. Постараюсь подружиться с ними, авось что еще узнаю… Слушай, может, пойдем ко мне в кабинет? У меня есть кушетка, приляжешь…

– Убьют если сдвинусь с места, – вздохнула женщина. – Камера в углу, не видишь? – добавила она со злобой в голосе.

– Не срывайся на мне, я тоже человек, – попытался утихомирить ее коллега.

Холли подняла на мужчину глаза: в них сквозило такое отчаяние, что у Эрвина екнуло в сердце, и он тут же отругал себя за резкое выстраивание границ. Он приподнял женщину с ее кресла и обнял. Кроуфорд замешкалась, но потом слабенько обняла в ответ, положила голову на плечо австрийцу. Он слегка покачивал объятие, чтобы немного разгрузить психику коллеги. Холли доставала ему до ключиц, мужчина осмелился и расположил свой подбородок на темечке женщины, делая свой жест еще более интимным.

Они стояли минут десять, не разжимая рук. «Успокоилась… Ощущаю мерное биение сердца, спокойное. Значит, все будет хорошо». Внезапно Кроуфорд подняла голову и… потянулась за поцелуем. Хонеккер вовсе не планировал так изменять их отношения, но на поцелуй ответил. Он будто бы сам этого хотел уже который месяц… По паху поплыло возбуждение, он поглаживал лицо коллеги, уши, шею, вырисовывал замысловатые линии на ключицах, с умилением натыкался на небольшие родинки… Она ведь женщина. И красивая. Почему он раньше не видел этого? Может, переспать с ней?..

А с Холли вообще творилось что-то невообразимое: белье будто бы стало слишком тесным и облегающим, ей захотелось снять трусики и отдаться австрийцу прямо здесь, под камерами, всем назло… Так хотелось… Он всегда ей нравился, быть может, с первого дня совместной работы… Тонкие черты лица, красавчик безумный, а ума палата… Ей всегда симпатизировали такие мужчины. Он так заботится о ней…

– Холли, Холли, давай не будем усложнять, – начал было Эрвин, опомнившись и прервав поцелуй…

– Приходи ко мне вечером. Пожалуйста. Комната четыре тысячи триста сорок. Пожалуйста… Побудь со мной.

Вот так. Сыграли вничью.

XXXIII. Сенсация

Летать за теплым ливнем,

Дышать мне необходимо.

Струйки под кожей,

Ветер в волосах.

Я невесом, – я на небесах.

(Biopsyhoz – Летать)

До комнаты четыре тысячи триста сорок оставалось каких-то десять шагов, но Эрвин медлил. С одной стороны, он был не прочь переспать с Холли, но с другой – жена и сын… Жюстина была самой красивой женщиной, какую он видел когда-либо. Боже, если бы не Викториано – то все оставалось бы ясным и очевидным, на своих местах! Они с Холли и дальше были бы простыми коллегами, а сейчас все так усложнилось… Он постоял немного, но все же подошел и постучался. Ему открыла в усмерть пьяная женщина.

– О, Эрвин… Входи, р… рада видеть…

– Холли, ты же на ногах не стоишь! – Хонеккер попытался подхватить почти упавшую коллегу, и так получилось, что схватил за талию. «Как же это неправильно», – подумал он.

– Холли, не пей столько! – Он кое-как отобрал у женщины бутылку вина. Та лишь засмеялась.

Эрвин попытался уложить женщину на кровать, и она потянула его за собой.

– Холли!

Психиатр улыбнулась и поманила коллегу. Они начали целоваться снова. «Представить Жюстину? Нет, это будет нечестно по отношению к Холли… Она же тоже красивая, прекрасная женщина, и вообще…»

– Может, тоже выпьешь?

– Не откажусь.

Кроуфорд налила Хонеккеру вина. Тот выпил бокал одним махом, а затем налил себе сам. Они сидели на кровати, Холли была в майке и шортах: живая, трепетная… Эрвин приобнял женщину, та положила голову ему на плечо. Словно было их первое свидание, в первый день лета, а за окном – зелень, звезды… Эрвин так соскучился по теплому июньскому ветру, по качающимся деревьям, по ярко-синему небу Иллинойса…

– Я тоже очень скучаю по Кримсону, Холли. Очень. Понимаю тебя, глубоко понимаю…

– Спасибо, Эрвин.

Она взяла его за руку, принялась поглаживать, выводить какие-то узоры на ладони. Эрвин не выдержал и поцеловал женщину так страстно, что она вздрогнула и не сразу приняла поцелуй, а потом, как осознала, что сама являлась инициатором их встречи, легонько надавила руками на грудь, чтобы мужчина лег. Эрвин отпустил себя и решил, что изменит жене: а вдруг они с Жюстиной больше никогда не увидятся? Мужчина не мог обходиться без партнерши, он с юности всегда нуждался в женщинах и любви. Чем Холли не альтернатива Жюстине? Такая же полунагая, чарующе свежая и волшебно пахнущая… Запах шампуня женщины был магическим, Хонеккеру хотелось вдыхать его вновь и вновь.

Эрвин проник руками под майку Холли и быстро расстегнул лифчик, а потом с величайшей осторожностью прикоснулся к небольшой груди. Женщина задышала чаще. Под грудью Холли была россыпь родинок, Эрвин принялся целовать их, а затем всосал губами сосок, вызвав громкий вздох. Он облизнул другой сосок, прочертил дорожку губами, потом еще одну, всосал небольшой участок кожи под соском, облизнул его. Одновременно с этим психиатр проник под короткие шорты женщины и неожиданно убедился, что она без белья. «Приготовилась», – улыбнулся он про себя. Мужчина огладил большие половые губы пальцами, вызвав очередной вздох, затем его пальцы аккуратно раздвинули губы и проникли внутрь, задвигались между клитором и промежностью, специально не касаясь ни того, ни другого, чтобы подразнить. Холли млела под его руками, шея горела от поцелуев. Женщина-психиатр уже тихо стонала, ее сердце колотилось, словно пойманное в клеть. Эрвин ощутил под пальцем бугорок клитора и принялся ласкать его под вздохи женщины, а потом, через минуту, спустился, снял шорты – и стал ласкать вульву уже языком. Из Кроуфорд вырвался протяжный стон, она обхватила ногами плечи партнера.

Эрвин ласкал умело, на задворках треплющегося в экстазе сознания женщины была мысль, что ее муж бы так не смог (да и не стал бы: не любил оральный секс). Спустя пять минут кунилингуса она кончила практически с вскриком – и австриец начал раздеваться. Он снял брюки и трусы – и аккуратно вошел в коллегу, нависнув над ней, на его шее болтался крестик, он упал Холли на подбородок. Она обхватила ногами таз партнера и принялась расстегивать его рубашку и оглаживать каждый новый участок кожи, пока он двигался в ней. Она рваными движениями стащила с себя майку, откинула в сторону уже снятый и болтавшийся без дела бюстгальтер – и легонько укусила партнера за плечо. Тот закусил губу и замычал, задвигался быстрее.

– Эрвин, презерватив…

Мужчина остановился.

– Я не знаю, где здесь можно их купить. Кажется, в «Мобиусе» были аптеки, но я не в курсе, где они…

– Тогда давай сделаю минет.

Эрвин лег на кровать, а Холли спустилась к его члену. Через какое-то время кончил и он. Кроуфорд легла рядом, облизнув губы.

– Тебе понравилось?

– Ох уж эти вопросы от женщин! – шутливо возмутился австриец. – Да, понравилось. Только вот что со всем этим теперь делать…

– Ничего. – Женщина обняла партнера, тот положил руку ей на бедро. – Если выберемся – забудем. Мне правда это было нужно. Мама говорила, что все проблемы лечатся хорошим сексом.

– Холли, ну ты же психиатр, – возразил мужчина. – Сама понимаешь, что это бред.

– Останешься со мной на ночь? – Она посмотрела в голубые глаза австрийца умоляюще.

– Я бы остался, но…

– Пожалуйста! Я больше не могу лежать здесь в одиночестве! – В ее голосе засквозило отчаяние.

Эрвин едва слышно вздохнул.

– Хорошо, только заведи будильник.

У Рубена был жар. Хиллари дала ему средство, сбивающее температуру, и оставила пост, отправившись к себе в номер. На смену ей пришла другая медсестра, они перекинулись парой слов, но Рубен почти не слышал их разговоров. Он повернулся на левый бок – и обнаружил, что Уизерс лежит к нему лицом и разглядывает. Блестящие глаза альбиноса, направленные на него, было видно даже при приглушенном свете. Мужчине стало не по себе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Уизерс… Чего т… тебе н… надо?

– В… воды… У в… вас там есть…

– Это м… моя вода.

– Пожалуйста! – Он протянул руку к кровати соседа.

Викториано нащупал стакан с водой и передал альбиносу. Тот жадно выпил весь стакан, поставил его к себе… И продолжил разглядывать своего мучителя.

– П… прекрати п… пялиться, Уизерс. Я – н… не картина П… Поллока.

– Что я вам к… кричал возле шара? Я ничего не помню…

– Я с… сам н… ничего не помню. Спи, пока д… дают. Скоро я в… верну тебя в машину.

Лицо Лесли заметно погрустнело. Он отвел глаза, затем отвернулся и закутался в одеяло по самые уши.

Доминанты не спали. Анна и Аманда обнимались в тиши, Робин раскачивался из стороны в сторону. Пустота словно бы зияла в каждом.

– Викториано нас не навещает… – протянул Ян. – С ним явно что-то не так.

– Да и пес с ним! – фыркнула в его сторону Аманда. – Лесли! Мне за Лесли страшно!

– Думаете, он в больнице после того, как его забрали? – подала голос Люция. – А что, если они там оказались оба?

– В смысле? – спросили одновременно Ян и Аманда.

– В том смысле, что Викториано решил провести опыт только над Лесли, а в итоге пострадал сам. Почему бы и нет? Айна, ты что думаешь? Айна!

Айна пускала слюну и сопела носом. Люция растолкала подругу и пояснила свою точку зрения.

– Знаешь, а возможно… Но почему он взял только Лесли?

– Ну вот, начинаются разговоры на ночь глядя, – пробурчал Рори, готовясь ко сну. – Мы уже десять раз это обсудили. Он хочет сделать с Лесли какую-то гадость, вроде бы даже убить. Что-то для своей машины. Лесли не выживет.

– А вот это уже твое дурацкое мнение, – взъелась на него Аманда. – Не говори ерунды! Лесли должен вернуться…

– М-м-м… – промычала в ее волосы Анна. – Лесли вернется. Все будет хорошо… Давайте уже спать, я устала.

На следующее утро Лесли не появился, только санитарка принесла уже ставшую обыденностью кашу. Аманду почему-то лихорадило, она проснулась в холодном поту. Санитарка без слов сходила куда-то и принесла градусник, дала его девушке. Температура оказалась нормальной. «От стресса», – проворчала санитарка. – «Ваш ученый в больнице, можете отдыхать».

– В больнице?! – вскинулась вдруг Филипс. – А мальчик? Где мальчик, волосы светлые?!

– Там же, – был ответ. – Ешьте и ждите. Успокойся, с ним все неплохо. Скоро вернут.

Аманда медленно выдохнула и принялась за кашу.

Лесли спал до полудня. Он уже привык к постоянно меняющемуся режиму и во всякий день жаждал подольше поспать. Он проснулся в смутном трансе, словно ночевал на лодке. Медсестры отцепляли от него и его соседа все провода, разрешая этим самым сидеть и ходить. «И он, и я несчастные», – пронеслось у парня в голове. – «Нельзя на него злиться». Викториано, по-видимому, не спал до обеда, ибо зевал во весь рот и хрустел суставами. В ту же секунду парень вспомнил, что утром ему ставили укол, а он еще зацеплялся за краешек сна. А что снилось – не помнил. Что-то мягкое, теплое, словно бочок овцы.

– Уизерс, отдай мне чашку.

Что-то выкинуло его из пушистой пелены.

– А? Да, сейчас…

Уизерс понял, что уже не заикается. И его доктор тоже. Что же с ними там произошло? Он отдал стакан Викториано и сел по-турецки, снова буравя глазами второго пациента. Тот попросил у медсестры газету и читал, ковыряя плечо. Это был «научник».

– Можно мне тоже почитать?

Викториано поднял на Лесли уставшие глаза.

– Проси у сестры, она принесет.

Лесли соскочил с кровати, осознав себя живым. Ноги не были ватными, руки слушались, сердце билось со своей обычной скоростью. Он подошел к медсестре и попросил дать ему журнал. Та лениво читала «сплетника», не испытывая особого желания читать, и отдала его пациенту. Тот с горящими глазами принял дар и уселся с ним на кровать.

«Сенсация! Некоторые языки говорят, что доктор Викториано лежит в больничном крыле после неудавшегося эксперимента. С ним делит палату подопытный, которого он, по слухам, хотел сделать главной деталью своего механизма. Это ли не ирония судьбы?»

– Тут пишут про вас.

Рубен не сразу понял, что к нему обратились.

– Желтуха? Да, понятно, что они там обсуждали, – обратился незнамо к кому ученый. – И что же про меня пишут?

Лесли прочитал заметку вслух.

– Уизерс, не доверяй подобным газетенкам: мало ли что они придумывают.

– Но ведь мы и правда с вами в одной палате…

– Помолчи, – перебил его Рубен, – скоро в своей окажешься.

– Откуда вы такой злой?.. – в пустоту вопросил парень. – А что значит «сделать главной деталью механизма?»

– Увидишь.

После обеда заглянул Марсело. Он был словно на дрожжах: добрый и активный.

– Всем привет! О, вас уже отключили, здорово! – восхищался испанец. – Я думал, что будет гораздо хуже…

– И ты не хвораешь, – мрачно заметил Рубен. – Ты все не хвораешь…

– Опять ты со своими штучками, – беззлобно сказал Марсело. – Не пробьешь: я привык. А как поживает мистер Уизерс? – он повернул свою бойкую головку к Лесли.

Лесли был слегка польщен такому обращению.

– Нормально, сэр. Но мистер Викториано грозится снова меня туда отправить.

Марсело с укоризной глянул на своего любимого ученика:

– Что-что, а Рубен не меняется.

– Уизерс, не наглей… – начал было Викториано…

– Рубен, успокойся. Я принес тебе пирожных! – Хименес поставил на столик возле кровати, на которую уже спокойно сел, маленькую коробочку. Марсело понял: чтобы задобрить своего любимца, ему нужно что-то дарить.

– Наконец-то человеческая еда! – Изобретатель принялся поглощать пирожные, а его бывший преподаватель смотрел ему в рот влюбленными глазами.

Лесли не до конца представлял, какие отношения между Рубеном и Марсело, но видел, что в целом неплохие. «Толстый доктор добрый. Он помогает», – решил альбинос в душе. – «Они быстро подружились с мистером Викториано. Хоть бы толстый доктор нас спас…»

– Эй, не обижает тебя Рубен? – обратился к альбиносу испанец. – Поделись с ним хотя бы одним пирожным, жадина! – уже игриво – к Рубену.

– Ты же мне принес? Давай не юли, плут, – беззлобно поддел его изобретатель и отправил в рот последнее пирожное. – Тебе плевать на Уизерса. А на меня – нет.

Марсело был счастлив как никогда: неужели отношения с Рубеном наладились?

– Расскажи мне, пожалуйста, все, что ты видел. И Лесли я послушаю, – Хименес покосился на альбиноса. – Рассказывайте оба.

Рубен облизал пальцы и пожал плечами.

– Всякую ерунду. Уизерс меня, правда, побил, но не сильно…

– Побил? Лесли, это правда? – улыбнулся испанец.

Альбинос сжался в комочек от страха.

– Не бойся, скажи. Я не дам тебя в обиду. Отомстил своему доктору за все причиненные мучения?

Лесли молчал, разглядывая свои колени.

– …а потом мы превратились в каких-то человекоподобных существ и летали над площадями, лесами, горами, какими-то конструкциями… Он нырнул в озеро, я – за ним, и мы оказались на площади с храмом, в нем было оно – сердце STEM. А дальше у меня память отшибает, ей-богу не помню, – закончил Рубен.

– А потрясение такое от чего? Это сердце вас так напугало?

– Видимо, да, – заключил Викториано. – Я помню только собственный крик. Это был крик боли.

Лесли внезапно тоже стал вспоминать:

– Мне тоже было очень больно. Сердце словно хотело убить меня и доктора Викториано.

– Нашел разумную машину наконец? – подмигнул Марсело своему бывшему ученику.

– Меня уже пугает собственное изобретение. Она определила себя как женщину, флиртовала со мной, а потом замялась, когда я спросил ее, есть ли у нее разум…

– Яркое, яркое сердце… – вставил Лесли, покачиваясь. – Свет слишком яркий…

–…а потом она будто… захотела убить нас. Как иначе объяснишь этот крик? Он до сих пор стоит у меня в голове.

Марсело задумался.

– Меня бы такое тоже испугало. Но в любом случае помни, что разумных машин не бывает, и спиши все это на сбои в системе.

– Да… Спишу…

– Яркий, яркий свет… – покачивался Лесли.

К вечеру пришла Хиллари и сказала Уизерсу, что его проводят до отсека, а вот изобретателю стоит еще день полежать в больничном крыле. «Тоже мне сенсация», – буркнул про себя Викториано. – «Обожают чужие косточки обсасывать. “Мобиус” – это настоящий клоповник». А Лесли лишь радовался, словно дитя, что вернется к остальным подопытным. Он понимал, что его ждут. «Первой обниму Аманду, она больше всех обо мне беспокоится», – думал он. Наконец явилась уставшая Кейт и повела Уизерса по коридорам к его отсеку. К друзьям.

Аманда плакала. Анна утешала любимую подружку как могла, а потом они принялись целоваться. «Не плачь, дорогая», – гладила Зайлер кудрявые волосы. – «С ним все будет хорошо, вот увидишь». И как только Лесли появился на пороге – целый и невредимый – девушка соскочила с кровати и чуть не задушила альбиноса в объятиях. Айна и Люция принялись хлопать в ладоши, потом захлопала Гвинет, и остальные присоединились (Пауль и Брендан аплодировали просто потому, что хотели вписаться). Уизерс стоял слегка ошарашенный и абсолютно счастливый.

– Лесли! Рассказывай! – приказала герлскаут, улыбаясь до ушей.

Все уселись в кружок, как когда-то делали на импровизированной психотерапии.

– Вообще я многое не помню… Но мы с доктором Викториано были в новом месте. У меня и у него отросли крылья, мы летали. Я видел площади, горы, реки… А потом нырнул в озеро – и мы увидели большую статую, а под ней – храм. В храме было яркое сердце. А потом я помню только боль… Да, камня больше нет: мы с доктором Викториано вернули его в сердце, он был его частью. Так было надо. А еще доктор Викториано говорил, что я его бил, но я не помню…

– Во дела, – почесал голову поляк. – Надеюсь, побил ты его славно. За всех нас.

– Я не желаю ему зла… Мы лежали в одной палате, он был точно такой же больной, как и я, – проговорил альбинос.

– Лесли, сколько раз говорили: не оправдывай эту тварь, – вставила Гвинет. – Если бы он был хорошим – он бы давно отправил нас по домам.

Лесли погрустнел.

– Ну, чего нос повесил? – обняла его Аманда, сидевшая рядом. – Я так плакала из-за твоего исчезновения… Вот выберемся – засудим Викториано. Пусть его посадят пожизненно, а адвокат удавится.

Люция прыснула.

Рубену смертельно надоела медсестра с ее уколами. В один момент он просто махнул рукой – и она выбежала из палаты, хотя что-то пыталась передать. Причем выбежала она прямо за рукой, словно ею кто-то

управлял

. Здесь было что-то не так…

Изобретатель думал о STEM. Разумная машина? Автореферентный интеллект? Она обладает самосознанием? Может мыслить о собственной мысли? Это будет главная научная сенсация мира. Мужчину охватил липкий приступ себялюбия: ведь это он,

он

ее изобрел! Мытарствам нет конца, как нет конца его эксперименту. Если он выяснит, что машина разумна, что будет? Если все эти догадки станут явью? Администратор сделает его своей правой рукой вместо Уоллеса? Вполне возможно, хотя эти двое спелись давным-давно, и не Рубену вмешиваться в их отношения.

Уоллес. Нужно поговорить с ним насчет сердца STEM, он ждет. Конечно, Рубен не верил в предсказания оккультиста, в собственную «избранность», однако хорошие отношения с этим фанатиком лучше держать и закреплять: он – близкий друг Администратора. Странно, что последний дружит с таким чудиком: Уоллеса надо бы хорошенько полечить.

На следующее утро Рубен чувствовал себя хорошо и отлично выспался. Он читал журнал, сидя на кровати. Хиллари сказала, что через день его выписывают, и Викториано был к этому готов. Он был готов вернуться к работе уже сейчас. Лесли валялся без толку, ничего не делая, и почти все время спал. Они не разговаривали; альбинос пару раз порывался что-то спросить, но пресекал свои попытки тотчас из страха перед своим доктором. Этот ужас становился все сильнее, впитывался в сахарные косточки альбиноса. Лежа на кровати, он мечтал вернуться в «Маяк», к которому привык, и начать жизнь сначала. Но больше всего он мечтал о нормальных родителях, которые не били бы его и не заставляли бы голодать. Он был бы рад даже большой приемной семье, где будет самым младшим, или кем-то из средних, и пусть даже его не особенно замечают – лишь бы не били.

Под вечер к Рубену подошла Хиллари, сказав, что к нему важный гость. Рубен насторожился и ждал. В палату вошел Уоллес, одетый в повседневную одежду; странно было видеть его таким.

– Здравствуйте, мистер Викториано. Как ваше здоровье? – пробасил он и, кряхтя, присел на стул возле кровати.

– Стараемся, – ответил ему Викториано.

– Расскажи мне, сын мой, что произошло с тобой? – перешел на мягкий, отеческий тон оккультист. – Только прошу не упустить ни одной детали.

Рубен поведал Теодору о его путешествии, о той страшной боли, что испытывал он и подопытный перед сердцем STEM.

– Так значит сердце

такое…

– задумчиво покачал головой Уоллес. – Уж не думал я, что оно настолько опасно. Ты полагаешь, что машина разумна? Ты абсолютно в этом уверен?

– Пока нет, но многое указывает на такой расклад. Моя гипотеза в том, что я – полный идиот, что не верил до конца в собственный эксперимент, когда он был еще в зародыше. Когда я чертил, подбирал материал, продумывал детали… Я словно застывал в мечте, не веря ей до конца. Когда поправлюсь – продолжу исследовать, подключусь уже со всеми, чтобы Уизерс на меня случайно не напал.

– Этот мальчик… Ты боишься его?

– Еще чего! Я ощущаю, что меня что-то связывает с ним, но что – понятия не имею. Ощутил я это после того сеанса. И еще мне кажется, что я могу управлять действиями других людей. Повел рукой – и медсестра сбежала, захотел, чтобы Хименес задержался здесь – и он сел как вкопанный. Этот сеанс… Дай бог, чтобы он не был роковым для меня, – делился изобретатель.

– Значит, связь… – протянул оккультист. – Ты не веришь в магию, я знаю. Но есть здесь что-то магическое, не так ли? Ты вовсю убеждаешься в правоте моей веры и обретаешь ее сам.

– Веры? А во что мне верить?

– В собственные силы, сын мой. Этот эксперимент прославит тебя, о тебе заговорит весь «Мобиус», а потом и весь мир. Мы с Администратором обсудили проект, и запустим его примерно через год. Это будет мировой проект, не в рамках корпорации, мы выведем твою машину из тени.

«Обо мне заговорит весь мир… Не об этом ли я мечтал?»

– Выведите? То есть, обо мне будут говорить и на телевидении, и в газетах?

– О тебе будут говорить в спальнях, с выключенным светом. Это самое важное. Сейчас нужно, чтобы твое здоровье поправилось, ты нам нужен.

Уоллес ушел, но буквально через полчаса прибежал Хименес с теми же пирожными, что приносил недавно.

– Привет, как настроение?

– Не жалуюсь. Это мне?

Рубен принялся за еду.

– Что-то Эрвин тебя не навещает. Помню, что он сделал тебе дорогой подарок. Ты, видимо, был для него хорошим боссом.

– Хонеккер был отличным работником, но я все еще не доверяю ему. – Викториано проглотил второе пирожное. – Их прятки по углам с Кроуфорд наводят на подозрения. Слишком много времени стали вместе проводить, в «Маяке» такого не было. Они что-то задумали против меня.

– Ты в этом уверен? А по-моему они просто нравятся друг другу, – высказал свое предположение испанец. – Не обращай на них внимания. Придет как сможет, у них к тому же много работы.

– Да, ты прав. Я тоже хочу уже вернуться к своей работе.

– Убьешь мальчика? Мне очень его жаль… – протянул Марсело.

– Посмотрим. Но он как нельзя лучше подходит к машине, она сама выбрала его. Что же, мне ей перечить? Она умнее всех нас и знает, что делает.

– Не умнее тебя, – улыбнулся Хименес. Рубен махнул на него рукой и съел третье пирожное.

Марсело поражался: они просто беседуют, без напора, фальши и унижений со стороны Рубена? Это невероятно. Неужели совместный с Лесли сеанс в STEM так изменил его?

– Я начал замечать, – после паузы продолжил Викториано, – что моим действиям подчиняются. Медсестра вышвырнулась за дверь, когда я повел рукой и мысленно приказал ей уйти, мысленно запретил тебе тогда уходить – ты не ушел… Со мной происходит что-то странное… Стоит повести рукой – так все меня слушаются… Может, это машина сделала со мной?

– Разве ментальное распространяется на физическое как на факт? Вовсе нет, тебе кажется. Ну, я так думаю, – поправился Марсело. – Хотя я тоже замечал, что ты как-то странно на меня воздействуешь.

– Ну, это было еще в университете, – отшутился изобретатель. Марсело хихикнул.

– Ты – это лучшее, что случалось с нашим Кримсонским университетом, – сказал он. – Представляешь…

– Ты знаешь, – перебил его Викториано, – у меня тут был Уоллес, и он сказал, что выведет мою машину на мировой уровень.

– Правда? – изумился испанец. – Они с Администратором никогда, никогда такого не делали! Никогда…

– Ты сказал это уже три раза, – улыбнулся Рубен.

– Это будет и правда сенсация. Ты понимаешь?! – От избытка чувств он схватил Рубена за руку, тот не проявил ни малейшего недовольства. – Могу я немного… помассажировать твои золотые руки? – добавил он, слегка смутившись.

– Как хочешь.

И он даже не воротит носом? Не возражает? Марсело был вне себя от счастья. Труднодоступный Рубен стал таким… близким? Неужели все налаживается?

– Спасибо.

Марсело прохаживался большим пальцем по изъеденным ожогами костяшкам, растирал области между пальцев, ухаживал за каждым фрагментом руки любимого. Он опять вспомнил, как было хорошо на выпускном, как он показал своему ученику, что такое любовь. Не стоит обращать внимания на трудности характера, стоит быть благодарным и за то, что Рубен просто смотрит на него без злобы или отвращения.

А изобретателю льстили эти ухаживания, которые он все же решил принимать: меньше мороки с ноющим и раскисшим бывшим преподавателем по нейропсихологии. Таким Марсело раздражал его еще сильней. Пусть лучше носится как с писаной торбой, главное – что молчит и не вызывает зевоту.

Марсело распирало от счастья. Такой трудный, такой желанный подарок! Этот рубеж перешел он с потерями и болью, но теперь вознагражден сполна. «Если начну лезть с поцелуями – отвергнет; значит, он подпускает к себе только с дистанцией. Для его расстройств это вполне нормально, просто нужно его понять», – размышлял он, пока массировал рубеновы руки.

– Скоро тебя выпустят?

– Через день. Уизерса уже отправили – а я, видимо, особо трудный пациент, – пожал Рубен плечами.

– Факт, – улыбнулся Марсело.

Он переместил свою руку на колено любимца. Такое сильное желание слияния… Мужчина только что заметил, что сходит с ума от возбуждения. «Так, стоит уйти, пока я не наделал глупостей…»

– Ладно, Рубен, я пойду к себе…

– Нет, ты останешься.

Хименес был в растерянности: пирожные подарил, руки помассировал, посмотрел неувядающим взглядом желания – и не надоел?

– Я тебе не надоел?

– Нет.

– Рассказать тебе что-нибудь? Что ты хочешь?

– Давай про университет.

«Про университет?! Не про день ли выпускного он хочет послушать?!» Хименеса пронзила острая волна возбуждения.

– А про что именно? – поинтересовался он.

Часы-блюдце на стене показали восемь вечера.

– Помнишь я отвечал на экзамене о локальных повреждениях мозга? Про диффузное аксональное повреждение?

– А, и ты сравнил это с тем, как сильный ураган вырывает мост, он съезжает с опор и ломается. Помню-помню, – улыбнулся бывший преподаватель вновь.

– Марш отвечал про метод раздражения, и почему-то начал вспоминать собак Павлова, хотя это было вообще ни к селу, ни к городу. Но он быстро осекся и получил свою пятерку, – вспоминал Рубен.

– Скучаешь по лучшему другу?

– Не знаю… Я привык быть один.

– Плохо, Рубен. – Хименес нежно сжал правую руку любимого ученика. – Нужно быть с людьми. Одному можно сойти с ума. Преступники больше всего на свете боятся камер-одиночек.

– Ну, ты пока не собираешься испаряться, поэтому я с ума не сойду, – хохотнул изобретатель. С лица Марсело не сходила улыбка.

Тот вечер… Каждое прикосновение к угловатому плечу – как столкновение с рифом. Каждая отметина на губах – всполохи медленных огней. Серые глаза – как серое море, зеркало – к небу, черные блики зрачков, зазубренные вздохи, непременное наслаждение последним (последним ли?) днем их танца дистанций. Преподаватель сломлен и поражен перед лицом превзошедшего его ученика, покорен и предан, словно верный пес, хватает тонкие, словно ветви ольхи, руки, подносит их к своим губам… Это расторжение договора с самими собой, мертвенно-бледная погода, так не подходящая к распутному салюту, что прогремел над домом, где свершилась магия. Неправда… Будто бы этого не происходит… Почему всякий раз, когда Марсело имеет дело с Рубеном, кажется, что реальность изменяет своей обычной доле – быть скучной и пресной? Она перестает быть привычной. Словно взрыв динамита, словно танец демонов, которые берут руки их и заводят за спину, словно у пойманных преступников, заставляют ласкать друг друга с упоением и печалью. Весь тот вечер Марсело просидел возле бутылки вина, которую к утру кончил. Он плакал, плакал, словно ребенок. Он потерял самое дорогое, что у него было. Тогда реальность опрокинулась на него градом из камней, шквалистым ветром, проливным дождем. Сплестись, срастись руками и ногами, стать единым целым… Теперь кончено. Этот вечер был вечером слез и отчаяния. Светло-голубое утреннее небо словно насмехалось над преподавателем нейропсихологии.

И теперь – эта невероятная встреча! Марсело было плевать, что она обернулась для него алкоголизмом и болью в сердце. Теперь, теперь-то все наладилось! Рубен –

его

Рубен – здесь, спокоен и миролюбив. Извивное время подарило ему немало горестей, а теперь он почти знает, что делает, не нуждаясь ни в чьих советах. Главное – что он нуждается в обществе Марсело! Хименес пересаживается на кровать любимца и прикладывает его руку к своим губам, опаляя ее горячим дыханием. Викториано вытягивает вторую руку, сгибая ее в локте – потягивается. Этот жест умиляет испанца настолько, что он принимается осторожно целовать изъеденную ожогами руку. Возражений нет! Словно хрупкий фарфор, изобретатель нуждается в осторожном обращении. Марсело понимает, что играет с огнем, но ничего с собой поделать не может. Одновременно с поцелуями он следит за выражением лица любимца, и оно… спокойно! Постоянно спокойно! Неужели этот день настал? Тот самый день принятия и примирения, о котором испанец мечтал, пока глушил еще не затухшую боль от того свидания в комнате отдыха вином? Да кто он такой, да кто… не скажет ни одна звезда. Новая земля раскинулась приветливо, джунгли зовут… главное – что нет пустыни.

– Рубен, я… мы… очень ждем твоего возвращения, – прошептал Марсело в костяшки пальцев любимца.

– Никуда вы от меня не денетесь, – был ответ. Марсело даже показалось, что Рубен заигрывает с ним: его ухмылка была игривой, без намека на гримасу отвращения, которой испанец боялся больше всего на свете. Не угодить любимому – главный страх.

Нужно было уходить, но Хименес медлил. Уже была половина девятого вечера, в девять закрывался медицинский блок…

– Могу я побыть с тобой до закрытия? – В голосе – отчаянная надежда.

– Можешь.

Марсело прикрыл глаза и прижал ко лбу руку любимого, слегка наклонившись к нему. Вдох-выдох, успокойся… Но перед лицом маячили сцены вечера выпускного: полуголый затылок юноши ерзает на подушке, когда ловкие пальцы преподавателя ласкают возбужденный член, а уши ловят жизненно необходимые вздохи. Рот преподавателя открыт, как у безумного, он покрывает поцелуями и укусами плечи Рубена, словно желая попробовать чужую плоть на вкус. Откусить хоть немного, оторвать у злодейки-судьбы последний свой приз… Марсело смелеет и начинает поглаживать ногу уже взрослого Викториано, забирается под одеяло – и снова никаких возражений! Тонкие, белесые волоски на ноге послушно стелются под рукою Марсело.

– Вспоминаешь выпускной?

Хименес ошалело вздрогнул.

– Как ты догадался?

– А по тебе видно.

Марсело хотелось плакать, но теперь – от счастья.

XXXIV. Жерардо

Трещины в людях, в масках и лицах

Трещины в крыльях, словно мы птицы

Трещины в белом, на черной странице

Трещины нас протыкают как спицы

Пластиковый рай

Здесь называют миром

Мы забыли свои адреса

Трещины нас изменили

(Линда – Трещины)

Я иду по улице, за мной горят дома

Сам себе освещаю путь

На вашей земле ужасно мало огня

И это причина, по которой я тут

(Фивы - Погорание)

Рубена выписали, и теперь он собирался на первый в его эксперименте совместный сеанс с подопытными. Нужно, думал он, выглядеть безупречно, тем более, что обещал явиться Теодор.

Он надел черную рубашку и галстук-боло, закрепленный деревянной застежкой, темные деловые брюки, поправил свою однобокую прическу и устремился в лабораторию, где его уже ждал Марсело.

– Доброе утро! – поздоровался испанец, отхлебывая кофе из пластикового стаканчика.

– Доброе. Теодор не приходил?

– Пока нет. Ждем.

Рубен сел на свой стол ногу на ногу, тоже потягивая кофе из кружки. Неподалеку сидела Дженни и любовалась его фигурой. Она вспоминала ту ночь, когда пришлось отдать ключи взамен на невинность, и руки ее потели от волнения. «Они о чем-то разговаривают с мистером Хименесом… А не близки ли они? Они постоянно вместе…» – думала молодая женщина. За соседним креслом что-то громко жевал Ёсида, который раздражал Дженни сильнее матери и сестры, от которых она сбежала в «Мобиус». «Какой он противный», – скрежетала зубами она. – «И какой прекрасный доктор Викториано…»

– Господа и дамы, мы готовы? – громко спросил у операторов изобретатель.

– Да-да, – отозвались все. Дженни показалось, что она некрасиво пискнула вместо ответа.

Ввели подопытных. Разбудили их очень быстро и грубо, Айна чуть не скатилась с кровати. Лесли зевал во весь рот, как и Робин. Но к восьми утра они уже были в лаборатории. Уоллес подоспел вовремя, опоздав всего минуты на три-четыре. Он поздоровался с психиатрами и присел на стул, который ему поднес один из операторов. Доминантов поместили в капсулы, Рубен направился к своей…

– Береги себя. – Марсело сжал его руку.

– Разумеется.

Дженни увидела это и все поняла.

Лесли очень боялся этого сеанса: что с ним будет, если в прошлый раз он чуть не умер? Аманда дрожала, вымотанная всем этим, Люция плакала. А Викториано приготовился к новому путешествию, взяв себя в руки, но пока не перемещался в свою капсулу: подопытные не знают, что это за штука, они думают, что он подключается через ванную, а значит можно допустить, что он проникнет инкогнито и попробовать наблюдать за ними со стороны. Он специально сделал так, чтобы доминанты не знали, что он тоже подключается, воспользовался пониженным вниманием своих пациентов. Рубен решил подключиться чуть позже и понять, как взаимодействовать в STEM со всеми: доминанты обрели недюжинную силу и могут хорошенько отомстить ему коллективным линчеванием.

– Погружение в STEM через 3… 2… 1… – привычно произнес мягкий женский голос.

Все оказались ровно на том же месте, где были в прошлый раз. Летающие существа окружили доминантов, словно принюхиваясь.

– Камень! – вскричала Айна. – Где камень?!

– Ты забыла, что нам сказал Лесли? – вмешалась Аманда. – Они с Викториано поместили камень в сердце. Хорошо если мы не наткнемся на это сердце хотя бы сегодня. – У девушки тряслись поджилки.

– Стойте, мы друг друга опять слышим? – спросил у всех удивленный Робин.

Доминанты обрадовались новости.

– Ну что, пошли вперед? – спросил у всех Рори. Он решил взвалить Лесли на себя, несмотря на уговоры Люции и Айны, и они отправились вперед.

– Я разведаю, что впереди, – предложила Гвинет. Она умела прыгать по деревьям с невероятной скоростью, и помчалась вперед, хватаясь за толстые ветви после того, как доминанты одобрили ее миссию. Глаза ее фокусировались на каждом отрывке земли, траве, небе и деревьях, она могла учитывать любой сучок, любую неровность дерева.

Через какое-то время она увидела белые руины. Словно разбитое яйцо… Церковь? Разрушенная церковь. Она вернулась к доминантам и сообщила им, что идти еще примерно час или полтора. Все двинулись вперед.

Кувшинки на небе начали раскрываться в огромные цветки лотоса. Аманда наблюдала за этим процессом, держа за руку Анну. Ян опять ревновал и шел следом, обдумывая способы возвращения расположения девушки. Робин вспоминал маму, по которой очень скучал, пиная камни по дороге и ругая Викториано на чем свет стоит; один камень он со злости пнул так, что тот отскочил от дерева.

Рубен очнулся в тех самых руинах, где несколько дней назад его чуть не прикончил Уизерс. Он посмотрел на свои руки… И увидел, что они значительно уменьшились! Он ощупал себя – и понял, что одет в костюм, который ему подарил отец на десятилетие! Он – ребенок? Что это за проекция? Вот бы зеркало рядом…

Внезапный порыв повел его в соседнюю церковную комнату, где стояло огромное витое зеркало. Мужчина обомлел: он увидел себя десятилетнего, или как минимум двенадцатилетнего, с чистой кожей без ожогов… Руки сами, не веря, ощупывали лицо и голову, которая имела волосы на обеих сторонах. Что ж, так будет еще проще внедриться в компанию доминантов. Они ничего не поймут! От радости Викториано хлопнул себя по бедру.

Он всмотрелся в собственное отражение. Ни одной морщинки… Глаза светлые, светлее, чем кажутся ему сейчас, в тридцать девять лет. Словно не было тех омерзительных воздействий, что оказывал на него мир. Словно не было ничего… Рубен не мог оторваться от своего лица. Невинное, детское, но уже задумчивое. Да, таким он был всегда. Волосы были мягкими, по воспоминаниям, в отличие от его нынешних, сухих и жестких. И ни одного ожога! Рубен стянул с себя рубашку, перед этим расстегнув жилет – и увидел светлокожее худощавое юношеское тело без изъянов. Ноги, подумал он, тоже чистые. И слава Богу.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он оделся, вышел из церкви и осмотрелся. Вокруг никого не было. «Мне идти вперед? Но куда? Нет, лучше остаться на месте, и они сами ко мне придут», – решил Рубен, потирая руки. Он присел на паперть, наслаждаясь свежим воздухом. Его уже не мутило, как в прошлый раз, и руки не были прозрачными с перекатывающимися звездами под ними. Так-то лучше, подумал Викториано. Он хотел быть человеком.

Через какое-то время Рубен увидел приближающихся доминантов. Он сидел, не двигаясь ни на шаг, и ждал.

– Эй!

Викториано привстал.

– Ты кто такой? Ты животное? Ну, в смысле существо?

Филипс. В своем репертуаре.

– Нет, я испытуемый. Такой же, как и вы! – крикнул ей в ответ Рубен.

Доминанты подобрались к Рубену вплотную.

– Ты из большого блока? – спросил Ян.

– Нет, меня вырастили в «Мобиусе», я здесь родился, – начал искренне врать Викториано. – Меня зовут Жерардо, моя мать – итальянка. Работает в медицинском отсеке.

– И за что тебя сюда? – скептически поинтересовался Робин.

– Мать сказала, что я никчемный, и отказалась от меня. Передали сюда. Больше я ничего не знаю, – пояснил «Жерардо».

– Ничего себе! Тебе, наверное, плохо? – заботливо поинтересовалась Айна.

– Еще как, – сказал Викториано. – Этот ваш врач псих, да?

– Он – полный псих… – Аманда приобняла Рубена. – Страшно? Ты боишься его? Мы боимся.

– Да. Больше всего я ненавижу свою мать. А как вас зовут?

Все по очереди представились.

– А с ним что? – Рубен указал на Лесли.

– Он спит. Летаргический сон или вроде того…

В этот момент Лесли открыл глаза.

– Лесли! – вскричала Аманда. – Ты вернулся!

Она налетела на альбиноса с объятиями, тот неловко ответил.

– Я долго спал… А ты кто? – Он ткнул пальцем в изобретателя.

– Я Жерардо, я теперь с вами.

– Привет, – Лесли протянул «Жерардо» руку, тот пожал ее.

– Я очнулся здесь. Куда вы идете? – спросил психиатр.

– Мы идем… вперед, – ответила герлскаут. – Мы не знаем, куда идем. Давайте посидим здесь, – обратилась она ко всем. – Все равно делать нечего, а опасности нет.

– А тут есть что-то опасное? – Рубен поднял бровь.

– Здесь есть монстры, они жуткие, – рассказала Анна. – Гвинет в одного пальнула, он сдох.

– У вас есть оружие? Круто! – притворно восхитился Викториано.

– Крутого мало, здесь вечно приходится оборачиваться: как бы что не возникло из-за угла, – пояснил Робин.

Все расположились в руинах церкви, предварительно их рассмотрев. Рубен бродил между доминантами, осваиваясь в новой роли. Аманде очень понравилось огромное зеркало, в которое Викториано недавно смотрелся, и она изучала все его изгибы пальцами. Ян пытался заговорить с ней, но неизбежно натыкался на околачивающуюся рядом Зайлер, которая все обнимала подружку. В один момент Филипс повернулась к подруге и поцеловала ее в губы. Ян презрительно сомкнул губы и ушел на улицу, сев там на крыльце. Викториано чуть было не хмыкнул, но, вспомнив о своей новой роли, сдержался.

– Значит, тебя мама сюда отдала? – спросила у Рубена Аманда.

– Да, – соврал Викториано.

– То есть ты ни разу не видел солнце? Ты всегда жил здесь?

– Да, солнце только на видео в интернете. А твоя деятельность в интернете здесь просматривается, цензура. Мне, кстати, двенадцать.

– Совсем Викториано офонарел: таких маленьких детей брать на свои дурацкие опыты! – возмутилась девушка, тряхнув кудряшками.

– А вы здесь откуда?

– Мы прилетели сюда на самолете, раньше мы лечились в больнице, которой он заведовал. Мы не знаем, в каком мы штате, и в США ли находимся. Мы ничего не знаем и ждем, когда нас спасут. Как зовут твою маму?

– Норма, – ответил Рубен. – Норма Эспозито. Отца я своего не знаю: есть слух, что это – один из известных ученых «Мобиуса».

– В «Мобиусе» еще и рожают? – К ним подошла Люция.

– Рожают, еще как. – Рубен присел на обломок крыши, которую они с Уизерсом разрушили в прошлый раз.

На небе сгущались тучи. Анна заметила это первая и предупредила Аманду, а та уже остальных. Все сгрудились на паперти и ждали подвоха. Сверкнула молния – и пошел дождь. С неба стали падать пуговицы разных цветов. Анна подобрала пуговицу красного цвета – и та обернулась бабочкой и взлетела. Вновь промелькнула фиолетовая молния, раскрасившая сиреневыми пятнами сероватые облака. Пуговицы все падали, доминанты подбирали их, оборачивая в разных насекомых. Лесли досталась стрекоза, Рори – жирная муха, Робину – жужелица, остальные довольствовались мотыльками. Потом начали падать монеты, Рори, охочий до денег, принялся сгребать их в кучу.

– Все равно ничего не купишь, – хихикнула Зайлер.

– Это нормально? Дождь из пуговиц и монет? – поинтересовался «Жерардо».

– Для STEM – да, – ответила ему Гвинет. – А еще посмотри, как я умею!

И герлскаут разогналась до чудовищной скорости, и принялась прыгать по деревьям вокруг руин – всем оставалось только следить за ее скачками.

– Ну, как? – Она вернулась и с гордостью подошла к Рубену.

– Я тоже так хочу, – ответил он. – Как ты этому научилась?

– Съела кусок огромного фиолетового гриба, – улыбнулась девушка. – Но мы отошли от него на большое расстояние: не хочется идти обратно. Думаю, тут еще таких полно. Вот отдохнем – и отправимся на поиски.

Рори почему-то тяжело вздохнул.

– Ну а ты чего вздыхаешь? Лесли тебе нести уже не нужно, – попыталась подбодрить его Люция.

– Надоело, – плюнул он. – Я хочу домой.

– Все хотят, – похлопала его по плечу изумрудноволосая. – Когда Викториано сдохнет – будем дома.

Рубен едва заметно улыбнулся. «Не могло быть иначе…»

Дождь переставал. Рори сгреб к себе кучу монет и сидел над ней, как дракон. «Еще бы ствол», – думал он. – «И все, гангстер». Аманда подобрала большую синюю пуговицу – и с ее руки слетела моль с толстыми, пушистыми крыльями. Моль тяжело взмывала вверх – а затем начала преображаться. Доминанты наблюдали за этим с интересом и тревогой. Лапки моли стали длинными и металлическими, крылья увеличились раз в десять – и взору подопытных предстал жуткий гибрид насекомого и автомата или робота. Глаза у моли вращались, тельце вытянулось, напоминая теперь осиное, все еще живое, в отличие от ног. Моль загудела и зашипела, направившись к церкви. Гвинет быстро выступила вперед и расстреляла чудовище. Моль с воплем упала на землю и начала растворяться.

– Это о таких монстрах вы говорили? – с деланой тревогой спросил новенький.

– Примерно таких, да, – выдохнула Терли. – И у нас еще полно патронов: на всех чудовищ хватит. – Она залихватски подтянула бриджи и положила руки на пояс.

Внезапно еще пять пуговиц обернулись молями, моли выросли, вытянулись и загудели жуткую песнь. Гвинет опять приняла боевую позицию, но неожиданно вперед выступил Рубен: он направил свои безоружные руки на существ, словно сминая воздух – и они исчезли, растворившись без единого звука. Викториано вздохнул с облегчением и присел на землю: этот акт отобрал у него много сил.

– Ого! Как ты так умеешь? – восхитилась Гвинет. У Робина чуть не отвалилась челюсть от изумления, да и остальные застыли как вкопанные.

– Меня обучали, – соврал вновь «Жерардо». – Я – экстрасенс. То бишь, я обладаю сверхспособностями.

Глаза Робина стали еще круглее.

Похолодало. Тучи снова сгрудились ватными валиками над руинами. Доминанты начали замерзать. Рубен попросил всех собрать хворост и принести в залу с зеркалом. Пока испытуемые собирали сухие ветки, изобретатель размышлял: «Да, они меня ненавидят, но теперь я защищен потому, что машина наделила меня способностями, которых нет ни у кого из них. Я сильнее их всех. Я смогу спасти их от смерти, главное – себя. То, что я переродился ребенком – большая удача. Остается просто путешествовать с ними и созерцать эти миры».

Через двадцать минут хворост был собран, и Рубен продемонстрировал пирокинез: он зажег ветки при помощи пассов руками. Огонь вздыбился и разгорелся, языки пламени лизали пыльный пол. Доминанты уселись вокруг костра с намерением травить анекдоты и вспоминать городские легенды.

– Знаете о легенде про черную колясочницу? – спросил всех Робин. Доминанты покачали головами. – Ну как, у нас в школе постоянно про нее рассказывали! Правда, я слышал только отрывки, когда меня никто не травил… В общем, слушайте. Жила одна женщина по имени Марина, у нее не было детей. Однажды она пришла к ведьме, и та поселила ей в нутро некое существо. Марина вынашивала существо пять месяцев, обильно пила отвар из боярышника. Наконец, оно родилось через ее уши, и сделало ее инвалидом: она перестала слышать и ходить. Оно выглядело как палочник или вроде того. Потом существо вроде как убило свою мать. Душе женщины пришлось сесть на коляску, и она теперь появляется в день родов в одном из злачных районов Кримсона. Конец.

Доминанты вяло зааплодировали.

– Слышали анекдот? – начала Анна. – Идут два слепых, случайно сталкиваются друг с другом, один говорит: «Ты что, слепой?» А второй ему отвечает: «А ты не видишь?»

Аманда и Айна прыснули от смеха, остальные улыбнулись.

– Хотите еще?

Доминанты согласно закивали.

– Какой самый нелюбимый возраст у безногих? Переходный!

Аманда засмеялась, а Ян с укоризной посмотрел на девушку.

– В каком месте можно выговориться? На кладбище: сплошные плюсы, и перебивать никто не будет!

Гвинет в голос засмеялась, Аманда и Рори прыснули. Брендан и Пауль в сторонке играли в свою любимую игру.

Прошло примерно два часа. Доминанты начали засыпать, разомлев от тепла костра. Аманда легла на колени Анны, свернувшись калачиком, и они дремали рядом. Ян лег на пол на спину и смотрел через трещины в потолке на облака. Даже аутичные члены компании клевали носом. И только один Рубен не спал. Он разглядывал своих подопытных и размышлял о том, откуда у него возникли способности, и как он сам не был удивлен им: «Я словно почувствовал их сразу, как очнулся. STEM понимает, что мне нужно, и усиливает мои исходные данные. Это приятное дополнение к моему теперешнему облику». Викториано был в шоке еще и от того, что к нему вернулся детский голос, еще не ломавшийся, певучий. Он сидел и рассматривал свои руки, на которых не было ни следа того пожара, который погубил Лору. Даст ли STEM хотя бы шанс на свидание с ней? На разговор?..

Вдруг мужчине в облике мальчика послышался чей-то шепот. Он навострил уши и понял, что шепотки идут из леса. Повинуясь инстинктивному порыву, мужчина встал и отправился в лес.

«∰».

Этот звук был пением электрической эрзац-птицы. Рубен шел, словно сомнамбула, в чащу.

«∳∅ω»

Он завидел вдалеке свечение. Белый шарик летел к изобретателю, ласково сияя. Рубен вытянул руку – и шарик лег в нее. И в тот же момент картинка сменилась, лес смазался и пропал, а на его месте возник храм и огромное сердце, пульсирующее в серой мрачности этого места. Лезвия и колючая проволока были на месте, зловеще блистая.

⋞

Ты пришел. Я ждала тебя

⋟.

Женский голос наполнил все существо изобретателя так, что тот вздрогнул.

⋞

Не бойся, это я. Ты очень хочешь поговорить с сестрой, я права? Сожалею, но я могу дать лишь ее призрак

⋟.

– Призрак? Мне хотелось хотя бы… увидеть край ее алого платья! – Губы мужчины дрожали, глаза широко распахнулись.

⋞

Смотри внутрь сердца. Это твое сердце наполовину, а наполовину – мое. Ты – мой создатель, и я люблю тебя, поэтому сделаю все, что ты скажешь

⋟.

Рубен начал вглядываться в смрадный свет сердца STEM. Создавалось ощущение нырка в омут: мужчину начало затягивать со страшной силой…

Он оказался у себя дома, в особняке Викториано. Матери и отца не было – он понял это сразу. Знакомая мелодия… Откуда-то со второго этажа слышались звуки рояля. Рубен, как мальчишка, припустил по лестнице, и вскоре он уже был рядом с музыкальным залом. Играет Бетховена, как всегда прекрасно. Руки изобретателя дрожали как в лихорадке, спина покрылась потом. Он приоткрыл дверь – и увидел

ее.

Лора играла на рояле спиной к Рубену, что-то напевая едва слышным голосом. Он осмелился подойти ближе: шелк волос, упрямая спина, изящные, словно ветви, руки. Да, это вне всякого сомнения она.

Его Лора.

–

Птичка поет о благом и вечном, синее небо для нас бесконечно, воды глубинные в нас протекают, без остановки любви не бывает

, – пропела девушка, наигрывая мелодию. Это было стихотворение, которое она сочинила в шестнадцать лет.

Рубен смотрел во все глаза; казалось, что они выскочат из орбит. Он хотел всем своим существом погрузиться в это блаженное чувство близости с сестрой. Он подходил все ближе и ближе, неуверенно вытягивая руку…

Внезапно Лора обернулась – и изобретатель чуть не упал на пол: ее глаза были пустыми и темными, черными, как адская бездна, в них не было белков и зрачков.

–

Братец мой серебряный,

c

omment va mon ami?*

– промолвила она, сверля его черными глазищами.

– Tu m'as manqué**, – ответил ей психиатр, который уже пятился к двери.

–

Не хочешь поиграть в салки? Я вожу!

– растянула она губы в жуткой ухмылке.

– Я н… не… боже… – Психиатр все пятился к двери.

–

Здесь нет никаких церквей, дорогой. Здесь только ты и я. Будем играть?

– она потянула к нему руки с длинными ногтями.

Рубен вскрикнул и побежал по коридору, затем по лестнице, и вылетел из особняка, как пробка из бутылки.

– ОБРАТНО! ОТНЕСИ МЕНЯ ОБРАТНО! – завопил он в небеса.

…и тут же оказался возле сердца.

⋞

Как тебе путешествие, отец?

⋟.

Рубен, дрожа, пал на колени, его лицо заливали слезы. Он рыдал и не мог остановиться, закрыв мальчишескими ладонями глаза.

– Я не этого просил, бесчувственная тварь! – гаркнул он.

⋞

Я симулирую реальность как умею. Ее глаза умерли вместе с ней

⋟.

– Тварь, тварь, ТВАРЬ! НЕТ!! – рыдал Рубен.

Он отпустил серебристый шарик – и вновь оказался в лесу. Доминанты спали, он двинулся медленным шагом к ним. Слезы все еще предательски текли по его щекам. Мужчина в облике мальчика приблизился к руинам – и внезапно заметил, что проснувшаяся Айна смотрит на него.

– Ты зачем туда ходил? Там может быть опасно, – с тревогой произнесла она.

– Я…

– Ты плачешь?

От звука их голосов проснулись и остальные подопытные.

– Не плачь, ты чего? Что случилось? – К изобретателю прильнула Аманда, которая обожала всех жалеть.

– Вспомнил предательство матери. Пройдет, – сухо ответил «Жерардо».

Аманда обнимала его. К ней присоединилась Люция, которая ростом оказалась чуть выше маленького Рубена. «Да, не так я их себе представлял, когда был взрослым», – рассуждал он. – «И мне даже не стыдно за слезы! Хорошо выдавать себя за кого-то другого: можно вести себя как угодно».

– Да, твоя мать – та еще сука, – выругалась Гвинет. – Но это в прошлом. Давайте идти дальше: мне кажется, все отдохнули и набрались сил.

Доминанты отправились дальше, в чащу. Они все шли и шли, пока опять не выбились из сил. Деревья стали раз в пять выше, стволы их по цвету напоминали сталь. Было прохладно, дул легкий ветер. Наконец, они вышли на опушку – и их взору предстали огромные строительные леса, по которым черт знает как нужно лезть. Над ними кружили облака из сахарной ваты, описывая ровные дуги. Леса были наполовину из дерева, наполовину – из металла и леденцов.

– Ну вот, приехали… – пробурчал поляк.

– Я могу переместить вас, – нашелся Рубен. – Дайте мне сосредоточиться…

Он сильно напрягся, представляя какое-нибудь красивое озеро, окруженное горами – и внезапно все оказались на берегу того самого озера, что вело в Святилище с сердцем.

– Ничего себе! – сказали одновременно Робин и Анна.

– Меня обучали, – напомнил им Викториано.

Громады гор словно плавали в воде подтаявшим мороженым, снежные шапки на них напоминали изобретателю об Альпах. Словно посыпаны сахаром или умащены сметаной… Доминанты расположились в траве возле берега, все, кроме Гвинет, которая опять, как истинная любительница походов, предприняла обзор окрестностей, и через полчаса пришла с грушами. Все принялись поедать фрукты, Викториано оценил вкус иллюзорных груш весьма высоко. «Как реагируют рецепторы, воспринимающие иллюзорную еду? Точно так же, как и на обычную», – решил он.

– Рай… – выдохнула Аманда, развалившись на траве и глядя в небо. – Здесь и правда очень хорошо. Откуда ты узнал, что здесь есть такое место? – Она приподнялась и посмотрела на Рубена.

– Я чувствовал, – неопределенно ответил «Жерардо».

– А кто тебя обучал? – спросила у него Анна.

– Местные ученые, будь они неладны. Они изучали эту машину и тренировали мои способности. Сказали, я талантлив и единственный вписываюсь в алгоритмы машины, ну и еще вот этот… тебя же Лесли зовут, да?

– Да, – улыбнулся Лесли. – Не злись на доктора Викториано, может быть, в душе у него есть добро.

Викториано чуть было не хмыкнул, но промолчал и не выдал себя.

Айна нарвала где-то одуванчиков и принялась плести венок для Люции. В небе порхали птицы с безумно длинными хвостами, от земли шли мыльные пузыри, видимо, рождаясь где-то в корешках цветов и трав.

– Значит, к нам переезжаешь? – спросил Робин.

– Нет, я живу в отдельной комнате, – выдумал Викториано. – Мать позаботилась.

– А что она в тебе такое ненавидела, что отдала на съедение?

– Она хотела, чтобы я был ученым, а я хочу быть художником. Она считает, что это даже не профессия. «Все здесь ученые, а ты один будешь бесполезным олухом», – говорила мне мать. Она еще и религиозна донельзя, а я – атеист.

– Но это же не повод подвергать твою жизнь опасности! – горько воскликнула Айна, вмешавшись в их с Бауэрманом разговор.

– Она жестокая. Она всегда меня била за малейший проступок.

Кравитц покачала головой и закончила венок, нахлобучив его на голову подруге. Фурман натянула его на самый лоб. Доминанты заметили, что солнц стало двенадцать, и все они были разных цветов. Смотреть на воду было волшебно, словно через цветные стекляшки.

– Кто хочет искупаться? – предложила всем герлскаут.

– Мы, – живо отреагировали Анна и Аманда. С ними поднялся Робин, позже присоединились аутичные члены компании.

Девушки разделись до белья и нырнули, почувствовав глубину в первый же момент. Вода была синеватой и кристально чистой. Анна зазывала сидящих на траве, и Айна с Люцией наконец сдались. Фурман разогналась и сиганула в воду «бомбочкой», обдав всех плавающих брызгами. В воде плавали рыбки, они едва ощутимо покусывали подопытных за ноги. Рубену было странно наблюдать своих испытуемых в такой атмосфере, он не мог оторвать от них глаз. «Им нравится в STEM? Удивительно, но они не создали постапокалиптический мир с кучей жутких тварей, а скорее сделали для себя сказку». Наконец он прилег и начал дремать, ему приснился какой-то пиратский корабль, идущий под воду…

Разбудил психиатра жуткий визг. Рори тащил его за большой валун, крича, что всем угрожает смертельная опасность. За валуном уже сидели Робин, Лесли и Брендан с Паулем, а если обернуться – то из озера пытались выскочить визжащие девочки. Огромный спрут с зеленоватым телом и черными щупальцами пытался схватить плававших, зацепил Анну и уже тащил в свою смрадную пасть. Гвинет наконец выбралась на берег и схватила ружье, принялась стрелять – и не смогла попасть в нужное щупальце. Патроны кончались быстро, Зайлер вопила как безумная, Аманда ей вторила…

Спрут дотянулся до пасти – и проглотил барахтающееся тельце Анны. Аманда с воплями отобрала у Терли ружье и принялась палить по монстру, наконец попав ему в голову. Спрут завыл и скрылся под водой.

У Аманды был шок. Она почему-то улыбалась и сидела на траве, смотря на водную гладь. Рубен понял, что именно отсюда вылезают все существа. «Странно, что мы не попали в этот раз в Святилище…»

Через полчаса начались слезы. Филипс рыдала от боли, сжимая в руках одежду своей подруги, Люция и Айна поглаживали ее по спине и плакали сами. Аманда упала на траву, скрючившись и обнимая джинсы и футболку Анны, умывая их слезами. Она корчилась на земле, закрыв лицо футболкой, и подвывала. Ян решился и подошел к рыдающей девушке, знаком попросив Айну и Люцию отойти. Те не совсем его поняли, но отошли, и мужчина сердечно обнял девушку, та ответила на объятия, прижавшись к его животу, и все еще мяла в руках одежду погибшей.

– Я хотела на ней жениться! – кричала Аманда. – Сделать предложение! Дороже нее у меня никого нет, понимаете?! Никого!

«Так вот как видят смерть мозга», – думал изобретатель. Он почти уже забыл о своей трагедии и о страшном и странном облике иллюзорной Лоры, упиваясь страданиями Филипс. – «Она так рыдает… Да, они были забавной парочкой, правда, мешали течению эксперимента своими выходками. Теперь-то Филипс успокоится».

– Все произошло слишком быстро… Мы не виноваты… – мялась рядом Терли. – Не хватило патронов, это чудовище перехитрило меня…

– Ну почему именно она?! ПОЧЕМУ?! – плакала девушка, словно не слыша оправданий герлскаут.

– Мы все умрем, – протянул Рубен, чем вызвал очередное судорожное рыданье.

– Это Викториано виноват! Только он! Она могла бы жить! – вдруг зарычал поляк, обнимая Аманду, та еще сильнее вцепилась в него.

– Он – циничная, мерзкая тварь! – Люция обняла Аманду с другой стороны.

Все собрались вокруг Аманды и утешали ее. Рубен сидел на берегу спиной к ним и думал, как ему попасть в Святилище. С другой стороны, он не хотел снова участвовать в болезненном ритуале, который навязал ему Уизерс. А что, если они могут попасть туда только вдвоем? Машина выбрала их двоих. Привилегия это или беда? Снова в голове изобретателя начала кружить мысль о связи, которой наградил их STEM. Эти сверхспособности… Они стали проявляться и в реальности? Кажется ли, что люди слушаются каждого его жеста? Или это все правда? Совпадение? Рубен все же оставался ученым, и потому сомневался во всех этих мистических откровениях. Но они не давали ему покоя. Гладь озера словно бы убеждала в реальности происходящего с ним. По небу плыли кучевые облака, которые иногда прятали множественные солнца, и на лужайку перед озером ложились помятые, фигуристые тени.

Филипс почти успокоилась, и теперь только слегка вздрагивала и вздыхала. Никто не знал, что делать дальше и куда идти. Общим решением сначала было сидеть на месте и отдыхать от тревог, но озеро напоминало Аманде о гибели Анны, а этих воспоминаний она выносить не могла, и все дружно двинулись за горы, тем более что неподалеку вилась серпантинная дорога. Да, придется идти в гору, но выхода нет.

Дорога змеилась по кромке горы, поросшая редкими кустарниками; повсюду была какая-то манна или пена, она обволакивала гору, которая словно бы состояла из пряничного теста. Солнца разбивали гору на цветные фрагменты, и от этого казалось, что доминанты двигались по витражу. Рубен шел последним и все смотрел вниз, на долину и озеро, думая, что где-то на его дне лежит мертвое создание разума одного из подопытных, которое убило другого. «Наше сознание так работает?» – рассуждал он. – «Стоит ему размножиться и расщепиться – одна часть мучает и убивает другую? Я видел это множество раз, но никогда – воочию. Вот что бывает с шизофрениками если их не лечить. Они изничтожают сами себя, разрушают сами себя».

– Жерардо! Тебе здесь нравится? – вдруг спросил Лесли.

– Хм-м… Здесь довольно мило, – улыбнулся Рубен. – Двенадцать солнц… Кто-то из вас их создал?

И тут к ним повернулся Робин, подозрительно всматриваясь в новичка. «Что-то он подозревает», – решил Викториано. – «За Бауэрманом надо глядеть в оба». Какая-то мысль мелькнула на лице школьника, но, похоже, не убедила его, и он отвернулся, продолжая путь.

– Это я, – мечтательно протянула Кравитц. – Я люблю символы. Круг – символ вечности. Все идет своим чередом, все движется по кругу.

Аманда нервно икнула, держащая ее под руку Гвинет погладила девушку по спине.

– Мне кажется, сейчас неуместно философствовать, – пожурила она Айну.

– А я думаю, что нам всем очень нужно отвлечься от всего физического и перейти к духовности. Давайте подумаем о круговом движении вселенной… – ответила ей девушка.

– А давайте, – вдруг вставила Филипс, которой сейчас больше всего на свете хотелось отвлечься. – Я вот что думаю: круг – это символ вечности, а в бесконечности два круга. Это как в инь и ян, черный и белый круг. Это значит, что вечность всегда имеет светлую и темную сторону.

– И это выражается в постоянных противоречиях внутри вечности.

– Но как в вечности может быть противоречие если это вечность? – улыбнулся всем Левандовский. – В ней все едино и ничего нельзя различить, а значит и противопоставить. Целое и часть – вечное противоречие мира, но целое все равно больше частей.

– Согласна, – обернулась к нему Аманда, ее глаза засияли: рассуждения и праздное философствование, похоже, отлично справились с тем, чтобы отвлечь ее от смерти Анны. – А еще единое – это Бог. Ты веришь в Бога, Жерардо?

Рубен помялся.

– Не думаю. Со мной слишком плохо обошлись, и если бы существовал Бог – он бы наказал моих обидчиков, а они живы-здоровы.

– Еще накажет, – подмигнула ему Филипс. Ветер обнажил ее шею, кудри облепили светящееся лицо.

– Меня били, – призналась «Жерардо» Люция. – С Айной плохо обращался раввин. А еще у меня противная тетка, которая вечно бросается унижающими словами. У меня строгие родители. Ортодоксальные евреи. Конечно, они ругали меня за зеленые волосы… Хоть бы увидеть их сейчас… – вздохнула она.

– Я думаю, вас спасут, – сказал ей изобретатель. – Вас ищут ваши родители. Вы кому-то нужны. А я – никому не нужен.

Он картинно вздохнул.

– Не переживай, зато ты с нами, – взяла его под руку Фурман. – И Лесли проснулся. Он, небось, знает, куда нам идти.

Они вышли на открытое пространство, обнесенное шатким железным заборчиком; везде, куда только хватало взгляду, сиял искрами солнечный свет, отражаясь от рек, озера, огромных осин и яблонь. Это был словно райский цветущий сад. Также где-то у подножия горы росли сакура и сирень, а неподалеку располагалось подсолнуховое поле. Над деревьями маячил огромный рыбий скелет, расстилаясь по всей равнине ближе к дальним горам, кости были абсолютно белыми и зловеще сверкали. Гвинет заметила возле расщелины лестницу, и все принялись спускаться.

– Этот скелет не внушает мне доверия, – сказал Де Хэвилленд, тревожно обняв себя за плечи.

– Он безопасен, – с уверенностью бывалого следопыта успокоил его Уизерс. – А вот что там внизу, меж деревьев – я не знаю.

Как только испытуемые спустились – они обнаружили за небольшим уступом на горе огромный замок, похожий на тот, в котором погибла Ребекка. Математические формулы точно так же витали над его готическими шпилями, он был защищен от ветра высокой стеной. Земля трескалась под ногами, хотя деревья выглядели вполне здоровыми. Трещины иногда приходилось перепрыгивать.

Они добрались до замка. Вдруг Рубен почувствовал сильную злость на себя из-за того, что он не устроил доминантам ад, и теперь они жили в раю с сакурой и яблонями – и фон строения вспыхнул красным пламенем. Девочки завизжали, мужчины понеслись со всех ног…

– Успокойтесь, это я, – сказал «Жерардо». Он погасил пламя взмахом руки. В глазах его бегали злые огни.

– А зачем ты это сделал? – с еще большим подозрением спросил у него Робин.

– Я просто немного зол на себя. Не обращайте внимания.

Викториано не нравилось, что его подопытным здесь слишком хорошо. Да, он был свидетелем смерти Анны Зайлер, которую он возненавидел с самого первого дня эксперимента за строптивость (при этом она так же влияла на Аманду), но все же здесь было слишком красиво. Они принялись подниматься по лестнице в замок, разбрелись по комнатам и уселись отдыхать от всего пережитого в безопасном месте.

И в этот момент Рубен сосредоточился на отключении механизма. Он очнулся в капсуле, выбрался наружу – и увидел, что все подопытные еще погружены. «Тем лучше». Он забрался в капсулу вновь и попросил STEM отключить всех. Испытуемые потихоньку приходили в себя, но Леона вдруг воскликнула:

– У номера пятьдесят девять умер мозг, доктор Викториано.

– Правда? Жаль.

У Аманды вновь началась истерика, и ей пришлось вколоть транквилизатор. Ее потащили вместе с другими подопытными в их отсек.

– Ну, как тебе первое путешествие совместно с ними? – улыбнулся Рубену Марсело. Сзади маячил Теодор с неопределенным выражением лица.

– Неплохо, довольно интересно. У меня появились сверхспособности, я могу по желанию менять структуру миров, добавлять фигуры или объекты, устраивать пожары. Мои желания исполняются по щелчку.

– Ну, ты же изобретатель, разумеется! – Хименес пожал руку своему любимому ученику, слегка задержав рукопожатие, будучи вне себя от счастья.

Рабочий день кончался, и Теодор предложил отправиться в храм и там отобедать. Марсело и Рубен согласились и отправились за ним.

– Что ты видел там, сын мой? – пробасил Уоллес, когда они доели постный суп.

– Вообще я видел свою… – он осекся. – Да, сестру. Но мне не понравилась наша встреча. Она была какой-то… искусственной. Словно робот. Разговаривала со мной как помешанная. Это не то, чего я хотел. STEM заявил, что симулирует реальность как умеет. Впрочем, я видел и смерть Зайлер: ее утащил огромный осьминог. Сюрреалистичность миров поражает. Вот что могут шизофреники если им дать чистый холст.

Марсело был рад за своего ученика и подливал ему вина.

*Как поживает мой дружок? (фр.)

**Я скучал по тебе (фр.)

XXXV. Начало заговора

I've pinched my skin in between my two fingers

And wished I could cut some parts off with some scissors

Come on, could you maybe give me a smile?

No, I ain't got nothing to smile about

I got no one to smile for, I've waited a while for

A moment to say, I don't owe you a goddamn thing

I, I keep a record of the wreckage in my life

I gotta recognize the weapon in my mind

(The veer union – Nightmare)

Я режу ножницами эту кожу.

Я улыбаться вам не буду,

Нет, радость меня больше не тревожит.

Я ничего не должен тоже,

Обломки жизни в моей коже,

Нож в голове я раздобуду.

(Мой перевод).

Эрвин беседовал с Масахиро и Троем в дальнем углу храма.

– Как вы относитесь к новому любимчику вашего лидера? – спросил австриец прямо у обоих.

– Сказать по правде, он нам очень мешает. – Трой глотнул кофе. – Я думаю, что это надолго. Теодор фанатично обожает его. Он за пару дней поднялся в иерархии Ордена до приближенных – это нонсенс за все годы моего пребывания здесь.

– Нашего, нашего лидера, – поправил австрийца Масахиро. – Теодор любит нас. Хотя… Я давно ощущаю, что он манипулятор.

Теодор стоял на мостике и переговаривался со своими приближенными. Скоро он должен был начать свою еженедельную пятничную речь.

– Вы разговариваете о том странном человеке, который взлетел в мир приближенных по щелчку пальцев?

К ним подошла какая-то женщина с длинными русыми волосами и тремя проколами в каждом ухе.

– Я – Кэсси Нэльсон, биохимик. Знаете, я бы поучаствовала в свержении этого новенького с его пьедестала. Он меня ужасно раздражает. Павлин. Чем он занимается?

– Он – психиатр, проводит эксперимент со STEM – системой технохимического слияния разумов, – пояснил Хонеккер.

– А, мозгоправ, значит, – фыркнула женщина. – Тем лучше. Ненавижу мозгоправов. Меня чуть не залечили однажды, твари…

– Итак, – прогудел с трибуны Теодор, – мы начинаем наше еженедельное собрание. Я бы хотел сегодня представить вам Рубена Викториано.

Рубен вышел к трибуне и даже слегка зажмурился от огромного количества света и лиц, смотрящих на него.

– Этот человек недавно стал членом нашего братства, но уже достиг многого. Он поможет осуществить нашу мечту – погрузить американцев в искусственный мир без греха и боли. Он создал машину, которая интегрирует сознания людей. Доктор Викториано мне как сын.

Рубен хотел было поморщиться, но сдержался. Уоллес продолжил:

– Прошу его любить и жаловать. Сегодня собрались абсолютно все члены братства, поэтому я решил более подробно рассказать вам о докторе Викториано. Он честолюбив и умен, он – гений, каких не видывал свет, и конечно желает блага Америке, а значит он – идеальный кандидат на моего заместителя.

По толпе прошел вздох. Рубен вопросительно взглянул на оккультиста. Тот улыбнулся. На заднем фоне Джошуа сжал кулаки, и это заметил Эрвин.

– Всем нам нужно когда-то уходить. Я сейчас с вами, но, быть может, уйду с должности и уступлю ее Рубену. Он сможет быть вам замечательным пастырем. Я предсказал его появление в своем главном труде, который вы все читали.

Уоллес подозвал Джошуа с «Мистерионом» и попросил его зачитать тот же отрывок, что он зачитывал Рубену и Марсело в трапезной. Тот послушно прочел еще несколько абзацев плюсом.

– Итак, вы услышали мои мысли о пророке, который посетил нас более чем полгода назад. Доктор Викториано именно тот, кого я мечтал заполучить.

Рубен был опьянен: власть, столько власти… Эти люди будут слушаться его, подчиняться приказам, словно рабы… Но быть лидером религиозного ордена для мужчины было неуважением к науке и к самому себе. Он бы никогда не согласился на эту должность. Он был не готов к этому. И то, что Теодор все решил за него, наполняло его неприязнью к оккультисту.

– Доктор Викториано может рассчитывать на полную неприкосновенность. Любой, кто покусится на его жизнь и здоровье, будет убит.

По толпе прошел шепоток. Эрвин прищурился, чтобы разглядеть лицо своего бывшего босса, но блики так играли на нем, что выражения нельзя было разобрать. «Должно быть, сейчас он испытывает полнейшее счастье и эйфорию». Масахиро и Трой тоже напряженно вглядывались в лицо Рубена. На лице Кэсси была гримаса отвращения: она ненавидела высокомерие и высокомерных мужчин. И она тоже рассчитывала в скором времени стать приближенной, но теперь это место было занято Рубеном. У нее были поводы его ненавидеть.

После собрания Кэсси, Трой, Масахиро и Эрвин собрались в одной из пустых комнат, чтобы обсудить свои планы.

– Его необходимо убрать, – сказал Адзу. – Он какой-то хитростью добился расположения Теодора. Я не верю в его гениальность.

– Но ты же слышал Теодора: всем заговорщикам грозит смерть! – проворчал австриец.

– А мы не заговорщики, – вставил Эдвардс. – Нас просто бесят павлины, которые заняли нужное нам место по блату. Как он вообще так поднялся?

– Теодор зачитывал «Мистерион». Викториано как нельзя лучше подходит под описание пророка, – заметил Эрвин. – Я работал с ним. Он действительно гениален, хоть и беспринципный лжец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Для нашего лидера важнее всего нравственные качества, – резонно заметила Кэсси. – Ваш доктор не подходит под описание высоконравственного жреца или пророка, не правда ли?

– Его пациенты умирают, – рассказывал австриец. – Вот недавно умерла одна из них. Опять. Если я смогу собрать информацию об этом – тогда будет легче его сместить. Убивать его мы не будем. Нужно доказать Уоллесу, что Викториано не подходит на роль пророка.

– Ты видел его глаза? – воскликнул Масахиро. – Его не переубедить.

– Постойте, ты же бываешь в его лаборатории? – обратился Трой к Эрвину.

– Почти нет, он сам рассказывает мне какие-то детали. Меня давно с ним разлучили, я работаю в совершенно другой части «Мобиуса».

– Он разлучил тебя с семьей, так? – спросил японец у собеседника.

– Так.

– И ты не хочешь отомстить ему? – удивился Адзу.

– Нас всех ждет разоблачение и смерть, если мы хоть пальцем его тронем! – проворчал психиатр. – Нужно действовать иначе. Подождем пока все пациенты умрут – и тогда докажем Теодору, что Викториано – ничтожество. Нужно подождать. Эксперимент неудачен, с машиной что-то не так. Он рано или поздно облажается. Кстати… Этот темнокожий проповедник… Он ненавидит теодоровского любимчика. Я видел, как он сжал кулаки после слов о заместителе. Нам нужно взять его в команду.

– Я поговорю с ним, – убедила всех Нельсон. – Я плохо его знаю, но уверена, что мы найдем общий язык.

– Это заговор, – сверкнул глазами Хонеккер. – А я буду вашим двойным агентом, буду выведывать у Викториано разные секреты. Мы с ним дружили, я не так давно подарил ему дорогой подарок. А подарки он любит, как и внимание к себе.

Через день, на очередном собрании, Кэсси отозвала в сторону Джошуа.

– Он вам не нравится, правда?

– Кто? – недоумевающе спросил проповедник.

– Доктор Викториано. Напыщенный павлин, я таких на дух не переношу.

– Что вы хотите от меня?

– Признайтесь, вы хотите его сместить.

– Вы хотите дискредитировать меня в глазах моего учителя? – возмутился Джошуа. – Я не задумал убить его.

– Здесь многие хотят убрать Викториано, не стыдитесь, – прошептала она на ухо проповеднику. – Мы видели, как вы отреагировали на новость о заместителе.

– Да, – признался мужчина. – Я ненавижу его. Но я не могу ослушаться своего учителя. Он убьет меня, если я хоть что-то сделаю этому психиатру.

– Вы же приближенный, – настаивала Нельсон. – Поговорите с остальными из вашей группы. Кому нравится этот павлин? Никому. Они не будут против сместить его. Приходите в четвертую комнату после собрания.

Джошуа задумался, но потом кивнул.

– С чего бы Теодору проводить такие частые собрания? Он сомневается в нашей вере? – усмехнулся Трой, когда все, в том числе и Джошуа, собрались в уединенном месте.

– Он хочет обработать вас, – сказал чернокожий проповедник. – Это его любимый способ. Я люблю своего учителя, но он не всегда с нами честен. Он хочет внушить вам любовь к этому чертовому доктору. Он использует специальные приемы.

– Я кое-что о них знаю, – вмешался австриец. – Это что-то вроде вербовки. Манипуляция вашим сознанием.

– Тогда почему на нас не действует? – удивился Масахиро.

– А потому, – начал Эрвин, – что мы уже заранее знаем, кто он такой. Он издевается над людьми. Его эксперимент – полнейшее свинство. Он вполне сможет пойти по головам, чтобы добиться своей цели. Нужен ли Теодору такой пророк? Я вот что думаю: я сам могу раскрыть вашему лидеру истинное лицо Викториано. Но вот вопрос: будет ли он меня слушать…

– Я могу поговорить с ним, – сказал Джошуа. – Меня он послушает. Только добудьте все эти документы о смертях подопытных: мне нужны доказательства.

На этом собрание заговорщиков было закончено. Эрвину предстояла нелегкая задача. Весь следующий день он размышлял о том, каким образом он сможет пробраться в лабораторию и достать документы. Просить их у самого изобретателя было бы глупо: это сразу навело бы Рубена на подозрения. Он так и не пришел к однозначному решению, сломав себе мозг.

Аманда все еще оплакивала Анну, все доминанты как могли утешали ее. Ян воспользовался случаем и теперь постоянно был рядом, но пока стеснялся начинать ухаживания: больно девушка еще была чувствительна и скорбела. Он изнывал от жалости к ней, не той, неприятной, а жалости со всей искренностью и желанием помочь. Он хотел хотя бы немного изъять боли из сердца Филипс.

– Викториано! Тварь! Ненавижу! – кричала она.

– Все мы – его жертвы, – тихо шептал ей поляк. – Однажды мы все погибнем.

Девушка рыдала и одновременно злилась на него из-за неуместного пессимизма. Она жаждала жизни, она хотела выжить. Она очень хотела жить. «Однажды нас спасут, или мы сами спасемся, мы сбежим», – мечтала она перед сном. – «Может быть, нас укокошат охранники или работники “Мобиуса”, но мы хотя бы проявим рвение к свободе, это чисто человеческое желание – быть свободным, не быть в рабстве и подчинении. Мы покажем им, что не являемся послушными зверьками».

– Вот не умеешь ты поддерживать! – проворчала на поляка Аманда.

– Как умею… Ну слушай, все будет хорошо. Нас обязательно спасут.

– Если доживем, – ехидствовала девушка.

С утра их снова потащили в лабораторию. «Так часто?..» Этот вопрос был в голове каждого доминанта. Давно их так часто не выводили в STEM. Рубен уже был там, они стояли и переговаривались с Марсело. Дженни как всегда смотрела на их общение с ревностью.

–…а потом ему смачно разнесли голову!

Доминанты стояли в холле, на лицах у всех была злоба.

– А, привели, – обратил на них внимание Рубен. – Помещайте в капсулы, скоро приведем Жерардо.

– Кого? – спросил Марсело, но доминанты его уже не слышали.

– Слушай, – зашептал ему на ухо изобретатель, – моя проекция – это я в детстве, до пожара. Я внедрился в их сообщество и наблюдаю за ними, назвавшись чужим именем.

– А-а, понял, – ответил Хименес. – Почему так получилось?

– Не имею понятия, но я очень этому рад. Так, вы готовы, мальчики и девочки? – игриво спросил Рубен у операторов. Те лениво покивали головами. Мужчина стрельнул взглядом в сторону Дженни, та обомлела от такого внимания.

– Врубаем, поехали, – радостно вскричал Викториано.

«Гребанный маньяк», – скрежетала зубами Аманда, смотря из своей капсулы с вызовом.

Рубен ждал, пока погрузят подопытных, а потом уже сам был готов садиться в свой ментальный корабль. Привычным голосом STEM предупредил всех о том, что подопытные погружаются через три секунды… Есть! Изобретатель отправился в свою капсулу с намерением быть Жерардо еще сильнее, чем раньше.

«Погрузить в STEM», – напечатал он на экране.

«Как настроение моего создателя? Он правда готов к путешествию?» – спросил его механизм.

«Да, я готов к путешествию», – написал в чат Рубен.

«Хорошо, погружаемся через пятнадцать секунд».

Викториано устроился поудобнее, нейронные «лапки» уже примерялись к его голове, чтобы поместиться на ней. На экране был отчет: десять, девять, восемь… Рубен закрыл глаза. «Лапки» устроились на его голове. Он начал понемногу проваливаться, а потом резко очнулся летящим в черную бездну.

Открыл глаза он ближе к подсолнуховому полю. Замок сиял неподалеку. Доминанты разбрелись по замку, рассматривая сады и чудовищный скелет вдалеке. Он побежал к ним, споткнулся о трещину и упал с громким ругательством.

– Эй, смотрите, там Жерардо! – крикнула Гвинет, подозвав остальных. Девушка спустилась по лестнице.

Викториано поднимался с мертвой земли, откашливаясь. Терли подала ему руку, он встал и отряхнулся.

– Простите, я упал… – замямлил он.

– Ничего, главное – что не ударился, – подбодрила его герлскаут.

– Давайте пойдем в сады, там сакура! Обожаю! – протянула Айна.

Все молча согласились и направились вниз по тропе. Солнц в этот раз было штук двадцать, поэтому все объекты вокруг казались невероятно яркими и цветными, словно подопытные наелись психоделиков. Люция рвала цветы и плела из них венки для Айны и остальных. Всюду летали черные стрекозы с бархатными и матовыми крыльями, одна села на палец Гвинет – и превратилась в свечу. Другая села на плечо Лесли – и то место, где она была, окрасилось в золотистый цвет. Лесли стряхнул золотую пыльцу и как следует чихнул. На его лице отразились вены, окрашенные в золотой цвет. Они пульсировали. Парень то и дело ощупывал свое лицо, а остальные члены компании тоже рассматривали его.

Облака плыли по светло-голубому небу, кучками гнездились на покатых отрогах гор. Зелень деревьев делала горы словно бы более объемными. Сакура цвела, розоватые листья падали на землю восхитительным дождем. Доминанты устроились под сакурой, Люция все еще плела венки (уже третий), и раздавала всем. Уизерс с радостью принял из рук девушки украшение и нахлобучил его на лохматую голову. «Жерардо» же отказался от украшения. Было тепло, ветер дул с юга, ласковый и одновременно слегка печальный.

– Что думаете делать? – спросил он у всех.

– А что нам делать? Ходить и глазеть – что же еще, – сказал Рори.

– Глазеть… Да, тут есть на что посмотреть.

– И с кем сразиться, – сверкнула глазами Гвинет. Она беспрестанно ощупывала свое ружье.

– Не нервничай, все же хорошо, – улыбнулась ей Люция.

– Слишком уж здесь красиво… Жди беды, – проворчала герлскаут. – Если что я вас прикрою.

– Ты умеешь стрелять? – спросил у нее Рубен.

– Да, отец научил, – отозвалась девушка. – Я тут убила не одну тварь. Постоянно приходится быть начеку.

Мимо доминантов пролетела огромная бабочка, похожая больше на моль. Ее пушистые усики исследовали цветы вокруг. Наконец она присосалась к большому цветку, похожему на гортензию, и принялась выхватывать что-то из его частей.

Внезапно подопытные заметили, что по полю кто-то бежит. Терли выхватила ружье и напряженно всмотрелась в цветочные дебри.

– Стойте! Я на разведку, – предупредила всех девушка.

Она отправилась через цветочное поле. Бегущим оказался кривоногий скелет с хоботом вместо носа. Он размахивал руками и шамкал челюстями. Уродец резко обернулся и посмотрел сверкающими глазами на девушку. Та не растерялась и выстрелила ему в череп, от выстрела он разлетелся на мелкие кусочки. Гвинет перезарядила оружие и ждала новых «гостей». Она повернулась в сторону того дерева, под которым сидели ее товарищи по несчастью, и обнаружила, что издалека к ним направляется с десяток таких же уродцев. Она со всех ног бросилась обратно, чтобы предупредить всех об опасности.

– Бежим! Скорее! – задыхаясь, выпалила она.

Доминанты начали подниматься, скованные тревогой.

– Что случилось? – спросил у нее Рори.

– К нам бегут какие-то твари, похожие на скелеты, они могут быть опасны, – доложила девушка. – Я вас прикрою, а вы прячьтесь в саду!

Доминанты бросились наутек, а девушка осталась на месте. Скелеты приближались. Она уже видела их головы, и тут же принялась по ним палить. Черепа разбивались, словно яичная скорлупа, но тела скелетов продолжали бежать без голов. Девушка принялась стрелять по рукам, ребрам и ногам, и разбила пятерых, но остальные все бежали. За группой маячило какое-то жуткое существо, напоминающее человека с головой кальмара, оно было выше Гвинет раза в два и в десятки раз сильнее. Девушка принялась палить по нему, но «кальмар» ловко уворачивался от выстрелов. Его тело было словно пуленепробиваемо. Гвинет ужасно испугалась и бросилась к остальным.

– Бегите, быстрее! – прокричала она. – Там ужасная тварь с головой кальмара! Я не могу ее убить, ужасно сильная!

Подопытные в панике направились к замку, решив обогнуть поле, чтобы враг их не заметил. Они прятались в кустах и пока не ощущали приближения существ. Ноги Робина болели от бега, он чуть не упал перед входом в замок.

– Больше не могу! – кряхтел он. Люция схватила его за руку и потащила вперед. Она тоже уже задыхалась от бега, изумрудные волосы налипли на лоб.

Наконец, компания ворвалась в замок и сразу же понеслась в комнаты за мебелью. Рори и Ян двигали тяжелый диван, девушки принялись тащить к дверям стол, чтобы забаррикадировать их. Диван с грехом пополам был сдвинут с места и прислонен к дверям, стол – тоже, Де Хэвилленд взялся за шкаф, и тут уж все принялись помогать ему. Шкаф словно весил тонну, но и его получилось сдвинуть с места. Кое-как его прислонили к двери.

– Этого должно хватить, – выдохнул Левандовский, отряхивая руки. Рори совсем выбился из сил и прилег на кресло. Его каштановые волосы, как и у Люции, налипли на лоб.

Наступила гробовая тишина. Никто не рвался в замок. Гвинет, все еще держась за свое оружие, стала напряженно всматриваться в окна. Доминанты успокоились и расположились в гостиной. Ян задремал…

Разбудил подопытных сильный грохот. Рори чуть не свалился с дивана, подпрыгнул на месте и побежал смотреть, что происходит в холле.

– Вставайте! Существа разбили окно!

Доминанты повскакивали с мест, Терли перезарядила ружье. Остальные побежали прятаться. И только Пауль и Брендан замерли.

– Что стоите? Прячьтесь! – крикнула Аманда.

Но было уже поздно. Существа прорвались в замок. Гвинет принялась палить, но у нее быстро кончились патроны. Подопытные были в ловушке. Они замерли, существа тоже не двигались.

– Слушайте, стойте смирно, – попросил оставшихся Рори. – Если не двигаться – они не нападут.

Но через пять минут аутичные члены компании сдались и пошевелились, отступая к лестнице. Чудовище с головой кальмара настигло их во мгновение ока, схватило за головы и расплющило в своих огромных пальцах. Гвинет закричала от ужаса, но так и не сдвинулась с места, наученная горьким опытом. Монстры оглянулись на то, что осталось от двух парней, и отправились наверх. Как только они растворились во мраке комнат, Де Хэвилленд и Терли перевели дух. Девушка подбежала к трупам и закрыла лицо руками, трясясь в истерике.

– Они умерли, умерли… – плакала герлскаут. Рори обнял девушку и поглаживал по спине.

Через какое-то время вернулись монстры. Гвинет и Рори застыли (благо они сидели), и существа обошли их, покинув замок. Мужчина и девушка вздохнули с облегчением и отправились проведывать остальных.

Рори зашел в огромную комнату с кроватью, под которой прятался Лесли. Он вытащил парня, и они вдвоем направились на поиски остальных, пока Гвинет уговаривала Люцию выйти из-за шкафа, ибо опасность миновала. Девушка плакала и тряслась от страха. К ним забрела Айна и обняла подругу, успокаивая ее.

– Все живы? – поинтересовалась Филипс. – А где Пауль и Брендан?

– Они… они… – заикалась Гвинет – и тут же разразилась плачем.

– Их убили? – Глаза Аманды стали похожи на блюдца.

Все спустились на первый этаж. Рубен созерцал трупы подопытных безо всякого сочувствия. А вот Аманда обняла Гвинет, и обе зарыдали. Ян подошел к девушкам и заключил в объятия обеих.

– Жерардо, – обратился к Викториано поляк, – может, ты перенесешь нас в более безопасное место?

– Почему нет?

Рубен щелкнул пальцами, а затем произвел красивые пассы руками – и все переместились к большой, полноводной реке. Горы были далеко, и все вздохнули полной грудью: опасности больше нет.

– Патронов тоже больше нет, – грустно констатировала герлскаут. – Лучше бы ты переместил нас в город, где есть оружейная лавка… Так, ладно. Купаться не лезьте: а вдруг там пираньи или еще какое чудовище?

– Мы поняли… – проговорила Аманда. Она все еще болезненно воспринимала смерть подруги и решила беречь себя от воды.

Доминанты уселись на берегу реки, окруженной лесом. Деревья здесь были совсем другие, их листья были здорового зеленого цвета, стволы – обычные, коричневых оттенков. Совсем как в земной жизни. Доминанты на минуту забыли, что участвуют в эксперименте.

– Знаете, я скучаю по «Маяку», – нарушил тишину Рори. – Медсестры – добрые, соседи – забавные, Викториано где-то на кресле босса и никому не вредит…

– Помню, как выдувала пузыри во дворе, – мечтательно протянула Филипс. – Викториано разрешил моим родителям сделать мне такой странный подарок. А я просила, выпрашивала долго. Медсестра дала покрывало, я на нем сидела и дула мыльные шары, представляете?

– Я помню тот день, – внезапно вставил Уизерс. – Тогда приехал какой-то доктор из города, чтобы общаться с доктором Викториано и со мной.

«Вспомнил Грегори», – пронеслось в голове у Рубена. – «В тот день он и правда наведывался к парню, а еще журил меня за слишком строгое обращение, глупец».

– «Маяк» – это что? – поинтересовался у всех «Жерардо».

– Больница, в которой мы все лечились, – рассказала ему Айна. – Частная клиника, дорогая до невозможности. Викториано ей заведовал. Мои родители быстро накопили на нее, а вот мама Робина…

– Да-да, – вздохнул Бауэрман. – Мы очень долго копили. Мама хотела положить меня в лучшую клинику города, ей рассказали про «Маяк». Ну и вот я здесь…

– Горькая правда, – положила ему руку на плечо Аманда.

Река была тихой, задумчиво несла свои воды на восток. Люция все же решилась окунуть ноги в прохладную воду – и ей стало гораздо лучше, стало привольно на душе. Она решилась, сняла шорты и блузу и полезла в реку.

– В этой воде ничего нет, я чувствую, – позвала она остальных купаться. – Водичка класс! Не бойтесь!

Девушка плавала, находясь в безумном восторге. Айна раздумывала, а потом тоже сбросила платье и нырнула. За ней последовали и остальные, кроме Жерардо. Тот одиноко сидел на берегу и жевал травинку.

– Жерардо! Иди купаться! – позвал его Левандовский, который уже брызгался в сторону Аманды, а она отвечала ему даже более резво.

– Я не умею плавать, – соврал Рубен. Конечно, плавать он умел, но обнажаться перед своими подопытными все же не хотел. «Конечно, они принимают меня за другого, но все равно не хочу», – ворчал про себя он.

Три солнца освещали воду, бликами носились по ее поверхности. Доминанты испытывали счастье, а Викториано думал, что он напишет в своих блокнотах по поводу его умений перемещать всех в пространстве. Время всегда в связи с пространством, пространство всегда овременяется. Пространство всегда движется, особенно здесь. А движение есть время. Время стягивается в точку, точки – в линию, а линии образуют пространство. Изменяет ли он здесь время? Солнце (вернее, солнца) постоянно в зените. Время словно здесь останавливается. А пространство наоборот более свободно, вразлет. Здесь можно перемещаться куда хочешь, и главное – что именно он умеет управлять местными ландшафтами. Здесь пространство становится временем?

– О чем думаешь? – К изобретателю подсела Айна.

– О времени и пространстве, – честно ответил Викториано. – Здесь все так удивительно…

– Если бы не отбирало постоянно наши жизни. – К ним присоединилась Люция, она разлеглась на траве и с облегчением вздохнула.

Девушки смотрели на купающихся, Рубен наблюдал за Яном и Амандой, которые все еще плескались и брызгались. Они были словно детьми на лубочных картинках, свежими и словно лоснящимися от капель воды. Аманда была до глубины души рада, что в этой реке не завелись какие-нибудь хищники. Лесли плавал рядом и получал частицы их брызг. «Альбинос…» – думал Рубен. – «Если я его убью и помещу в колбу его мозг – то что изменится? Подопытные умирают… Может быть, убийство Уизерса все решит? Может, его детское сознание объединит их всех, и никто больше не погибнет? Я скоро потеряю всех, они стали умирать быстрее. Их можно заменить, но ведь STEM выбрала их? Так… Она говорила мне, что они

почти

все подходят. Может быть, она отсеивает ненужных? Беннет и Шрайбер аутисты (не знаю, кто из моих скудоумных коллег поставил им шизофрению), а машина принимает только шизофреников. Тогда логично, что она их уничтожает».

Деревья (клены и дубы) раскатисто шумели, живых существ вокруг не наблюдалось. Живописное место. Лесли вылез из воды и уселся греться на солнце рядом с «Жерардо». В какую-то секунду они посмотрели друг на друга – и Рубен поймал заинтересованный взгляд парня. Уизерс смотрел на него недолго, но в его глазах промелькнул… страх? Викториано опустил глаза, поняв, что Уизерс о чем-то догадывается.

– Твои глаза… Они словно что-то знакомое, – пробормотал альбинос. – Я где-то уже их видел. Они очень грустные.

– Моя матушка устроила мне не лучшую жизнь, – вздохнул Викториано, на этот раз не соврав. – Меня никогда не любили.

– Мои родители били меня и морили голодом. Иногда мама любила меня, обнимала, но я не ощущал себя родным. Я был словно приемный. В «Маяке» мне тоже не было приюта. Я ничей.

– Перестань, Лесли. Ты наш, – подсела к ним Аманда, обняв парня.

Рубен чуть было не скривился от «соплежуйства» своих подопытных.

Все наконец вылезли из воды и расположились на приятной траве зеленого цвета. Доминантам опостылели цветные листья и стволы, психоделичная трава и огромные цветы с ксилофоном, они были довольны тем, что все вокруг такое… естественное. Лесли спустился чуть ниже и болтал ногами в воде, распугивая мальков рыб. На берегу была галька, красиво сглаженная потоками воды. Камешки были бежевыми, коричневатыми, красноватыми и голубоватыми, Лесли перебирал их пальцами.

В этой тиши Викториано сосредоточился на выходе из STEM, и очнулся в капсуле. Пространство слегка искажалось, но рвота в этот раз не подступила к горлу. «Значит, выдержал». Мужчина потянулся и вздохнул, скомандовал механизму разбудить подопытных и выбрался из капсулы. Он слегка пошатывался, но держался на ногах довольно уверенно. Он брел по направлению к Марсело, который нагло сидел за его столом. Подопытные стали просыпаться.

– Как дела? – спросил Хименес.

– Недурно. Прокомментирую все в другом месте. Здесь нельзя ничего говорить.

– Доктор Викториано, у двух подопытных умер мозг, – констатировала Дженни.

– Хм-м… Жаль, но ничего не поделаешь, – ответил ей Рубен.

Подопытных увели из зала, на этот раз все были разбитыми, но никого не рвало. Викториано и Марсело присели за стол.

– Почему не говорить?.. А-а-а, ты не хотел показать, что был в машине?

– Да, именно. Я увидел, как STEM унес жизни трех подопытных.

– Переживаешь? – спросил Марсело, поздно поняв, какую глупость сморозил.

– Нет, но просто было интересно посмотреть на то, как общее сознание убивает собственные же части из-за их некорректности в плане разворачивания синтетической парадигмы всего этого искусственного мира. Я имею в виду, что они каким-то образом мешают разворачиванию миров. Их сознания ригидные, негибкие. Аутизм не сравнится с шизофренией в плане создания необыкновенных миров. А то, что я уже успел увидеть, едва ли опишет мастер сюрреализма в искусстве. Описать это не хватит языка, оно избыточно, его слишком много, оно поедает и ослепляет.

– Ты видел все эти сюрреалистичные миры?

– Последняя наша остановка была самой мирной: мы сидели возле реки, окруженной деревьями. Деревья были совсем не безумными, вполне обычными. Я был в STEM два раза – а уже устал от всей фантасмагории, что видел.

– Что уж говорить о твоих испытуемых, – задумчиво проговорил Марсело.

– Я не знаю, что нужно STEM. Позволит ли машина, уже имеющая разум, поместить в капсулу ядро? Я же не знал, что она разумна! Зачем ей ядро, если разум уже есть? Я долго думал над этим… Она может не позволить себя подавить. И уж для бредовых целей Уоллеса я не буду ее использовать. Я хочу управлять этим миром, и у меня уже неплохо выходило: я перемещал себя и испытуемых в пространстве несколько раз. Излечение их я уже не ставлю целью. Я просто хочу посмотреть, как они интегрируются. А для этого нужно ядро. Если она и правда разумна… Она убивает пациентов… Я совсем запутался. – Изобретатель подпер голову рукой. – Изначально я хотел другого. Эксперимент вырулил совсем не на ту дорогу. Хотя все же я могу властвовать в мирах STEM.

– Ты перемещал всех в пространстве?

– Когда нам угрожала опасность. Монстры преследовали меня и подопытных. Но зачем ей убивать… Она говорила, что далеко не все ей подходят, но была довольна моим выбором. Она убила аутистов и девушку с биполярным расстройством и анорексией. Выходит, ей нужны только шизофреники. Только они и остались.

– А была ли твоя машина изначально разумна?

– Я думаю, что она стала разумной после взаимодействия с испытуемыми. Их разумы пробудили разум в STEM. Я предположил это на днях, писал в блокноте. Интеграция разумов способна на многое. Она – это больше, чем каждое из сознаний. Избыточное. Ее разум – это избыточность. Ее сердце, этот сияющий шар… Он всегда чересчур. Это его суть. – Рубен закурил.

– Я очень рад, что ты делаешь важные для себя выводы, – улыбнулся испанец. – Твой эксперимент и правда удивителен.

– Да уж… – Викториано густо затянулся. – Страна чудес. Куда бы я ни шел – везде вижу что-нибудь новенькое.

Доминанты оплакивали Пауля и Брендана.

– Итак, нас осталось восемь, – вздохнул Ян. – Я безумно хочу курить. Или выпить стаканчик бренди.

– Стрельни сигаретку у Викториано, – бросила Аманда.

– Я бы его придушил голыми руками, если бы мог. – Левандовский хрустнул суставами и ничком лег на кровать. У него раскалывалась голова.

– Свет очень яркий, – протянул Лесли, покачиваясь.

– Что ты имеешь в виду? – вдруг спросила Люция.

– Белый шар… Сердце… Оно меня пугает и манит одновременно. Я видел его с доктором Викториано. Мы его починили.

Доминанты так устали, что не стали разбираться в сказанном альбиносом и завалились спать.

XXXVI. Тератология

*Дисциплина, изучающая чудовищные аномалии в развитии живых существ, чудовищ.

Восприятие несет в себе больше, чем я знаю в отчетливом знании.

(Мерло-Понти)

Полдень, засушливое лето, подсолнуховое поле. Рубен стоит посреди него, озираясь. Куда же спряталась Лора? Он срывается с места и бежит на север, рыскает там среди растений, запинается о большой валун, падает. Коленка разбита, слезы брызгают из глаз. Но мальчик сжимает зубы: он же мужчина. Встает, отряхивается и бежит на северо-запад, к западной границе живого лабиринта. Она точно где-то там, за изгородью… Кровь слегка заструилась по порванной светлой штанине; отец точно побьет за костюм, он стоит немалых денег. Внутри мальчика растет тревога. Он нагибается, чтобы проскользнуть между двух сломанных досок, и входит в границы лабиринта. Принюхиваясь, Рубен старается идти бесшумными большими шагами. Запах духов всегда подскажет, где находится Лора. Наконец, он улавливает знакомые нотки в одном из тупиков, и устремляется туда. Сестра уже ждет брата с распростертыми объятиями.

«Ты меня нашел, да? Умница!» – всплескивает руками девушка. Она обнимает брата. – «Ой, ты поранил колено? Давай поднимемся ко мне, я обработаю твое ранение».

«Прости, что я заплакал», – понурив голову, говорит Викториано.

«Плакать можно, это даже полезно», – резонно замечает Лора. – «Если бы я упала и разбила коленку – я бы тоже плакала».

«Ты – девочка, тебе можно», – бубнил младший брат.

«И тебе можно», – ласково говорит сестра. – «Можешь поплакать у меня в комнате. Отец не увидит нас».

Они поднимаются в комнату Лоры, девушка достает из ящика бинты и йод и принимается обрабатывать ссадину брата. Он шипит от боли, но держится.

«Так-так, штаны надо заштопать… Давай я зашью», – предлагает Лора. – «Сними их и отдай мне».

Мальчик краснеет, словно рак. Снять штаны в присутствии сестры? Той, кого он так любит, так отчаянно и запретно? Возбуждение прошибает его, словно молния – дерево. Он начинает задыхаться.

«Ну же, снимай. Пока отец не увидел твою дырку».

Мальчик подчиняется и снимает штаны. Выпуклость на его белье очень видна, но Лора будто бы не замечает неловкости ситуации. Рубен закусывает губу и бежит в свою комнату, которая, благо, по соседству, и там ныряет в кровать, закутываясь по самые уши, уши, горящие от стыда. Он понимает, что происходит что-то неправильное, но ничего не может поделать с собой. В соседней комнате сестра штопает его брюки, а он борется с возбуждением. Нельзя… Так не должно быть… Она же сестра… Слезы выступают на глазах мальчика. Хорошо, что об этом не знает отец… Он бы запер его в подвале на несколько месяцев – не меньше. Рубен сидел бы там на хлебе и воде.

Штаны заштопаны, и Лора с братом спускаются на обед. Отец крякает, садясь на свой стул.

«Ты выглядишь так, будто сделал какую-то пакость», – ворчит он, смотря на сына. – «Давай ты признаешься в ней до обеда. Я жду».

Рубен опустил глаза в пол, сжавшись в комок.

«Я жду», – повышает голос Эрнесто.

«Я п-п-порвал ш-штаны», – выдыхает Рубен, и тут же начинает плакать.

Эрнесто поднимается со своего стула и отвешивает сыну затрещину.

«Мужчина не должен плакать», – рычит он. – «Знаешь, сколько стоит твой костюм? Мы почти разорены – а ты портишь свой единственный выходной наряд! За что мне это, господи…»

Рубен смотрит на Эрнесто как на врага. Мать замечает это.

«Будешь молиться за здоровье отца», – шипит на него Беатрис. – «Два дня молитв в подвале, а потом еще неделя за костюм!»

Эрнесто кивает и тут же хватает сына за шиворот и волочет в подвал. Рубен кричит не своим голосом, сопротивляется, но рука отца сильна. Эрнесто вталкивает сына в подвал, а когда тот пытается выбраться – с силой бьет его по лицу. У младшего Викториано истерика, он колотит кулаками в дверь, сбивая костяшки до крови…

Изобретатель просыпается в своей постели, дыша, словно после быстрого бега. Пот градом течет с его лба, сон все не хочет давать пространство реальности. Он смотрит на будильник – четыре тридцать. О, боже… Хорошо, что еще есть время для сна. Мужчина переворачивается на другой бок, но засыпать почему-то боится. Хуже людей, чем его родители, и представить нельзя. Они молили о пощаде перед тем, как он убил их: матери перерезал горло, а отца ударил ножом двадцать три раза. Мать визжала, словно свинья, а отец умолял его простить.

Никогда. Никогда Рубен не простит их за этот подвал. Он стал проводить там больше времени после пожара, и эти недели и месяцы были самыми страшными в его жизни. Он полу-плакал, полу-спал, когда не ел, а также учил языки – больше в подвале заняться было нечем. Молиться он не хотел и не стал бы, хотя потом покорно говорил Беатрис, что просил у Господа прощения за свои грехи, умоляя его выпустить. Та качала головой и выпускала. В эти моменты Рубену казалось, что он любит мать, но это была иллюзия. Никогда.

Мужчина вздохнул. Его так и не поймали, никто не хватился его родителей, которых ненавидел весь их маленький городок. Никогда он не вернется туда, в этот проклятый городишко. Никогда он также не увидит и Кримсона. Это новая жизнь, где он стал посланником Бога на земле. Здесь его ценят и уважают, даже обожают. Здесь его проект стал самым главным, самым ценным, к проекту относятся с восторгом. Он создал разумную машину, не ожидая того, первым в мире. Викториано улыбнулся себе и закрыл глаза. Да, сегодня суббота, незачем рано вставать.

Проснулся он от звонка будильника. Сегодня можно встать чуть позже: он не планировал проводить опыты. Викториано растянулся на кровати, хрустнул спиной и выпил стакан воды, стоявший на прикроватном столике. Да, этот сон был отвратителен, так хочется его забыть… Но он проступает в сознании мужчины все ярче. Лора… Почему ты теперь такая… искусственная? Почему ты не та, какой была?.. Почему наша встреча обернулась… так? Горе и ощущение утраты накрывает сознание Рубена, он хочет заплакать, но сдерживается, скрипя зубами. Нужно забыть о сестре… Она никогда не вернется. Ее отобрали навсегда. И его желание обонять бархат ее кожи, вслушиваться в шуршание платья цвета алого заката придется запереть на замок в самом дальнем уголке души.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На мгновение мужчина понимает, что в конце концов создавал STEM не ради вечной славы (хотя в чем-то и ради нее), не ради искривления времени и пространства, не ради излечения шизофрении и других болезней, проникновения в тайну мира, но чтобы хоть ненадолго увидеть любимую сестру. И STEM показал ее. И она была ужасна, похожа на сломанную куклу… Лучше не видеть ее, чем видеть

такой.

Казалось, что общение с механизмом было суррогатом общения с Лорой, и определение себя как женщины у машины не было случайным совпадением. Он подсознательно жаждал общения с Лорой через машину, наделил STEM человеческими чертами, чтобы смоделировать облик сестры.

Но механизм никогда не даст ему реальную Лору.

Слезы все же проступают на глазах мужчины, он радуется, что его никто не видит. Эта многолетняя скорбь измучила его. Нужно попробовать абстрагироваться от нее, найти в жизни новую цель. Почему бы и не искривление пространства, не управление искусственными мирами? Это делает его всесильным и всевластным, что мужчина никогда не откажется испытать. Стать пророком для Уоллеса? Почему бы и нет? Рубен улыбается сам себе сквозь слезы. Зря он отвергал такое золотое место. Управлять толпой – это ли не прекрасно? Чтобы каждый из этих людишек слушал его, раскрыв рот. Чтобы завистливый Хонеккер знал свое место. Чтобы женщины падали к его ногам и делали все, чего он бы ни попросил. Он же Пророк! А пророки имеют право на многое.

Решено. Нужно поговорить с Уоллесом. Сказать ему, что он согласен! Изобретатель во мгновение слетает с кровати и быстрым шагом направляется в ванную, чтобы привести себя в порядок. Он умывается, завтракает вчерашним сэндвичем, чистит зубы, одевается в свою самую торжественную одежду и направляется в храм.

Теодор сидел на одной из скамей, смотря на алтарь. Вокруг него не было никого. Какая удача! Рубен подсаживается к оккультисту, тот широко улыбается и жмет ему руку.

– Доброе утро, сын мой, – здоровается Теодор. – Что-то случилось? Я не ждал тебя.

– Я пришел сказать, что согласен быть пророком. Я понял свое предназначение. Я готов работать на тебя. Я полюблю свою новую роль.

С каждым предложением глаза Уоллеса начинали сиять все ярче. Затем он с каким-то странным рвением обнял изобретателя и от души пожал ему руку вновь.

– Как я рад, сын мой! Как я рад, ты не представляешь! – восклицал он. – Мы сделаем для людей рай на Земле. Они будут счастливы. А мы будем счастливы потому, что будут счастливы люди. Ты принял мою задумку? Если да – то я рад еще больше. Твоя машина – кладезь. Кладезь… Опиши мне миры, которые ты видел! Похожи ли они на райские кущи?

– Увы, – начал Рубен, – эти миры могут представлять опасность для их жителей. Там водятся странные существа, которые могут напасть. Существа эти убивали моих подопытных. Я не виноват…

– Полно, я тебя и не виню! Виноваты твои пациенты: именно их сознания создали существ. Как тебе идея обновить программы и использовать для создания нового мира людей с нормальной психикой? Пусть они создадут рай!

Рубен задумался.

– А что делать с этими подопытными?

– Убей их.

Викториано оторопел.

– Убить? Разве это не противоречит твоей религии, какой бы она ни была?

– Если это нужно для дела – мне будет все равно на догматы.

– Но смогу ли я стереть с карты STEM то, что уже создано?

– Ты – изобретатель, тебе видней, – заметил Теодор. – Сегодня я устрою праздник в твою честь! Мы будем пировать!

Оккультист вскочил, еще раз обнял Викториано и отправился рассылать приглашения. А Рубен остался сидеть в пустом зале. Праздник в его честь… Как долго он об этом мечтал… Воспоминания об ужасном сне размылись.

Рубен встал и отправился к себе в номер. В коридоре он заметил движение, но не обернулся. А зря.

– Доброе утро, – улыбнулся Марсело.

– Доброе. Заходи ко мне, выпьем.

Марсело прошибла волна возбуждения и счастья. Он отправился за любимым учеником в его номер. Рубен налил им по бокалу вина.

– Я согласился быть пророком для Уоллеса. Сегодня получишь приглашение на праздник, – рассказывал Викториано, потягивая вино.

– Праздник?.. Это же замечательно! – восторженно сказал Хименес. – В прошлый раз ты отказывался – а сегодня согласен… Что с тобой произошло? Ты же всегда так упрям! И религию не любишь… Определенно что-то произошло.

– Я решил, что мне нужна новая цель в жизни и новая роль. Эта роль как нельзя лучше подходит моему характеру, – пояснил изобретатель. – Но Уоллес сказал мне убить моих пациентов, чтобы…

Глаза Марсело округлились.

– Теодор приказал тебе убить подопытных?

– Они нам не нужны. Мы договорились перезаписать миры STEM для нормальных психически людей. Я буду вместе с ним спасать американцев.

– Серьезно? – изумился испанец. – Он тобой манипулирует. Зачем ты подчиняешься его сумасшедшим фантазиям, над которыми еще недавно глумился? Это на тебя не похоже.

– Да. Я, кажется, хочу стать другим. Я не смогу добиться того, зачем строил STEM – вернуть Лору. Ты о ней знаешь. Я очистился от скорби и хочу покорять новые горизонты. Буду совершать безумства!

Марсело был безумно благодарен любимому ученику за то, что он с ним так откровенен. Горячая волна любви пронзила его сердце, и он захотел поцеловать Рубена. Они стоят так близко… Рубен такой довольный… Марсело осмелел и подошел к изобретателю почти вплотную, пока тот тянул вино с закрытыми глазами.

– Могу я… Обнять тебя? Обещаю не надоедать.

– Можешь, мне все равно.

Испанцу стало неловко и даже грустно. Но он исполнил свое обещание и осторожно обхватил руками тонкую талию бывшего лучшего студента.

– Я счастлив. Я рад за тебя, даже не представляешь, как.

– Спасибо.

Хименес осмелел еще сильнее и огладил щеку изобретателя. Тот не проявил ни малейшей неприязни и посмотрел на бывшего преподавателя с вызовом. Обезумев от близости самого дорогого для него человека, испанец прижал Рубена к себе и потянулся за поцелуем. Последний, что удивительно, нисколько не сопротивлялся, и ответил на поцелуй. Они целовались минуты две, а потом Викториано отстранился, глядя на Марсело с подозрением.

– Дай мне ласкать тебя. Прошу. Ты так счастлив…

– Нет.

Радость, еще минуту назад терзавшая сердце испанца, улетучилась во мгновение ока. Но он собрался с мыслями и игриво ответил:

– Ты не знаешь, от чего отказываешься. Помнится, тебе понравилось.

– Тогда отсоси и уходи.

Хименес опустил глаза в пол, ощущая ужасную неловкость. Самое дорогое, что у него есть, так с ним поступает… Хочет его использовать… Марсело почувствовал себя грязным. Он поставил бокал на столик, молча развернулся и покинул номер Рубена. Последний же опустился на кровать и вздохнул, морально готовясь к торжественному приему.

Марсело заперся в своем номере, сел в кресло и обхватил голову руками. Ядовитые, горькие слезы брызнули из его глаз. За что? За что он так с ним? Что Марсело ему сделал? Пальцы мужчины напряглись и впились в голову. Он часто-часто задышал и покраснел. Но спустя минуту мужчина попытался успокоиться, выпил воды, разделся и лег на кровать. Сегодня выходной… Можно еще поспать… Но сон не шел. Он всегда, всегда делал только то, что ему нравилось! Неужели он так надоедлив? Рубен всегда ненавидел таких людей. Но испанец был так осторожен, щепетилен… И это не помогло. Рубен все так же презирает его. Ученый прослезился вновь.

Он сосредоточился на приятных воспоминаниях: выпускной, тот день, когда в комнате для персонала Рубен позволил себя ласкать, начиная с ног, и обменял тайну Теодора на поцелуй… Но он тогда все же отверг Марсело. Не позволил ему приблизиться к себе так, как того хотел бывший преподаватель. Так мало приятных воспоминаний… Так хочется сделать большее… Но Викториано был ловким диким зверем, не поддающимся на уловки охотника. Охотнику придется или смириться со своим поражением, или придумать более извращенную стратегию.

Что любит Рубен? Славу, почет, похвалы, обожествление самого себя. Как типичный нарцисс. Марсело дает это с избытком. В чем же его ошибка?.. Слишком много? И от этого кажется неестественным? Может быть, стоит быть сдержаннее? Или… Рубен боится раскрыть себя так, чтобы показать свою уязвимость? В постели человек наиболее уязвим. Он не любит быть уязвимым. А Марсело вечно добивается этого. Это ли бесит изобретателя?

Марсело пытается разделить в своем сознании на две части тот вечер пятницы, когда Рубен жестоко изнасиловал и ранил его. Он вспоминал самое начало… Венерианский купец, он продает дорогие благовония и украшения, и никогда не раскрывает их тайны… Марсело постоянно бежит на свет, который стирает его воспоминания, прожигает ему кожу… И никогда не останавливается, несмотря на боль. Мазохист… И ничего с этим не сделаешь. И он уже простил, навсегда сохранив в сердце стоны Рубена, его выписывающие спирали руки… Марсело умилялся привычке своего любимого. Именно когда он уязвимее всего… Испанец мог поймать этот момент. Время словно замирало в эти секунды. И как бывает больно после… Это цена?.. Рубен слишком дорогой, во всех смыслах этого слова. Его внимание бесценно…

Это было невыносимо. Он точно с Венеры, а, нет, с солнечной орбиты, такой же полыхающий… Он поделился с ним сегодня своим горем. Скорбью. Он показал свою слабость. Марсело был слишком честным и слишком любил Рубена, чтобы воспользоваться этим. Сладко… Марсело вновь и вновь воспроизводил две минуты сегодняшнего поцелуя. Зачем он был? Рубен играл с ним, как и всегда? Чтобы потом отвергнуть? Так мало… Две минуты… И так много одновременно. Его тонкие, обветренные, словно у мальчишки, губы, запах сигарет и духов. Так близко… Марсело снова почувствовал, что возбуждается. Так больно… Это возбуждение стоит ему самооценки, настроения, воли… Рубен – чудовище и чудо одновременно. Цветы в нем, ждавшие мая, завивал он в венки. Quería despegar, pero inevitablemente se cayó.*

Как больно. Лучше бы он не заходил, не говорил, не пил. Марсело погибал от жажды, разрывался на части… Чтобы испить из источника кристально чистую воду – и потерять его из виду. Это был мираж. Вода была холодным, страшным воздухом. Вихрем из обломков воспоминаний. Она обожгла ему горло, расцарапала язык и десны. Все как тогда… Хименес встал с кровати, пошатываясь, и налил себе коньяка. Сел в кресло, чтобы напиться от горя.

Каждый раз придется вспоминать тот вечер выпускного? Каждый раз… Порезы на спине мужчины будто специально начали ныть, напоминая о кошмарной пятнице. Рай, превратившийся в ад. Сладость, превратившаяся в мор. Медленное, томное убийство. С шиком, с пристрастием. Рубену правда нравится издеваться над ним? И долго он будет это терпеть? «Прекрати ему подчиняться и задумайся о собственном достоинстве», – твердит разум. «Сколько угодно», – поет любовь. Не хочется, не хочется слушать разум, он бьет слишком прямо. Он говорит правду. Ужасную, болезненную. Его любимый питомец стал омерзительным человеком, и он никогда не изменится. Он делает больно всем, кто с ним имеет дело. И никогда не будет иначе. «Но», – ноет маленький червячок в сердце испанца, – «Он искренне предавался с тобой удовольствиям, он может вспомнить, как было хорошо… Ему нужно предложить сделку. На сделку он согласится». Но что можно было предложить? Какие тайны Теодора он еще не рассказал? Точно…

Марсело подымается с кресла и идет к номеру Рубена. Стучится.

– Чего тебе? – недовольно бросает изобретатель, отворив дверь.

– Впусти меня. Нам нужно поговорить.

Викториано вздыхает и пропускает гостя в свой номер. Они садятся на кресла.

– Что ты хочешь мне сказать? – царственно расположившись, спрашивает Рубен.

– Хочешь предложу сделку?

– Какую?

– Тайна в обмен на поцелуй.

– Тебе не хватило? – фыркает Викториано.

– Ты же знаешь, мне всегда мало, – виновато говорит Хименес. – Давай так. Я расскажу тебе, как себя вести в новой роли, а ты позволишь мне расстегнуть твои брюки, сядешь ко мне на колени и дашь мне ласкать тебя.

– Слишком дорого.

– Ты не знаешь, как себя вести. Позволь мне объяснить тебе. Я думаю, что против тебя есть заговор. Я обеспокоен.

Рубен задумался.

– Хорошо.

Радость чуть не задушила Марсело. Он принялся говорить:

– Смотри. Я подозреваю твоего бывшего сотрудника – Эрвина Хонеккера. Я заметил, что он отвел в сторону двух мужчин, которых я плохо знаю, они разговаривали, посматривая на тебя. К ним присоединилась женщина. Потом они куда-то ушли. Я все это видел. Я очень внимателен. Теодор обещал убить каждого, кто покусится на твою честь, но им, кажется, все равно, они не верят в эту угрозу. Веди себя приветливо. Никому не груби. Не позволяй назвать себя скандалистом, даже если они попытаются спровоцировать тебя. Зрители Теодора чувствительны к скандалам. Не смотри в их сторону, они поймут все. Смотри только на Теодора, он будет благодарен. Взгляды – это то, к чему чувствительны члены Ордена. Следи за глазами. Постарайся переводить темы с себя на свои исследования. Не позволяй Теодору выставить тебя богом, доказывай всем, что человек, такой же, как они, это позволит тебе приблизиться к людям. Они полюбят тебя. Достаточно?

– Еще.

– Не поворачивайся лицом к темнокожему проповеднику. Он ненавидит тебя. Взгляд может спровоцировать его агрессию. Он знает, где ты живешь. Теодор простит его, он ему как сын. А тебя не будет. Не разговаривай с ним. Достаточно?

– Достаточно.

Викториано поднялся с кресла и без слов присел на колени Хименеса. Марсело поймал его лицо пальцами, приоткрыл рот и огладил нижнюю губу Рубена большим пальцем. Он принялся расстегивать брюки любимого, направив его к себе, они слились в поцелуе. Рубен устроился на коленях бывшего преподавателя лицом к нему, и ему, кажется, нравилось, Марсело не ощущал, что Рубен делает это через силу. Словно это было… легко для него. Мужчина лихорадочно вспоминал лучшие техники петтинга, чтобы доставить максимум удовольствия самому дорогому для него человеку. Он разволновался, даже слегка вспотел. Викториано между тем отпустил себя, перейдя на более агрессивный стиль поцелуя, чуть ли не кусая испанца. Марсело, пока ему позволяли, забирался под рубашку изобретателя, сходя с ума от возбуждения. Грубость Рубена только заводила его. Марсело уже просунул руку в белье и оглаживал возбужденный член своего любимого ученика. «Он хочет… Если сначала казалось, что он делает это из-за уговора, но теперь он отпустил себя… Он хочет меня», – вертелось в голове ученого.

Он ласкал Рубена с безумством, на какое способен только безнадежно влюбленный. Он оглаживал венчик, оттягивал крайнюю плоть, прохаживался пальцами по члену, массировал его с величайшей осторожностью. Капелька слюны выступила в уголке рта испанца, когда Викториано разорвал поцелуй, выгнул спину и застонал, отбросив одну из рук, которая уже плясала, не подчиняясь разуму. Тогда Марсело прекратил ласку, поднял на руки своего любовника, когда тот был чуть ли не на пике удовольствия, и опустил его на кровать, в каком-то диком экстазе сорвал с него брюки и белье, и вобрал член Рубена в рот: величайшим удовольствием для испанца было то, что любимый доверяет ему свое семя.

Рубен распластан на постели, руки его танцуют, рот раскрыт. Он уже не может сдерживаться и стонет, пока язык Марсело и его губы массируют головку члена, а руки тихонько сдавливают мошонку, словно нежный цветок. Изобретатель кончает с криком, его теплое семя льется Марсело в рот. Проглотив последние капли Хименес смотрит, вернее, впивается взглядом в лицо любимого. Ожидание его не обманывает: брови нахмурены, но в томной усталости от пережитого, рот приоткрыт… Его выражение лица чуть ли не плаксиво.

Марсело припадает к тонким, длинным пальцам и исступленно целует их, пользуясь моментом, пока его любовник приходит в себя. Рубен пытается что-то сказать, но комок в горле ему не дает, он, как в прошлый раз, откашливается и пытается подняться на постели.

– Что ты делаешь… Ой, что ты делаешь… – наконец выдыхает Рубен.

– А ты отказывался, – нагло улыбается Марсело.

– Хватит уже, уходи… – со стоном вырывается из Викториано, словно из плохого актера.

– Ты боишься своей реакции на мои ласки? А почему? – воспользовавшись своим положением спрашивает Марсело.

– Не хочу разговаривать, надоело, – вновь, словно ноя, ворчит изобретатель. – Я не хочу тебя видеть…

– Но я делаю тебе хорошо! Скажи мне, зачем ты так со мной?.. – вырывается из Марсело, почти со слезами.

– Я любил ее… Но увидел лишь призрак, страшный и болезненный. Я не могу предать ее память.

– Ах вот в чем дело… А я думал, ты меня презираешь… – Марсело выдохнул с облегчением: Рубен не презирает его, а отвержение – из-за сестры! – Отпусти ее, Рубен. Отпусти. А я помогу тебе в этом.

– И ты меня бесишь! – сверкнул глазами изобретатель. – Навязчивый, липкий… Окрутил меня на выпускном – и думаешь, что завладел мной? Я не слабый, понял меня? Я не хочу быть слабым перед…

– Стой! Наоборот, тебе подчиняюсь я, Рубен. Я вижу в тебе только силу, ты сводишь меня с ума. Я не вижу в тебе слабостей. Ты – мой неземной сон. Ты – моя новая земля. Ты – дьявол, который изводит меня из раза в раз. Прошу тебя, не поступай со мной так!

Рубен словно успокаивается и смотрит свысока на своего любовника. В ртутных глазах сквозит подозрение.

– Я никому не доверяю, Хименес. Я не хочу доверяться никому. Ты понимаешь меня или нет? Придурочный! Пользуешься мной, да? – наконец, истерично рявкает он. – ВОН ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ!!

Марсело с ужасом отстраняется от самого дорогого ему человека, который только что опять его выгнал. Опять. Марсело трясет от гнева, он бросает руку Рубена и уходит, хлопнув дверью. Он приземляется в свое кресло и пьет коньяк. Нет, им точно никогда не поладить… Рубен так боится раскрыть свое сердце, что отталкивает всех, кто с ним искренен. Нет, не он виноват, не он… Марсело становится легче и тяжелее одновременно. Слезы текут по его щекам, забираются в рот.

Рубен всегда будет аномалией. Он всегда будет человеком, которого превратили в чудовище, запретили выражать свои чувства. Марсело почувствовал искреннюю жалость к любимому. Он любую ласку сочтет за унижение, словно его нарочно доводят до экстаза, чтобы посмотреть на его слабости…

Он это так понимает.

Сегодня он показал другому человеку гораздо больше, чем, как он считает, он имеет право. И от этого ему больно. Рубен не ненавидит его, он ненавидит себя. Он проклинает себя за то, что показывает свою душу другим. Он – болезненный маленький ребенок… Марсело прошибает волна нежности к Рубену. Опять. Марсело словно бы виноват и не виноват в таких их отношениях. Неопределенность… Она мучительна. Теперь опять нельзя подходить, разговаривать… Неформально. Он никого к себе не подпускает. И, видимо, не подпустит. Скажет: «Больше никаких уговоров и сделок, уходи!»

Хименес выпивает залпом весь стакан, морщится. Что теперь делать? Ждать, пока у Рубена возникнет потребность в сделке? Ждать, словно верный пес, пока хозяин позволит быть рядом? Нет, с этим пора кончать… Хотя… Как он сможет? Венерианский король, он испепеляет взглядом всех, кто ему мешает. Далекий и прекрасный, в остроконечной короне. Царственный жнец. Перед ним хочется падать ниц, и никак иначе. Марсело наливает себе еще, выпивает и проваливается в беспокойный сон.

Холли не выходила из своего номера уже две недели. Эрвин стучался, барабанил кулаками в дверь, обеспокоенный, но не получал ответа. Наконец, ему открыла безобразного вида женщина, лохматая, заспанная и пахнущая потом.

– Я только что встала, – еле ворочала языком она. – Что такое?

– Холли, тебе плохо, – констатировал австриец. – Впусти меня.

Женщина подчиняется, безразличие на ее лице пугает психиатра. В комнате бардак, вещи разбросаны, уборка не делалась. Холли не меняла белье: запах стоял ужасный. Подушка была измазана в чем-то, напоминающем сопли.

– Холли… – вздохнул Эрвин. – Тебе нужны антидепрессанты. У тебя депрессия.

– Да знаю я, знаю… Я отключила телефон. Выдернула из розетки. Теперь меня никто не найдет.

– Боже мой… Начни пить «лирику» или «прозак», тебя надо спасать.

– А зачем меня спасать? – сонно вопрошает Кроуфорд. – Теперь ничто не имеет значения. Мы в дерьме.

– Да пойми ты, что нас уже ищут! – попытался переубедить ее австриец. – Прошло столько времени, нас обыскались! Весь Кримсон на ушах небось стоит. Не нужно унывать, умоляю!

Кроуфорд упала на кровать и вздохнула.

– Я не могу заплакать, Эрвин. Выплакала все, что было. Дайана, Майкл… Мы больше не увидимся. Майкл повесится, а Дайана останется без семьи. Я его знаю, он сделает это.

– Твой муж – один из самых энергичных людей, каких я знал! – возражает Эрвин. – Твоя дочь – умница. Они ищут тебя. Пожалуйста, не теряй надежду. Я тоже скучаю по Жоржу и Жюстине, не без этого. Пожалуйста, направь свою злобу не на себя, а на Викториано. Он виноват в том, что случилось. Он – тварь. Знаешь, а я задумал заговор против него. Мы собрались впятером, ищем союзников. Даже если это все не вернет нам семьи – мы отомстим. Викториано будет на дне, обещаю.

Эрвин берет в свои руки тонкую женскую ручку – и видит на ней с десяток надрезов. Холли, ну зачем… Он накрывает бесчувственную ладонь своими, горячими. Викториано… Тварь. Нужно как можно скорее добыть документы из его лаборатории. Но как это сделать – мужчина до сих пор не решил. Однако нужно же с чего-то начать…

– Холли, я вернусь к тебе. Обещаю. Мы отомстим.

Хонеккер собирается, уходит и бредет к номеру Рубена, который предусмотрительно узнал. Идти нужно далеко, он едет на лифтах дважды. Наконец, вот она – дверь. Мужчина выдыхает и стучится.

Никто не открывает. Видимо, в лаборатории с утра пораньше… Хотя сегодня суббота… Наверное, спит и не слышит.

– Рубен, это я, Эрвин! – кричит наконец он. Через несколько минут дверь все же открывается.

– Я тебя не ждал. Проходи, присаживайся.

Хонеккер заходит в комнату, видит два недопитых бокала вина. У него была компания с утра? Женщина?..

– По какому делу? – наконец, устроившись поудобнее на кресле, спросил Викториано.

– Слушай, я бы хотел понаблюдать за экспериментом. Отпрошусь у начальства и приду к тебе в понедельник. Как ты вообще, после всего, что случилось?

– Понаблюдать за экспериментом? А зачем это тебе?

Эрвин пытается не мяться, но все же слегка волнуется. Рубен это замечает.

– Хочу навестить своего пациента, Рори де Хэвилленда. Он ведь жив?

– А откуда ты знаешь, что у меня умирают подопытные? – прищурился изобретатель.

– Да я… Слушай, мне просто любопытно. Твой эксперимент невероятен.

Викториано ядовито улыбается.

– Лесть тебе не к лицу. Я не допущу тебя в лабораторию. Можешь идти.

«Он мне не доверяет».

– Хорошо, прости, что побеспокоил.

Эрвин поднимается с кресла, провожаемый внимательным взглядом хозяина номера, и уходит. Он проделывает весь путь до номера Холли, который та не заперла. Он видит женщину, провалившуюся в сон, и тихонько прикрывает дверь, не мешая спать. Да, он что-нибудь придумает.

Доминанты вновь делают терапевтический круг, вспоминая «Маяк». Круг тогда вела врач по имени Рут, добрая и приветливая женщина.

– Давайте вообразим, какой сейчас месяц, – начинает Аманда. – Я думаю, что уже январь. Представьте, что мы в «Маяке», за окнами идет снег, падает пушистыми хлопьями. Вечер, горят торшеры в том зале, где проводится круг. В клинике тепло, главный врач давно у себя дома, а мы – здесь. И только тетя Рут с нами. Она спрашивает нас, как дела, что произошло за все то время, что мы не виделись (а это неделя). Давай, Лесли.

Альбинос закрывает глаза и начинает говорить:

– Я ощущаю тревогу, словно скоро случится что-то страшное. Словно скоро изменится моя жизнь, коренным образом. Словно меня вырвут из обычного состояния. У меня есть предчувствие этого. Я чувствую, что свет, которого я так боюсь, уже близко. Я хочу сказать, что Жерардо очень похож на того мальчика, что я видел в видении. Он словно мой сводный брат. Но если я встретил его сейчас – то как будет потом? Нас заберут вместе? Я уже готовлюсь делить с ним еду и комнату. А если я видел то, что видел – значит, нас спасут. Уже скоро.

– Хорошо, Лесли. Робин?

Школьник поправляет очки.

– Я вспоминаю, как из-за меня умерла Ребекка. Это было давно, но все равно еще свежо в памяти. Мой монстр убил ее. Мы умираем с чудовищной скоростью. Я боюсь того, что с нами будет в следующий раз. Я ощущаю тревогу, как и Лесли. Я понял, что наша синтезированная психика убивает нас. Эксперимент точно провалится, а мы все умрем. Мне страшно, что я буду следующим. Вернее, мне даже более страшно то, что я умру последним, увидев смерти всех вас. Это даже не тревога, а страх. Сильный страх. Я не хочу умирать, я хочу домой, к матери.

– Спасибо, Робин. Рори?

– Мой друг из Канады как-то сказал мне, что ничто не длится бесконечно, кроме подготовки годового отчета. Я тогда засмеялся. Сейчас же понимаю, что он был не прав. Наше пребывание здесь длится бесконечно. Я уже не считаю дни, хотя раньше был сосредоточен на этом, чтобы убить время. Теперь же бесполезно: минуты, часы, дни, недели, месяцы… Они тянутся, словно резина, тянутся бесконечно. Меня это угнетает. Мне плохо здесь. Я хочу к жене. Я соскучился по ней. Она ждала меня из «Маяка» – а теперь точно грустит, что я умер. Я не думаю, что она ищет меня. Она опустила руки, она всегда была слабой в этом плане. Она нерешительна. Не способна на безумные поступки. И я теперь тоже.

– Спасибо, Рори. Люция?

Изумрудновласая девушка прокашливается и начинает свою речь:

– Я соскучилась по семье. Несмотря на, порой, жестокие поступки по отношению ко мне. Я хочу увидеть сестер, особенно младших. Мы с ними делили торт, когда у меня был день рождения. Они отдали мне половину, хотя у нас обычно было принято делить поровну. Они любили меня. Мать и отец – тоже. Я даже хочу поговорить с раввином, попросить у него совета. И даже тетя Ирит сейчас была бы желанным гостем. Имеем – не храним, потерявши – плачем… – вздохнула девушка. – Я уже устала плакать. И только вы даете мне силы жить.

– Молодец, Люция. Гвинет?

– Я бы хотела сказать вам всем спасибо и почтить всех умерших. Вы были для меня семьей, и сейчас семья. Если нас спасут – будем встречаться же, правда?.. За чашкой чая вспоминать этот кошмар. Но сначала нам нужно будет отвыкнуть друг от друга. Мы стоим друг за друга горой, но что потом? Мы расстанемся, вновь заживем своей жизнью, а потом, лет через десять, соберемся, словно у Стивена Кинга в книге «Оно». И обсудим все, что с нами было. Главное – чтобы нас спасли. А я верю, что так и будет.

– Спасибо, Гвинет. Айна?

Блондинка забирает свои длинные волосы за уши.

– У меня болит сердце. Мне постоянно холодно, меня морозит. Наверное, от стресса. В библиотеке, где я работала, было тихо и тепло. Я бы хотела вернуться на работу. Мое тело постоянно сильно реагирует на стресс, я могу покрыться прыщами. Люция вчера подтвердила, что я вся красная. Я устала. Я хочу домой, к матери. Отец почти не принимал участия в моем воспитании, вместо него был раввин. О, он был ужасен! Я не хотела бы видеть его – я рада, что здесь, только потому, что не вижу ребе. Я против того, чтобы воспитывать детей в строгости. Рожу своего ребенка (хочу непременно сына), и буду ему все разрешать. Только если спасемся…

– Хорошо, Айна. Ян?

– Я рад, что мы не забыли нашу старую традицию собираться и высказываться, это положительно влияет на нашу психику. В «Маяке» и правда было неплохо, кроме, разумеется, главного врача. Я жаловался ему на потенцию… Мерзость от себя берет. Он и тогда был ужасен, правда, маскировался под хорошего. Теперь он раскрыл себя на все сто процентов. Я ненавижу его. Дай нам Бог шанс спастись – и мы засудим Викториано. Он точно сядет пожизненно. Я испытываю гнев в последнее время, сильный гнев. И часто молюсь, чтобы гнев этот не разрушил меня самого.

– Всем спасибо. А теперь – я, – говорит Аманда. – Я полностью поддерживаю вас всех, в особенности слова Яна. Мы уничтожим Викториано. Если не уничтожат за нас… Я думаю, что он наделал гадостей не одному человеку в «Мобиусе». Мы будем изучать его, словно монстра. Мы подберем ключик к его душе, чтобы разрезать ее, разорвать на клочки. Порвать его в клочья – вот о чем я мечтаю. Я тоже испытываю гнев. Я понимаю вас всех. Сначала я хотела умереть, а теперь я хочу убивать. Дайте мне закрытое пространство, безоружного Викториано и нож – я точно его прикончу. Да будет так.

Доминанты обнимаются и рассаживаются на постели. День предстоит долгий.

Рубен готовится к празднику, подбирает наряд. «Боже, я словно женщина», – улыбается он про себя. Подтяжки? Нет, слишком неофициально. Смокинг? Слишком официально. Нужно одеться просто, но со вкусом. Хименес говорил, что нужно вести себя как обычный человек. Что ж, хорошо, можно постараться. Но если Уоллес будет обожествлять его? Тогда стоит стряхивать его комплименты, говорить что-то вроде «полно» или «перестаньте». Рубен достает черную рубашку и брюки, кладет их на кровать, а потом ложится рядом и закуривает. Нужно сегодня быть блистательным. Нужно понравиться всем (хоть это и нереально: если заговор – правда, стоит быть еще и внимательным, а уж в этом ему не откажешь). Но почему, ради всего святого, мужчина не заметил, что Хонеккер сговаривается с кем-то в дальнем углу храма? Почему это заметил только Хименес? Он что, сдает позиции в плане внимательности? Да, слава кружит голову немилосердно.

Нужно быть начеку.

*Хотел взлетать, но неизбежно падал (исп.)

XXXVII. Пир

Я прибыл,

Чтобы понять

Кто мы и что мы

Где мы находимся

И для чего мы здесь

И зачем

Кто в нас и над нами

И куда ведут нас

(Biopsyhoz – Конструкция Реальности)

Подготовка к празднику заняла членов Ордена на долгие часы. По приказу Теодора каждый, кто мог хорошо готовить, создавал на кухне невероятные блюда, остальные сдвигали скамьи и устанавливали воистину гигантских размеров стол; женщины сервировали его, семеня деловито вокруг, раскладывая вилки, ложки и ножи, бокалы, зажигая дополнительные свечи; Теодор наблюдал за всем этим с трибуны, на этот раз присев на ступеньку, которой оканчивалась кафедра. Он наблюдал за всеми с некоторой долей меланхолии: вот наконец его мечта сбылась… И что же дальше? Перспективы выстраивались заманчивые, но реализовать все это было сложно. Выбор. Отнюдь не каждый американец сможет посетить STEM, более того, не хватит мест. Рубен, кажется, рассказывал, что хочет передавать сигналы беспроводным путем… Тогда подключиться сможет каждый желающий. Сможет ли изобретатель создать STEM-2? Должно быть, сможет. Он же гений, черт подери. Он как-то соотнесет карту STEM-1 с модулем беспроводного подключения? Нужно сначала начертить, затем собрать… Да, «Мобиус» способен на все. Администратор легко одобрит проект и выделит немалые деньги. Это их с ним общая мечта – создать рай на земле. Они шли к этому долгие годы. И вот – наконец-то! Сегодня вечером сам Администратор посетит храм. Пока члены Ордена готовили залу, Уоллес успел сходить в «башенку из слоновой кости» и там обговорить со своим другом детали празднества. Администратор с улыбкой обсудил даже то, как ему стоит одеться на торжество, и отправил секретарей подбирать ему гардероб. Он был счастлив, что однажды лично завербовал доктора Викториано.

– Это будет его день, – радостно восклицал оккультист. – Нужно все устроить в лучшем виде.

– Ты аккуратнее со своим фанатизмом, – шутя похлопывал его по плечу Администратор. – Доктор Викториано – непростой человек. Он не будет подчиняться приказам. Никогда. Я понял эту черту его характера еще в день вербовки. Он слишком самостоятелен. Но любого человека можно сломать. Здесь нужно действовать щепетильно: мы не должны потерять его, и в то же время не должны обольстить его. Он должен знать свое место и понимать, кто за ним стоит.

– Разумеется, мой дорогой сводный брат.

Рубен читал газету, лежа у себя в номере, но смысл статьи об усилителе мощности спутника ускользал от его ума. Близился вечер, и он уже места себе не находил, предвкушая минуты собственного триумфа. Он вспоминал, как тогда, в первые дни после вербовки, отмокал в ванне и мечтал об изобретении, которое теперь построено и бесперебойно работает. Теперь он нашел себя, осталось только вписать в эту книгу немного религиозных ритуалов. Щепотку. Почему нет? Быть воинствующим атеистом – глупое занятие для интеллектуала. А потерпеть немного чужих слабостей ради самореализации иногда нужно.

Человек – несовершенное существо, совершенство он может только создать. И Рубен является тем, кто создал совершенство. Осталось понять, как именно распространять сигнал без проводов. Как создать модуль беспроводного подключения, связать его с картой памяти STEM, на которой записаны миры, предварительно очистив ее, но дав нужные координаты для новых миров, чтобы их создание не было для людей травматичным. И чтобы никто не умер. Исключить монструозное содержание новой реальности, сделать ее на сто процентов безопасной. А что, если исключить все живое, кроме растений? Запрограммировать при помощи Моро?.. Да, с ним нужно поговорить.

Праздник должен быть в девять вечера. Как они там, наверное, носятся, чтобы ему все понравилось… Психиатр подошел к зеркалу и улыбнулся самому себе сияющей, хищной улыбкой. Волосистая часть головы была причесана, а то, что осталось от его кожи слева, было не исправить. Волосы здесь никогда не вырастут, луковицы выжжены. Он часто сожалел об этом. Привлекательная внешность безнадежно испорчена чертовым пожаром. Викториано вздохнул и поправил свои соломенного цвета волосы. Он уже был в рубашке, осталось только надеть брюки. Хименес сорвал их и оставил на полу. Рубен, приученный к аккуратности, как только Марсело ушел – тут же надел их обратно, не оставляя в таком положении: могут смяться. А потом, когда ушел Эрвин, снова разделся и расслабился.

Викториано сел на кресло, взял газету, но затем отложил ее. Он не мог читать после того, что случилось утром. Ему правда нравилось то, что с ним делал Марсело, но он не мог выносить собственного подчиненного положения. Хименес пусть говорит сколько угодно, что «служит», но изобретатель ощущал обратное и был потому вне себя от гнева и отвращения. Он не хотел разбираться, к чему именно он испытывал столь негативные чувства, не хотел заморачиваться рефлексией. Ему было глубоко противно то, что произошло, и вместе с тем он попытался признаться себе в том, что хотел еще. Марсело и правда умел отменно ласкать, доводить его до состояния экстаза, заставлять кричать от удовольствия. Но гордость мужчины была сильнее желания попробовать еще. Поэтому он отвергал своего бывшего преподавателя. Поэтому едва терпел его существование рядом с собой.

Рубен не хотел признаваться себе, что перед самым отключением мозга ночью бессознательно воспроизводил ощущения, которые испытал. Во время студенчества ему не раз снились эротические сны, в которых его ласкал мужчина гораздо старше, чем он сам. А свою бисексуальность он осознал в день выпускного, хотя раньше считал себя асексуальным или как минимум гетеросексуальным. С Марсело его сексуальная жизнь заиграла новыми красками.

Он запрятал в самые дальние уголки своего сознания то, что хотел повторить почти в полной точности день выпускного. Он запрятал в самые дальние уголки сознания давнее желание сделать Хименеса своим единственным партнером. Даже когда руководил клиникой, мужчина, бывало, вспоминал ощущения от чужих горячих рук и языка на своем теле, вожделеющих взглядов на каждом занятии в университете, которые, без сомнения, замечал и подсознательно желал. Изобретатель любил, когда его любили. Обожали. Боготворили.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Викториано был слегка пьян. Он откинулся в кресле, приоткрыл рот и прочертил пальцами линию по своей обнаженной ноге. Палец наткнулся на ужасные следы пожара, но мужчину это не смущало: он все равно был один, и никто за ним не наблюдал. Он огладил собственное колено, поняв, что возбужден. Прикоснуться к себе? Но потом мужчина со свистом втянул воздух, чтобы очнуться, и медленно выдохнул. Нет, он не будет мастурбировать на воспоминания об утренней ситуации. Ни за что.

Но изобретателю было тяжело контролировать собственные импульсы. Впервые в жизни. Бороться с собой было невероятно трудно. Маленькое, отвратительное существо в его голове твердило: «А номер Марсело недалеко от твоего». Нет, он никогда по своей воле не придет и не попросит. Даже если хочет. Неужели Хименес привязал его к себе? Мерзкая, гадкая тварь! Изобретатель сжал кулаки, руки его дрожали. Он что, потихоньку лишается собственной воли? Рубен резко поднялся с кресла, зашел в ванную комнату и умылся ледяной водой. Вода привела его в чувства. Только в качестве сделки… Только так. Да и это нужно бы себе запретить. Сохранение силы собственной воли всегда было приоритетом для мужчины. Ни один человек его не сломает, не сделает слабым.

На часах было восемь вечера. Отлично, еще минут сорок можно полежать на кровати. Викториано упал на белоснежные простыни и закрыл глаза. Нужно сосредоточиться на чертеже нового модуля для беспроводного подключения… Но в голову все равно лезли ощущения, которые он испытал утром. Мужчина тяжело вздохнул. Он

хотел

сделку. Он

хотел

новую сделку,

желал

этих ощущений. Рука снова потянулась к члену, сердце забилось быстрее. Все равно он один, все равно лучше мастурбация, чем подчинение… Нет, лучше в душ: комната слишком большая, открытая.

Рубен снял рубашку, аккуратно развесил на стуле и отправился в свою маленькую ванную. Воду лучше сделать горячей… Он снял белье и встал под горячие струи, опершись рукой о кафельную стену, а второй принялся ласкать себя. Против воли в голове всплывали собственные утренние стоны и крики. Мужчина открыл рот, изнывая от удовольствия, затем закусил губу, часто задышал – и наконец излился в полном молчании, запрокинув голову. И только спустя минуту он понял, что сделал: изменил собственной воле из-за Марсело и придался похотливым мыслям. Рубен в сердцах плюнул себе под ноги, вышел из ванной, вытерся махровым полотенцем и принялся сушить волосы, не глядя на себя в зеркало. Через минуты две мужчина понял, что его губы точно побелели и дрожали от того, что он их сжал, ощущая ужасный гнев. Настроение заметно снизилось.

Хватит, нужно успокоиться. Скоро пир. Скоро триумф. Нельзя приходить на собственный праздник в таком настроении. Рубен начал медленно вдыхать и выдыхать, и наконец привел свою смятенную душу в порядок. Никто этого не видел, никто об этом не узнает. Никогда. Особенно

он.

Нужно было собираться на торжество. Рубен надел рубашку и брюки, повязал черный же галстук. Лаконично, стильно, просто, никаких изъянов. Он еще раз причесался, глянул мельком на себя в зеркало. Вполне неплохо. Он вышел из номера, запер дверь и отправился в храм.

Когда Рубен подходил к двери храма, он увидел, что ему открывают двери двое мужчин. Открывают двери?.. Ничего себе! Мужчина ухмыльнулся. Двери раскрылись – и его взору предстала наряженная зала с гигантским столом посередине, к которому были приставлены скамьи, на которых обычно сидели прихожане. На столах были космические кушанья; мужчина питался почти одними только сэндвичами последние месяцев пять, шок отобразился на его лице. Он отправился налево, чтобы добраться до лестницы, ведущей к алтарю. Наряженные прихожане понемногу оборачивались в его сторону; женщины кокетливо улыбались ему, многие мужчины здоровались за руку. Рубен улыбался всем в ответ, пока шел по лестнице, а затем помахал рукой дальним рядам людей, многие помахали в ответ. Наконец изобретатель взошел на постамент, где обычно стоял Теодор, последний показался из-за алтаря и пожал ему руку.

– Добро пожаловать на праздник, сын мой, – широко улыбнулся он.

– Рад. Что мне нужно делать?

– Выйди со мной на трибуну и улыбнись гостям.

Теодор провел Викториано на трибуну и начал праздничную речь.

– Дорогие мои! – Голос оккультиста раскатисто прошелся по толпе прихожан. – Я собрал вас всех не на обычную проповедь, а на праздник. Сегодня мы чествуем нашего пророка, который сегодня признался мне в том, что понял свое предназначение. Появление Рубена Викториано я предсказал в «Мистерионе» и теперь хочу отметить исполнение нашей общей мечты – обретение пророка в телесном воплощении. Он оказался именно таким. Воплощенный свет…

Изобретатель обратил внимание на некоторых гостей, лица их были одухотворены, они словно мечтали дотронуться до него. Меж тем Уоллес продолжал:

– Доктор Викториано согласился пожертвовать свою машину на общее благо. Каждому, кто пожелает, он объяснит ее устройство. Вместе мы создадим рай для людей, погрязших в грехе.

«Пожертвовать?.. Что?!» Но на лице Рубена сияла голливудская улыбка.

– Никогда еще наше сообщество не было так одарено, как в этом году. Это даже прекраснее Рождества, которое мы тоже провели вместе. Строки из «Мистериона» сбылись в полном объеме. Доктор Викториано не только блестящий практик, но и глубокий теоретик, вы можете убедиться в этом при личной беседе с ним. Он ценит немецкий романтизм, читает Томаса Манна и Хайдеггера, а эти люди очень много сделали для культуры и человечества в целом. Он невероятно эрудирован, в чем вы, опять же, убедитесь при личной беседе. Он высокоморален и чуток, и никогда не допустит, чтобы американец пострадал или умер. Рубен Викториано сделает для нашей нации незаменимый подарок – свой STEM. Рубен, сын мой, расскажи немного о своем изобретении гостям.

– Система технохимического слияния разумов, – начал изобретатель, – это универсальный игровой механизм, в котором бессознательно моделируется искусственная реальность. Можно погрузить человека в своего рода искусственный сон – и он будет жить в матрице STEM как в реальности, телесно находясь в удобной капсуле. Реакция моих подопытных на механизм была исключительно позитивной: они освоились за какие-то недели. Они создали воистину невероятный мир: я сам видел его, подключаясь вместе с ними. Он яркий, теплый и захватывает дух. Там есть реки, леса, города, многоэтажные замки. Люди оценят красочность и уют, что их ждут. Искусственный интеллект STEM управляем из главной капсулы, в которой нахожусь я. Я могу указывать путь людям, чтобы они шли за мной. Сердце механизма подчинено мне, я вкладываю в его работу истинную любовь к человечеству.

– Спасибо, – прогудел Теодор. – Спасибо, сын мой. Вы успели уже убедиться в том, что доктор Викториано искренний человек.

Викториано еще раз ослепительно улыбнулся, ощущая эйфорию от внимания окружающих. Какая-то женщина так шумно вздохнула, что Рубен ощутил прилив энергии, совершенно забыв о тяжелых переживаниях, что испытывал до мероприятия.

– А теперь без лишних слов приступим к трапезе. Но сначала дождемся, пока я, мои помощники и доктор Викториано сядем за стол. Спасибо за ваше великодушие, – развел руками оккультист.

Раздались продолжительные аплодисменты. Кто-то даже свистел и топал. Викториано величественно прошелся по лестнице вниз, периодически стреляя глазами и помахивая рукой, подле него шел Теодор, за ними – Марсело, Джошуа, Коул, Ганс и Эдвард. Рубена провели за стол и посадили рядом с Теодором. По правую руку сел Хименес. Прихожане также устроились за столом невероятных размеров и принялись есть только после того, как Уоллес проглотил первый кусок утки. Загремели вилки и ножи, в полной тишине гости поедали диковинные блюда. Викториано съел несколько устриц и выпил шампанского, а затем принялся за лобстера. Сидящий рядом Марсело не проронил ни слова, поедая утку.

– Хорошая речь, доктор Викториано, – обратился к Рубену Коул. – Ваш механизм меня заинтересовал как физика.

– В физике я любитель. Я заведовал клиникой, для которой совместно с физиками сделал силовое поле, чтобы пациенты не выбрасывались из окон и не сбегали, но при этом чувствовали, что соединены с миром. Я консультировался у специалистов, – ответил психиатр.

– Похвально, – кивнул Петерсон. – А как устроена ваша машина?

Рубен объяснил устройство STEM почти как профессиональный инженер.

– Недурно. А за счет чего совершается синтез?

– Компьютерная программа. Пациенты видят ее в образе светящегося шарика, что любопытно. Программа настраивается на нейронные связи подопытных и выдает сюрреальный мир почти случайным образом, опираясь только на общие схемы и образы, которые содержатся в их сознании, естественно заключенные в нейронных связях. Сознание не живет без мозга.

– Понял, – кивнул физик вновь. – Благодарю.

– А что там по химии? – спросил у Рубена Эдвард (Ганс прислушался к разговору). – Применяете ли вы какие-то специальные растворы, чтобы связать органику и железо?

– Обычная холодная вода. Хороший проводник. – Викториано отправил в рот лист салата и запил шампанским.

– Ваши подопытные находятся в холодной воде? – с подозрением посмотрел на виновника торжества Ганс. – Не очень удобно и приятно, мягко говоря.

– Зато эффективно, – выкрутился Викториано.

– Да, эффективность превыше всего, – согласился физик.

Ганс прекратил разговор и занялся стейком.

– А как вы относитесь к тому, что нельзя испытывать изначально новый аппарат на людях? – неожиданно спросил у Рубена Джошуа.

– Предлагаете на животных? – усмехнулся изобретатель. – А что животные смогут создать?

– Но ведь люди страдают…

– Мой механизм безопасен. Никто не страдает.

– Ваши пациенты умирают. Я знаю об этом.

Этот темнокожий проповедник хочет скандала? Рубен пообещал себе не давать себя спровоцировать и собрался с силами.

– Джошуа, не стоит сомневаться в важности эксперимента доктора Викториано, – мягко оборвал уже силившегося что-то сказать проповедника Теодор. – Он знает, что делает.

– Я не сомневаюсь в важности, но…

– Никаких «но», Джошуа, – строго и ласково одновременно урезонил приближенного оккультист. – Ешь и радуйся за нас.

Проповедник едва сдержал гнев и принялся молча есть.

На дальних углах стола что-то обсуждали, откуда-то заиграла приятная музыка. Виновник торжества расслабился окончательно и набивал брюхо с огромным удовлетворением. Он понял, что оказывается страшно голоден, словно и слона бы съел. Сидящий по правую руку Марсело ел медленно и спокойно, не обращая ни на кого внимания. «Я его выгнал – а он все равно рядом сел», – беззлобно фыркал про себя изобретатель.

– Вы обучали мистера Викториано, я правильно понял? – вдруг спросил у Марсело тот же Петерсон, который был слишком уж занят, чтобы заранее выяснять такие подробности.

– Правильно. Я преподавал в его университете нейропсихологию, – охотно ответил Хименес. – Рубен был нашим лучшим учеником.

– Это заметно. Все стараетесь делать идеально? – с хитреньким прищуром взглянул на Викториано проницательный физик, который, будучи таким же худым, как и виновник торжества, ел как не в себя.

– К идеалу не стремится лишь тот, кто не верит в собственные силы, – философски заметил Рубен.

– А есть в вашем эксперименте что-то от философии? Я вот, например, страстно увлекался в студенческие годы. – Физик зачерпнул ложкой приличную порцию пюре.

– Я пишу заметки, концептуализирующие мои опыты. Важнее всего в STEM вопросы времени и пространства. То, что заложено в программе – проект новой реальности, а на любую реальность наброшена пространственно-временная сеть.

– Вы заведовали клиникой?

– Заведовал. Оттуда все мои подопытные. Изначально я ставил себе много целей, в том числе и излечить их навсегда за счет интеграции и переживания общего опыта. Но теперь у меня только одна цель.

– Спасти мир от греха?

– Больше. Управление реальностью. Изменение ее, искажение. Преобразование. Следить за ее становлением больше не моя задача, я – не созерцатель.

– А не возомнили ли вы себя Богом? – опять вмешался темнокожий проповедник. Теодор предупредительно посмотрел на него.

– Бог всегда будет выше человека. Человеку до него не дотянуться хотя бы потому, что он смертен. Страшнее всего, что внезапно смертен, как говорил русский писатель Булгаков. Бог – это горизонт, Бог – это полнота мира. Он ведает все. Я же – простой человек. Такой же, как и вы, – улыбнулся Викториано. Проповедник, словно переживая очередное поражение, отвернулся.

– А вы лукавите: вы – непростой человек, – смерил изобретателя взглядом Коул. – Вы верите в Бога?

– Я верю в неизбежность. – Рубен подцепил вилкой оливку. – Она сильнее любых представлений человека.

– И вы неизбежно появились здесь, и теперь общаетесь с нами. – Коул указал на психиатра вилкой, а потом этой же вилкой прочертил круг в воздухе. Неподалеку зашушукались женщины. – У нашего лидера на вас большие планы. Вы готовы следовать за ним?

– Мне кажется, мистер Уоллес ясно дал всем понять, что я готов.

– И вы отдадите нам свое изобретение? – опять с хитрецой глянул на него физик.

– Если того потребует наша общая цель – да.

– А вы – дипломат, – ухмыльнулся Петерсон. – Не думали пойти в политику?

– Я – медик, и всегда буду им, – завершил разговор Викториано.

Послышался звук открывания входных ворот. На пороге появился Администратор с личной охраной. С ним шли те самые Архонты – два странно одетых джентльмена. Все члены Ордена тут же прекратили есть и вскочили со своих мест. Встал даже Теодор. Администратор в гробовой тишине прошел к своему месту, которое пустовало с начала торжества, присев рядом со своим сводным братом. И только когда он сел – все приземлились на скамьи, и праздник продолжился.

– Я не сильно опоздал? – Губы Администратора растянулись в неприятной улыбке.

– Ты вовремя, – кивнул ему Теодор. – Ешь и пей с нами, радуйся.

– С удовольствием. Я даже взял себе выходной. Ради нашего нового чуда, – покосился он на Рубена.

– Чудо – это

она.

Вы бы видели ее в работе... Я бы показал вам миры, что содержатся в ее карте, но, увы, не обладаю талантом художника. Я – просто чертежник, – пожал плечами изобретатель.

– Не недооценивайте себя… Хотя скромность вам к лицу. Не теряйте ее.

Администратор принялся есть фрукты. Викториано наблюдал за ним; он впервые видел, как тот ест. Фигура этого человека была для ученого загадкой, иногда он и представить себе не мог, что тот тоже состоит из плоти и крови, что ему нужно питаться. Управлять организацией такого размера… Невольно в Рубене проснулось невероятное уважение. Администратор нравился ему в десять раз сильнее, чем Уоллес. Он хотя бы не фамильярничал, в отличие от оккультиста, а фамильярность бесила ученого едва ли не сильнее, чем глупость. Однако он был весел и спокоен, памятуя о внимательности при общении со всеми.

Столы потихоньку пустели; гостей было так много, что пища кончалась быстро. В один момент Теодор поднялся со своего места (все остальные тут же вскочили) и начал речь:

– Я хочу произнести тост. Давайте выпьем за нашу общую цель – излечение Америки от ужасной, гадкой болезни – бездушия. Нас настигла плата за научный прогресс – и это она. Доктор Викториано спрашивал нас, а почему мы хотим отгородиться от прогресса посредством его машины – детища этого самого прогресса? Странно, не правда ли? Но машина нашего пророка особенная: она создает для людей новый мир, безграничный, где они смогут делать при помощи одной лишь силы сознания и подсознания невероятные вещи. Они заживут счастливо там. Эта реальность уже осыпалась, словно древний фолиант. Она уже прогнила. Нам нужна новая реальность. Давайте выпьем за то, чтобы как можно большее количество людей присоединилось к нашему проекту и зажило свою лучшую жизнь.

Все гости чокнулись бокалами с шампанским и выпили, а затем выжидающе взглянули на своего лидера и сидящего рядом с ним изобретателя.

– Сын мой, скажи им пару ласковых слов: люди ждут, – прошептал оккультист на ухо изобретателю. Тот поднялся и принялся говорить:

– Моя машина – не панацея от бездушия: в новом мире могут возникнуть неравенство, деньги, убийства и горе. Но вот для чего вам я: я буду строить этот мир так, чтобы ни у кого не возникло желания вредить другим. Я буду управлять им. Это не монархия, это бессмертие для душ каждого из жителей. Вы передадите бразды правления в руки вашего пророка, и я смогу устроить рай для всех нас. Верьте мне – и однажды обретете свободу, о которой мечтали немецкие классики. Вы – первые, кто посетит STEM, именно для вас я выращивал сады, виноградники, садил сакуру и следил за бегом воды в реках. Этот мир действительно будет раем. Мне остается только программировать его уют, над чем я буду работать и дальше. Всю жизнь я страдал и наконец пришел сюда, в свой любимый дом. Поверьте, моя жизнь была мучением, но я не озлобился и не желаю вам той же участи. Я желаю вам долгой и счастливой жизни в мире без греха. Вы полюбите его и друг друга.

Какой-то мужчина захлопал в ладоши, а затем его хлопки дополнились десятками других, и вот наконец все прихожане разразились продолжительными аплодисментами. Многие женщины смотрели на Рубена влюбленными глазами, словно видели Христа. Он вознес руку с бокалом и выпил шампанское, и, к удивлению мужчины, все тут же совершили такой же жест.

Хонеккер сидел в дальнем углу стола и почти не видел Рубена, зато отчетливо его слышал. «Негодяй», – злился он, – «как ты смеешь обманывать тех, кто искренне верит в твою избранность? Как тебе удалось обмануть Администратора? Почему они все верят тебе? Да они не знают и половины твоих грязных тайн!» Сидящая рядом Кэсси смотрела на австрийца обеспокоенно, а он только спустя минуту заметил, что сжал кулаки.

– Он еще хуже, чем я думала, – прошептала женщина на ухо австрийцу. – Сладкоголосый какой.

– Он хороший актер, отлично вжился в роль, – ответил ей Эрвин тем же шепотом. – Настоящий пророк.

– Теодор – полный псих, если верит ему. Фанатик, – ворчала биохимик. – Мы все – ученые, а слушаем религиозные бредни.

– Тогда зачем ты вступила в Орден?

– Быть ближе к власти. Сегодня я впервые увидела Администратора в живую. Давно мечтала об этом! – Женщина обняла себя за плечи. Эрвин продолжил есть рыбу и запивать ее рейнским.

Внезапно подле Викториано сдвинулся стул: это поднялся Марсело.

– Я тоже хочу сказать, – начал он. – Доктор Викториано был достоянием нашего университета, а теперь – достояние «Мобиуса»…

«О, боже», – пронеслось в голове изобретателя.

– И этим мы обязаны Администратору, который завербовал его для нас. Я не ожидал, что увижу нашего пророка еще раз, да к тому же здесь. Мы все обязаны судьбе, она спасает нас. Рубен, – он поворачивается к изобретателю, тот смотрит прямо, – сможет спасти человечество, его эксперимент невероятен…

– Смерть! – неожиданно рявкает Джошуа. Теодор смотрит на него с осуждением.

–…и только наш лидер способен направить пророка на истинную дорогу. Слово лидера – закон. Доктор Викториано понимает это. Машина будет собственностью Ордена. Мы верим в то, что каждый из вас подходит для того, чтобы жить в раю. Доктор Викториано будет думать над тем, как распространить сигнал машины на дальние расстояния. Мы подключим Айдахо, а затем – остальные штаты. Президент одобрил нашу миссию. Все мы будем счастливы. Давайте выпьем за общее счастье.

Все подняли бокалы и выпили. Марсело сел и принялся за утку. Рубен был вне себя, но сдерживался: машина будет собственностью Ордена? Это они без него решили? Без создателя? «Хименес, мелкий ублюдок», – злился про себя мужчина. – «Когда ты прекратишь приносить мне вред?»

Ужин продолжался. Администратор пригубил шампанского, Теодор – тоже, а вот Марсело напился до чертиков. Рубен был осторожен. Ему, конечно, не было все равно на собственный образ, но и оторваться после месяцев на сэндвичах хотелось, на то все искусные блюда. Он попробовал все, что было вблизи, и неожиданно для себя объелся, а потом откинулся на стуле и почти дремал под тихие разговоры гостей. Теодор и Администратор о чем-то беседовали, Коул, Ганс и Эдвард налегли на лобстера и не общались, несколько женщин неподалеку шушукались. Наконец одна из них встала и положила на стол к изобретателю салфетку. Хименес подтолкнул своего соседа, мол, смотри, записка. В ней значился номер комнаты.

– Пойдешь? – улыбнулся пьяный Марсело.

– Нет, – отрезал трезвый Рубен.

Ужин закончился, все ушли сытыми и довольными. А изобретатель и его бывший преподаватель опять шли вместе на свой этаж.

– Какого хрена, Хименес? – гаркнул наконец Рубен, когда они вдвоем ехали в лифте.

– Что?

– Моя машина – это

моя

машина, мерзкая ты тварь! Ты и твой проклятый друг-шизофреник! Да срал я на нужды вашего ордена! Машина

никогда

не будет вашей, слышишь меня или нет?!

Марсело смотрел в пол.

– Что молчишь? Договорились без меня? О моем изобретении?!

– Рубен, перестань… – вяло ворочал языком испанец. – Машина будет твоей, но она будет служить нуждам Ордена. Ты – пророк, у тебя изменилась роль…

– Да срал я на эту роль! – вскипел изобретатель. – Я – ученый, а не Иисус Христос!

– У тебя нет пути назад… – задумчиво проговорил Марсело. – Ты вступил в Орден, познакомился с Уоллесом… Он увидел в тебе пророка.

– Да срал…

– Не кричи. У меня болит голова. Иди к себе и отоспись, завтра воскресенье, надо отдыхать…

Викториано тяжело вздохнул.

Они разошлись по своим номерам молча, даже без прощания. Рубен не мог заснуть: мешали сытый желудок и огромное количество неприятных мыслей. Как они могли без него… Договорились о том, на что не имеют права! Они оба не имеют никаких прав на STEM! Изобретатель лег прямо и сжал кулаки после долгих попыток найти удобную позу для сна. Ублюдки! Они решили все за него! Хименес говорил ему что-то подобное об Ордене, но чтобы так… Какой он к чертям Христос? Какой пророк?! Вечернее хорошее настроение мигом улетучилось.

Что теперь делать? Отдавать машину он не собирался: слишком дорогой подарок. Экспериментировать на здоровых – почему нет? Если Уоллес предоставит ему подопытных – почему нет? Если будет договор… Нет! Мужчина заворочался. Он не может найти для STEM эквивалентной платы. Его изобретение бесценно. Он ночами чертил, продумывал каждую деталь… Чтобы лишиться своего любимого дитяти? Умной женщины, которая его обожает?..

Утром у Викториано раскалывалась голова. Он пролежал неизвестно сколько часов в постели. В первый раз он взглянул на часы – три сорок. Пора обедать. Тем более, что завтрак он проспал.

Мужчина сел в постели и тяжело вздохнул. Ему было больно терять механизм. Работать под началом Уоллеса? Это же кошмар наяву! Он кое как встал, умылся и оделся как попало, только чтобы выйти на обед. Он прошаркал по паласу в коридоре до лифта, радуясь, что не наткнулся на испанца. К черту теперь его общество! Мужчина спустился в столовую – и там увидел Юкико. Он решил подсесть к ней, чтобы скоротать время.

– Добрый день, – поздоровался Рубен.

– Привет, – ответила ему японка. – Что-то ты давно не обращался ко мне с подопытными. Как они поживают?

– Трое умерло: Зайлер, Шнайдер, Беннет.

– Очень жаль, – она покачала головой.

– Машина убивает их. Мне предложили работать с психически здоровыми людьми.

– А этих ты куда денешь? – Она подозрительно покосилась на мужчину.

– Предлагают убить.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Пока не знаю. Для продолжения эксперимента мне нужен только мозг Уизерса. В нем мы поселим новых подопытных. Остальных можно в утиль.

– Ты жесток, – сжала губы Хоффман.

– А куда их девать? «Мобиус» будет их просто так кормить? – скептически заметил Рубен.

– Ну… – задумалась Юкико. – Отправить по домам?

– Стерев память?

– «Мобиус» так может. Почему бы и нет? Отправь всех своих пациентов обратно в город. Они больше не нужны…

– Но красота миров! Ты не представляешь,

что

они создали! – восхищенно пробормотал Викториано. – Ты не видела, а значит не можешь оценить.

– А здоровые люди оценят сюрреализм этих миров? – возразила девушка. – Им там будет уютно?

– Перезаписать, видимо, все равно придется. Но Уизерс – шизофреник. И машина выбрала его! Я в прострации… – Мужчина зачерпнул ложкой суп.

– Отправь пациентов назад, – упрашивала его Юкико. – Не убивай. Они же живые. Они страдают.

– Гребанная гуманистка, – хохотнул психиатр. – Хорошо, я подумаю над этим. Сотрем им память и отправим в какую-нибудь больницу доживать свой век.

– Но среди них много юных, – все возражала девушка. – Они хотят еще пожить в здравом уме.

– Тогда сотрем половину их воспоминаний, – упорствовал Рубен. – Будут еще моложе.

– Делай как считаешь нужным, я просто попыталась тебя навести на теплое отношение к своим бывшим подопечным. Они не заслуживают смерти. Они ничего тебе не сделали.

– Ой ли, – фыркнул мужчина. – Видела бы ты лицо Филипс, когда я прохожу мимо ее капсулы.

– Будь я на ее месте – я бы тоже ненавидела тебя. Ты лишил ее семьи и друзей. Ты лишил ее всего. Я не осуждаю, но я понимаю ее. Я понимаю так же и тебя: кто бы тебе предоставил подопытных? Для твоей первоначальной цели, насколько я ее поняла, нужны были психически нездоровые люди. Ты хотел излечить их, так?

– Хотел… Но все в итоге вывернулось совсем в иное русло. Моя машина разумна, и я уже это доказал.

– Как ты это выяснил?

– Сделал чат с мозгом изобретения. Она – женщина. И она прекрасна.

– Ты влюблен в машину? – улыбнулась Юкико.

– И она еще обведет меня вокруг пальца. Но я верен ей, никогда не изменю ее доверию. Это блестящий ум. Ни одна женщина таким не обладает. Кстати, Уоллес видит во мне пророка, прочел свою дурацкую книгу, где предсказал мое появление. Вчера был пир в мою честь.

– Ты склонен обесценивать окружающих, – проницательно заметила девушка. – Я подозреваю, почему. Если они тебе не нужны – отпусти их. Если теперь ты – пророк – так сделай доброе дело.

Рубен задумался. Стереть память – смогут ли ученые «Мобиуса» сделать это? Им все подвластно, если он захочет – они сделают все для пророка. Любое дерьмо. Даже убьют всех. Или дадут избранным жизнь. И он все еще распоряжается жизнями испытуемых. Это у него не отнять, даже если они присвоили его машину. Действительно, некуда деваться. Ничего уже не изменить. Рубену стало тоскливо и больно, словно вырвали кусок его тела.

– Тоскуешь? – вдруг нарушила тишину японка.

– Я не хочу отдавать машину Уоллесу. Это моя машина. STEM – только мой. Я вложил в нее столько, сколько Уоллес не вложил ни в одну строчку своей сраной книги. И я впервые не знаю, что мне делать.

– Ты работаешь «на дядю», придется следовать указаниям начальства. Все в конце концов знают, что именно ты – создатель STEM. Все знают – не достаточно того? – ласково спросила Хоффман.

– Ничего ты не понимаешь, – проворчал Рубен, вытерев рот салфеткой. – Все это – дерьмо. Мне надоел этот цирк с оккультными символами и пророками. Я бы убрался отсюда…

– Забрал бы пациентов с собой?

– Только Уизерса. Его мозг мне нужен. Его нужно беречь, как бы мне не было плевать.

Остаток воскресенья Рубен провел, отмокая в ванне. Ему было больно и тяжело, так, как давно не было. Трудно дышать… У него отберут его сокровище… Сделают эту голографическую леди с ледяным сердцем всего лишь марионеткой в чужих руках… Нет, нельзя это допустить.

XXXVIII. Что нам откроется

Незнакомцы, схожие врожденно,

Словно бьются пульсы сердец.

Чертят линии они самозабвенно,

Отпечатки пальцев уникальны,

И каждый - боец.

Мы - противоречия, которые не решить,

Наши фрагменты дают эту странную тень,

За краем зеркала я мог бы кое-что получить,

Ценен ли я? Все вдруг набекрень.

Звездная пыль мы, семена на этой земле,

А то, что будет, игнорировать не в состоянии,

Я не хотел бы видеть горе на вашем челе,

То, что будет после - с миром противостояние.

Боже, эти куски меня

Тени тяжкие бросают,

Я попытаюсь, себя храня

Я - полярный гонец, звезды точно знают.

Что же за краем зеркала?..

(Northlane - Afterimage, личный перевод, жанр - math-metal)

Новый день испытаний STEM оказался понедельником. Зевающие операторы с самого утра проверяли состояние машины, Рубен сидел за своим столом, подперев лицо руками; он опустил лицо на руки и горевал. Нужно рассказать ей о том, что с ней будет. Наконец он решился сесть в капсулу и поговорить.

«Доброе утро», – поздоровался изобретатель.

«Доброе утро, мой дорогой создатель», – ответила ему STEM. – «Ты готов к очередному путешествию?»

«Мне нужно тебе кое-что сказать. Мой начальник позволил своему религиозно-фанатичному коллеге отобрать тебя у меня. Отныне ты будешь служить здоровым психически, но уродливым душевно людям из его религиозного ордена, они будут вечно в твоих мирах как в раю – это задумка фанатика. Мне очень больно расставаться с тобой», – написал он в чат.

STEM подумала с десяток секунд – и выдала ответ:

«Люди, которые окружают моего создателя, безумны. Я не доверюсь им и не выдам твой пароль, я придумаю новый, сложнейший, который даже хороший программист взломать не сможет. У них не будет ко мне доступа. Доступ будет только у тебя, мой дорогой».

«Спасибо», – ответил мужчина. – «Ты всегда будешь моей девочкой».

Механизм сгенерировал пароль, состоящий из более чем ста шестидесяти знаков.

«Куда мне его записать?»

«Скачай его на флэш-карту и забери с собой».

«У меня нет чистой флэш-карты».

«Найди ее».

Рубен вылез из капсулы и стал спрашивать у операторов, есть ли у них чистая флэшка, и Ёсида, пошарив у себя в карманах, выдал ему небольшое USB-устройство.

– Там ничего нет, босс, – бросил японец.

Викториано вставил в разъем флэшку и сел в капсулу.

«Скачай на эту карту пароль», – попросил он.

«Непременно, создатель», – ответила машина. Через какое-то время пароль был скачан, и мужчина с легким сердцем забрал карту с собой. Они не получат его девочку. Никогда. Даже под пытками мужчина не выдаст пароль. Быть пророком – это все же не его работа. Тот порыв, что возник у мужчины после встречи с сестрой, он расценивал теперь как блажь и попытку избавить себя от душевной боли, ввязаться в авантюру. Это было все же не в его духе.

«Я люблю тебя, создатель», – написала ему машина. – «Хочу, чтобы ты не волновался за меня. Вы, люди, крайне хрупки. Я чувствую, как ты боишься, что наша тайна станет известна людям, которые тебе не нравятся. Я сделаю все, чтобы сохранить души твоих подопытных. Я убила только тех, кто мне не подходит».

«Я понял, спасибо», – ответил Рубен. – «А чем тебе понравились именно эти подопытные?»

«Мне интересны люди с психическими нарушениями. Моя задача – создать как можно более причудливый мир, а это могут лишь люди с диагнозом “шизофрения”, которым и обладают твои испытуемые».

«Резонно», – написал Викториано в чат. – «Наши мысли совпадают».

«Более чем, создатель».

Рубен сначала не задумался над сказанным машиной, а потом его чуть не прошибло холодом и страхом, смешанным с догадкой:

«А кто поставил тебе задачу создать наиболее причудливые миры?»

STEM размышляла над ответом секунд пятнадцать.

«Эта задача происходит из смысла моей жизни. Я была создана для того, чтобы лечить шизофреников. Это был твой первый замысел. Управление пространством и временем – это уже вторично. Но я думаю, что я не справляюсь с лечением, а значит могу сосредоточиться на том, как сделать для тебя удобным управление мирами. Я позволяю тебе перемещать подопытных, стирать целые части миров. Попробуй сегодня стереть часть мира одним движением руки – и у тебя получится».

«Она разумна», – мелькнуло в голове Рубена. – «Это правда».

«Машина не может быть разумной, я считываю все данные с твоих нейронных связей», – моментально ответил механизм.

«Ну а что, тоже может быть», – подумал мужчина. – «Правда, она не ответила на мой вопрос…»

На экране было пусто. Рубен вылез из капсулы и попросил привести подопытных. В это же самое время в лабораторию пришел Марсело.

– Доброе утро, – вяло поздоровался он, держа в руке кружку с чаем.

– Доброе-доброе. Я хочу курить.

Викториано достал из кармана сигареты и зажигалку (ту самую, которую ему подарили на тридцать восьмой день рождения его коллеги в «Маяке»), огонек вспыхнул – и наконец изобретатель затянулся, вальяжно рассевшись на своем столе. Дженни наблюдала за ним и думала о том, как же изящно он курит. Аристократизм природный. И как жаль, что теперь он не обращает на девушку внимания… Хотя нет, он же подмигивал… Или это только казалось? В любом случае эти двое встречаются, и для Дженни нет места, ей всего лишь воспользовались. Девушка еле сдержалась, чтобы не заплакать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Какие планы на сегодня? – поинтересовался испанец. Рубен почесал голову.

– Да в общем-то никаких. Обычный рабочий день. А что?

– Ничего.

«Между ними отчетливо видно напряжение», – думала Дженни. – «Поссорились недавно? Или расстаться хотят?..» Сердце ее подпрыгнуло и заколотилось в горле.

– Сраная книжка Уоллеса? – ткнул Викториано пальцем в сверток, который Хименес держал в руках.

– Она самая. Хотел затащить в Орден одну знакомую. Она попросила книгу, хочет читать.

– Ну и дура, – фыркнул изобретатель.

– А ты уже начал читать?

– Еще чего! Делать мне больше нечего! – проворчал Рубен.

«Хм… Может, доложить об их разговоре подруге, которая состоит в Ордене?» – мстительно думала оператор, сжав зубы от гнева. – «Тогда у них будут неприятности». Она твердо решила рассказать обо всем. И о том, как поступил с ней Викториано. Девушка чуть ли не вздрогнула от неистово сильного желания отомстить.

– Зря ты так. Хорошая книга.

– Ты ученый или где? – раздраженно фыркнул Рубен вновь.

– Я отношусь к ней как к художественной литературе, – поправился Марсело. – Иногда полезно читать что-то еще, кроме научных журналов.

– А желтуху читаешь?

– Бывает… Честно скажу. Но редко.

Привели подопытных. Все они были поникшими. Аманда как обычно кипела от злобы.

– Ну что, мы готовы? – спросил у всех Рубен. Операторы покивали.

Подопытные разошлись уже безо всяких наставлений по своим привычным местам. Викториано дал команду их погружать, а затем сам поместился в капсуле.

«Погружаю тебя через пятнадцать секунд», – написала машина.

Рубен расслабился и ждал привычного уже падения в черноту.

Они оказались на том же берегу реки, что в прошлый раз. Солнце было всего одно, синее. Словно в глазное яблоко впрыснули синей краски. Аманда и остальные очухивались медленно, были сонными. «Жерардо» был единственным, кто пришел в себя быстро и без проблем, он уже сидел на берегу, окуная ноги в теплую воду. Деревья шелестели листьями, обнимались с ветром, отвечали на его порывы словно чуткие любовники.

– Всем привет, – нарочито вяло поздоровался с испытуемыми Рубен. – Вам тоже плохо?

– Нам всегда плохо, – сквозь сжатые зубы проговорила Филипс. – А ты как?

– Приемлемо. Это лучше, чем быть наедине с моей жирной и тупой матушкой.

Доминанты сели в круг.

– Что делать будем? Пойдем в лес? А если там опасно? – начал дискуссию поляк.

– Ничего не поделаешь, – ответил ему Рори. – Здесь везде опасно. Волков бояться – в лес не ходить. Ха! – посмеялся он получившемуся каламбуру.

– У меня есть ружье, – радостно погладила оружие воинственная герлскаут. – Правда, насколько я помню, я потратила все пули…

Доминанты неохотно поднялись с травы и направились в гущу леса. Деревья не изменились, были все такими же привычными взгляду. Росли лебеда и одуванчики, Лесли сорвал один из них и дунул что есть сил. Головка цветка распалась на маленькие «парашютики», они весело полетели в траву. Парень улыбнулся идущим рядом Айне и Люции, еврейки улыбнулись в ответ. Синее солнце едва мелькало в ветвях близко и плотно стоящих друг к другу деревьев: настоящая густая чаща. Доминантам стало не по себе, однако объективно опасности не было.

– Слушай, ты можешь отправить нас в город, чтобы я пополнила запасы патронов? – обратилась Гвинет к «Жерардо».

– Могу, – ответил тот.

Он красиво развел руки в стороны и щелкнул пальцами – они тут же оказались в городе, где не так давно проходили испытания, каждый индивидуально. Гвинет радостная понеслась в оружейный магазин, остальные уселись на скамейку ее ждать.

– Хотите я попробую стереть опасные участки пути? – спросил у всех Викториано.

– Стереть? То есть как? – удивился Ян.

– Элементарно, Холмс. Взять и стереть, точно так же, как я перевел вас сюда. Я, должно быть, и так умею.

Он поднялся с лавочки, бодрым шагом добрался до середины улицы, доминанты смотрели на него во все глаза, как на циркового фокусника. Он мысленно вернулся к второму замку, закрыв глаза и сосредоточившись, увидел существ, которые все еще ждали их, провел рукой по воздуху, словно по мокрому стеклу.

– Готово. Вы больше там не окажетесь.

– А кто тебя обучал? – спросила у него Фурман.

– Местная банда ученых. Говорят, я талантливый.

– И тебе нравятся ученые? – с подозрением покосилась на него Аманда.

– Более чем. Это же не моя мамаша.

Вернулась Гвинет с полным магазином патронов. Еще несколько она запихала в рюкзак.

– Я готова, – сказала она. – Что делали без меня?

– Управляли мирами. Вернее, это делал Жерардо. Мы теперь не окажемся в том, втором замке, – поделился историей Рори. – Ты молоток, парень, – обратился он к Рубену. Тот криво улыбнулся.

Они снова, по мановению руки мальчика, оказались в том же лесу и пошли теперь без особенного страха. Деревья становились все гуще, их уже опутывало нечто вроде лиан. По лианам ползало нечто вроде ящерицы, стремительное и забавное. У ящерицы была хитиновая, как у жука, спинка, три хвоста и глаза, словно у улитки. Лесли засмотрелся на новое существо, оно, кажется, тоже обратило внимание на альбиноса. Улиточьи глаза уставились на парня, тот потянул руку…

– Эй, не трогай! Оно может быть ядовитым или кусачим, – предупредил Лесли поляк.

– Он хороший. Я чувствую.

Лесли погладил ящерицу по хитиновой спине. Она удовлетворенно перебирала лапками, словно кошка, и не проявляла ни малейшей агрессии. Поляк обеспокоенно смотрел на это, но вновь останавливать парня не спешил.

Существу, похоже, нравилось внимание, оно довольно урчало.

– Давайте возьмем его с собой! – Лесли схватил ящерицу и удерживал в объятиях.

– Ребенок… Хорошо, тащи ее если не тяжело, мы за тебя не понесем, – усмехнулся Де Хэвилленд.

Уизерс с озорством потопал со всеми дальше, прижимая существо, похожее на странного варана, к груди. Оно урчало все громче, и, наконец, вытащило откуда-то два щупла и принялось гладить альбиноса по голове и трогать за нос. Тот смеялся, словно мальчишка. Идущий неподалеку Викториано едва сдерживал ржач, наблюдая за этим: «Двадцать пять лет – а мозгов как у пятилетки». Мордочка существа была умильной, похожей на кошачью, только шерсти не было. Лесли целовал его в морду.

– Любишь животных? – спросил «Жерардо» у альбиноса.

– Люблю, – ответил он. – Они лучше, чем люди.

– Ох уж эта новая этика, – усмехнулся мужчина в теле ребенка.

– Ты знаешь о новой этике? – удивленно спросил его Левандовский. – А ты не слишком маленький, чтобы рассуждать о таком?

– Ерунда, – отмахнулся от него изобретатель. – На самом деле я очень взрослый.

Он ходил по лезвию, но понимал, что поляк и остальные все равно вряд ли его узнают. Эта фраза о возрасте была скорее шуткой и воспринималась так же, без доли правды в ней.

– Наверное, тебе дают сидеть в интернете? – спросил снова поляк.

– Давали, – ответил психиатр. – У меня был планшет, но мать отобрала и его. Стерва.

– Да, выходит, твоя мама и правда нехорошая, – нагнал его Лесли. – Отбирать личные вещи – это плохо. Мои родители не давали мне вообще ничего, кроме еды.

«Я в курсе», – хотел было сказать Рубен, но вовремя остановил себя.

Они вышли на большую поляну. На ней росло огромное кривое дерево, лишенное листьев, на одной из толстых веток сидела белая сова с длинным, загнутым буквой «с» хвостом и огромными, летучемышиными крыльями. Птица, казалось, заметила их, но ничего не предпринимала.

– Ой, какая птичка! – взревел любитель животных, выронив ящерицу, и понесся к сове.

– Стой! Стой, дурачок! – схватил его за руку Рори. – Не трогай. Она может быть опасной.

– Она не опасная! И я – не дурачок! – возразил альбинос.

– Ну, тебе виднее, – пожал плечами Де Хэвилленд и остался в стороне.

Уизерс подошел к зеленоглазому существу. Оно издало ухающий звук и присело на его плечо. Он поглаживал мягкие перья и хвост, птица урчала, словно предыдущее существо.

– Это Сюзи. Она мне сказала.

Айна и Люция улыбались.

– Ну, Сюзи так Сюзи, – хихикнул поляк.

Хвост совы был таким мягким, что его хотелось гладить вновь и вновь. Девушки осмелели и подошли поближе, а потом уже принялись гладить сову, как Лесли. Птице нравилась ласка, она обняла крыльями голову альбиноса, тот засмеялся.

– Ну неужели единственное доброе и милое создание в этом мире? – воскликнула Аманда, теребившая пушистый хвост.

Сова все мурлыкала. Наконец, она оттолкнулась лапками, тоже покрытыми шерстью, от плеча хозяина (видимо, она таким посчитала Лесли), и полетела с уханьем в чащу.

– Она ведет нас, – широко улыбнулся альбинос и поманил всех рукой. Доминанты поспешили за ним.

Птица летела куда-то на север, подопытные едва успевали за ней. Деревья здесь были реже. Птица выводит их из чащи? Но она привела всех на еще одну поляну, где стояла какая-то скульптура, везде были разложены пластмассовые шары, и все это было под зонтом. Сова уселась на верхушку зонта и стала наблюдать.

– Дерьмо… Опять загадка! – плюнул поляк. Все крепко задумались.

– Давайте просто все перетрогаем, – предложила Кравитц. – Кто знает, что нам откроется.

Испытуемые принялись бродить по полю и вертеть в руках шары. В прошлый раз тоже были шары, только эти – пластмассовые. Внутри них что-то перекатывалось и гремело, как в погремушках. Айна попыталась разобрать, что же внутри шаров, и ей показалось, что это конфеты. Она нашла острый камень и как следует ударила по шару, он раскололся, и, к вящему изумлению девушки, там и правда были какие-то сладости. Она решила развернуть любопытную конфетку…

– Эй, не ешь. Мало ли что, – предупредила ее Люция, но Айна уже запихнула конфету в рот.

– М-м-м, она клубничная, – восхитилась девушка. – Обожаю!

Через пару секунд Айна увидела далекие звезды. Сперва она подумала, что это – ее привычная галлюцинация, но потом догадалась, что это от сладостей. Туманности мелькали пред нею, словно гости на свадьбе. Что-то сияло вдалеке, какой-то белый шар… От него расходились волны странной энергии. Девушка потянула к нему руки, а в жизни шагнула на носочках и упала, брякнувшись оземь, лицом угодив в траву. Доминанты бросились ее поднимать, Кравитц сидела, ничего не соображая.

– Ну вот! Я же говорила: не ешь! – взволнованно вскрикнула Фурман.

Кравитц была в прострации. Небо кружилось над ней, катало ее в себе. Белый шар… Он был так близко… Лесли схватил конфету и сунул в рот. Ян вскрикнул от ужаса и хотел было вызвать у парня рвоту, но тот сомкнул губы и толкался. И Уизерс… ничего не увидел. Конфета была вкусной, и на этом все.

– Ты что-то видишь? – спросил поляк у альбиноса.

– Ничего…

– Дайте мне!

Это был Рубен. Он схватил сладость и сунул в рот. И… тоже ничего не увидел.

– Я тоже ничего не вижу. Она очнется – спросите обо всем, – сказал он.

Айна валялась на траве, из ее рта текла слюна. Дальние дали, самое само неслось на девушку. Горизонт постоянно расширялся, пульсировал, флуктуации его сводили еврейку с ума. Белое так всеобъемлюще… Свет так страшен… Его мощь, нуминозная мощь убивает, медленно и томно. Свет растапливает кожу, разъедает кости.

Остальные доминанты тоже почему-то потянулись к сладостям, и тоже стали видеть туманности и белый шар. После сеанса видений они что-то поняли: в скульптуре скрыт ключ к пониманию того, что такое этот страшный свет. Это была какая-то Венера. Рубен вспомнил: Чессвик очень любил скульптуру, и таких «Венер» собирал, видимо, ее швырнуло сюда его подсознание. Этот странный человек постоянно за ним наблюдал, был кем-то вроде частного семейного доктора. И другом отца, а отец постоянно рассказывал только о том, чего не стеснялся показать. О насилии над сыном он, конечно, молчал.

Подопытные осматривали Венеру. Тело ее было абсолютно гладким, никаких тайников они не обнаружили. Вот только ее рот был странным: он словно

молча издавал звуки.

Звуками этими были колокольные звоночки. Сначала их услышали только Лесли и Рубен, о чем не преминули сообщить остальным. Звоночки были странными, имели какой-то ритм и какую-то последовательность. Нужно было выщитывать.

– Робин, настал твой черед. Жерардо и Лесли будут передавать тебе сигналы, а ты будешь записывать их. Я правильно понял, что они напоминают азбуку Морзе? – спросил Левандовский, обратившись к двум Слышащим.

– Вроде того, – ответил им психиатр. Он был почему-то именно сейчас несказанно рад, что его проекция оказалась ребенком, и никто его не узнавал.

Любитель математики нашел позади статуи маленький столик с вензелями, а на нем лежали бумага и карандаши, и принялся записывать под диктовку. Еще нужно расшифровать… Школьник принялся за расшифровку: азбуку Морзе он изучал, но пришлось многое вытаскивать из памяти с большим трудом. Доминанты присели возле него и ждали завершения работы. Наконец, Робин выдал им расшифровку. На листке значилось:

«Свет видит вас, вы слепы. Откройтесь свету, тогда найдете».

– И чего? Что это за хренотень? – возмутился Ян.

– А подумать? – фыркнул Рубен. Он чуть не добавил: «Левандовский, ты всегда был великовозрастным идиотом, подумать для тебя – целое приключение», но сдержался, чтобы себя не выдать.

– Тебе надо – ты и думай, – пробурчал поляк. – А я домой хочу. Викториано – кусок бычьего дерьма.

– Согласна, – хихикнула Аманда, и дала поляку «пять». Рубен посмеялся про себя.

Доминанты сели в круг, чтобы обдумать послание. Сова наблюдала, сидя на зонте.

– Сияющий шар… Я видела его, – сказала Кравитц. – И вы видели?

– Мы с Яном видели маленький шарик, когда впервые попали сюда. Он нас вел, словно путников. Это что-то значит, – задумчиво пробормотала Филипс.

– Может, это и есть тот самый свет, который слепит? – начала Люция. – Но я себя слепой не ощущаю.

«Это метафора, тупая твоя голова», – ворчал про себя изобретатель.

– Может, это метафора? – догадалась Аманда. – Нам нужен поводырь. Мы слепы, поскольку мира слишком много. Он открыт, поэтому слепит. Открытость – это когда все изменяется слишком быстро. Я изучала философию – я знаю.

«Ну хоть Филипс говорит что-то дельное».

– А ты что думаешь, Жерардо? – спросил Ян у Рубена.

– Я думаю, что в машине есть сердце. Какой-то источник энергии. Он и слепит.

Доминанты переглянулись.

– Ученые тебя научили? – с подозрением спросил поляк.

– Разумеется, – легко соврал Викториано.

Подопытные опять задумались. Сова слетела к ним и села на плечо Рубена. Он попытался ее согнать, но она делала ему больно если ее пытались стащить.

– И почему она села на твое плечо? – удивилась Гвинет.

– Откуда ж мне знать, – пожал плечами психиатр.

Внезапно в головах доминантов возникла телепатически переданная от совы мысль: «Он не тот, за кого себя выдает».

– Что? Вы слышали это? – спросил у всех поляк.

– Я слышала, что он – не тот, за кого себя выдает. Вы хоть раз видели Жерардо вживую? – Филипс покосилась на Рубена. – Так, я догадываюсь, кто это. Но почему он стал ребенком – черт знает. Это вы? Викториано?

Рубен вздохнул.

– А вы не такие тупые, как я думал. Ну что, убьете меня? Тело не живет без мозга.

Аманда почему-то осеклась и замолчала. Она мечтала об этом давно. Но сейчас, когда Викториано стал ребенком… Ей стало страшно: она десятки раз костерила изобретателя при нем же. Что он теперь с ней сделает?

– Это вы так в детстве выглядели? – сказала она, не понимая, почему не кричит и не идет на мужчину в теле мальчика с кулаками.

– Как видишь.

– А, так вот почему вы можете стирать здесь части пространства… – вдруг выдал Лесли.

– Уизерс, ты мыслишь в правильном направлении.

Подопытные не могли отойти от шока. Он вел себя здесь как обычный человек, но со сверхспособностями.

– Отправьте нас домой! – взмолилась вдруг Филипс. – Нам это просто уже вот здесь! – Она прочертила пальцем на шее линию.

– Уже никак. Вы – часть моего эксперимента. Важная часть. Она не отпустит вас.

– Кто? – спросила Гвинет.

– Она. STEM. Она имеет сознание, пол и может быть даже возраст, она сама определяет себя.

Глаза подопытных полезли на лоб.

– Ничего себе… – прошептала Филипс. – Вы создали искусственный интеллект с самосознанием?

– Даже не ожидая того. Я обнаружил это совсем недавно.

Филипс почему-то прониклась уважением к своему мучителю. Создать то, о чем мечтали писатели-фантасты на протяжении двадцатого века, чего боялись ученые всего мира…

– Она… убьет нас всех? – с тревогой в голосе спросила герлскаут.

– Возможно. Я пока не знаю определенно. Она сказала мне, что убила тех, кто ей не подходит. Она считает ценными людей с шизофренией, а это как раз ваш случай. Вы теоретически в безопасности. Я тебе лично диагноз ставил, слышишь, Левандовский? Вы в безопасности, если моя девочка не будет капризной.

Поляк неожиданно для себя покраснел.

– Мы с Уизерсом здесь путешествовали в облике странных существ с крыльями. Он чуть меня не убил, поэтому давайте меня не трогать: он сполна отомстил за вас. Давайте просто плыть по течению. Я буду думать, чтобы вы не умерли: думать – моя работа, я ученый.

– Понятно на чем верченый… – пробубнил Левандовский.

– Я делаю все, что могу для вас. Вас кормят, вам дают спать. Я не беспокою вас целыми днями, занимаясь своей работой. Моя доля работы – одна, ваша – другая, – рассудил Рубен. – Делайте то, что зависит от вас.

– Но от нас же ничего не зависит! – вдруг вспылила Люция. – Вы забрали нас насильно, расстреляли чужими руками нескольких пациентов! Вы – тварь, достойная электрического стула.

– Не спорю, – развел руками изобретатель. – Но я уже ничего не могу изменить.

– А хотели бы? – вдруг спросил Уизерс.

– Хотел… Не знаю.

Солнце из синего превратилось в травянистое, и, казалось, обрело какой-то странный объем. Загадка еще не была решена. Сова все еще наблюдала.

– Вы с Лесли знаете, где это сердце, о котором вы сказали? – решительно спросила Аманда.

– Озеро, на котором мы потеряли Зайлер. Под ним находится второй слой миров, и вот там-то есть сердце.

Аманда не хотела возвращаться в то место.

– Вы стерли и замок, и озеро? – спросила она.

– Да, но вход можно найти и в другом месте.

Рубен сосредоточился и закрыл глаза, приложив пальцы к вискам. Он мысленно перемещался по пространству STEM и обнаружил вход в тысячах миль от них, под маленькой радугой. Словно механизм ждал их, подстраивался под подопытных и изобретателя. Викториано со вздохом поднялся с места, изящно развел руки в стороны и прищелкнул пальцами, – они сразу оказались возле этой радуги, позади них были уже виденные «строительные леса» – по сути доминанты перемахнули через них.

Маленькая радуга сияла на уровне лица Яна. Под ней была нора, словно из сказки об Алисе Лидделл.

– Это здесь, – указал Викториано.

Доминанты разглядывали радугу. Она мерцала, словно сломанная лампочка, цветов на ней было в десять раз больше, чем на обычной, нарисованной. И все они были четко разделены. Объект был таким ярким, что Аманда смотрела на него сквозь пальцы, остальные прищурились.

Нора выглядела опасной: смотришь – и словно тысячи футов ожидают тебя внизу. И смерть. Разбиться в лепешку. Гвинет подобралась к норе поближе и крикнула «ага» прямо в нее. Эхо разлетелось вокруг ее головы.

– Жесть, – заключила она. – И вы предлагаете нам прыгать?

– Я могу быть первым: я уверен, что это то самое место, – убедительно проговорил психиатр.

– Будьте первым: вас не жалко, – фыркнула Люция. Аманда подумала, что изумрудновласая девушка крадет ее мысли.

Мужчина в теле мальчика подполз к краю дыры, а потом опустил туда ноги и исчез в черноте. Через какое-то время послышался его голос:

– Прыгайте, земля отталкивает тело, чтобы оно не разбилось.

Подопытные вздохнули, но прыгнули один за другим. Перед самым приземлением все как бы «подвисли» в воздухе, а потом без неприятных ощущений коснулись телами земли. Земля была теплой и мягкой. Впереди маячил свет, и все отправились к нему. Коридор все длился, в землю были вделаны маленькие лампочки гирлянды, которые мигали, словно в Рождество. Доминанты ощупывали их, Лесли даже выдернул одну: на конце лампочки была огромная игла. Парню представились свечи в торте.

Родители никогда не покупали ему торт на День Рождения.

Наконец, коридор закончился – и подопытные были словно ослеплены: огромная, сияющая глазами леди стояла возле Храма, состоящего из костистых колонн. Рубен и Лесли уже видели все это, а остальные с открытыми ртами смотрели во все глаза. Черное солнце с белой кромкой вокруг себя рьяно освещало пепелище, которым тут была земля.

– Ничего себе! – вырвалось у Рори.

– Это место создала

она.

Никто из вас не способен выдумать нечто столь невероятное, – заметил Викториано. Аманда посмотрела на него хищно и с отвращением, но мужчина даже не повернул в ее сторону головы.

Они шли по пеплу, ноги погружались туда по щиколотку, словно в снег или пух. Храм был все ближе, и от него ощущались небезопасные вибрации. Рубен шел впереди, остальные плелись, окуная ноги в пепел, далеко позади. Даже Лесли не очень хотел возвращаться это место. Айна постоянно навязчиво глядела на черное солнце, оттого чувствуя себя неуютно.

Статуя была невыносима. Больше неба, больше жизни. Постылая статуя, ужасная. Застылость ее будто внушала всем точно так же не двигаться с мест и просто камлать глазами. Подопытные стояли как вкопанные и глазели на нее. Глаз пытался найти лаз, чтобы охватить всю конструкцию через какой-то один ее элемент, но никак не мог, оттого делалось тяжко и больно. Аманда прикрывала лицо руками, Ян держал ее под локоть с открытым ртом.

– Здесь безопасно? – спросил поляк у Рубена. Тот почесал в затылке:

– Безопасно если не дотрагиваться до сердца. Оно в храме.

Доминанты, отбрасывая пепел ногами, словно на снегоступах, отправились к храмине. Кости, из которых она состояла, пульсировали. Они словно издавали тихие, отдаленные звуки сирены: Люции сделалось тошно от них, она присела на пепел, а Айна попыталась ее поднять. Лесли трясся, как осиновый лист, словно был здесь впервые. Он решил пойти рядом с Рубеном, но тот из-за роста и возраста не был внушительной поддержкой. Тогда он прицепился к Яну, который взял его под локоть второй свободной рукой.

Они миновали вход и поднялись по ступеням к сердцу. Последнее, как и всегда, было обмотано колючей проволокой и сияло в полумраке. Черное солнце бликовало на ней и осколках бесхитростно, но жутко. Лесли вжался в тело поляка, тот обнял и его, и Аманду, которая тоже стояла на чуть подкашивающихся ногах.

– Это ее сердце. Холодное и жестокое. Но я постараюсь сделать так, чтобы вы выжили, – сказал Рубен, прохаживаясь вокруг объекта, – и меньше ее боялись. Она дала вам способности, не так ли? Терли, ты умеешь прыгать по деревьям и видеть, как орел? Так?

– Д-да, – промямлила герлскаут, сминая руками футболку. – А еще у меня прибавилось сил. Я бы даже на Эверест взобралась, было бы желание.

– Ну и кого надо благодарить? – осклабился мужчина в теле ребенка.

– Ну точно не вас! – плюнула девушка, а потом вдруг спряталась за спиной Рори, когда…

Сердце выбросило в потолок храма огромный морозный электрический луч. Скорее, это было что-то вроде молнии, она на глазах у людей, что посмели проникнуть сюда, превратилась в светящийся шарик, подлетела к голове изобретателя и растянулась в нимб.

– Вот видите, кем она меня считает, – осклабился вновь психиатр, поглядев на свои ногти.

– Ах ты тварь! – вскричала Филипс, отбежала на пару метров, подняла с полу камень, вновь ринулась к своим собратьям по несчастью и что есть силы, с воплем, бросила камень в Рубена. Камень разбился о невидимый барьер и разлетелся на мелкие кусочки.

– Она дала мне защиту. Теперь вы не сможете меня тронуть, – развел мужчина в теле мальчика руки в стороны.

– Лесли, ты взаимодействовал с сердцем, сделай что-нибудь, чтобы эта мразь пострадала! – все еще кричала девушка. Тогда Гвинет выступила вперед и попыталась выстрелить из ружья – пули тут же разлетелись в стороны, отскочив от все того же невидимого барьера. Викториано разглядывал свои ногти, иногда исподлобья посматривая на доминантов, которых еще не оставляли моральные силы.

– Лесли! Ты можешь сделать что-нибудь? – заорала Аманда.

И Уизерс стал потихоньку, на полусогнутых ногах, подбираться к Викториано. Свет нимба над головой его бывшего доктора манил, словно мед – насекомое, парень шел медленно, тянул свои белесые ручки… И неожиданно упал на колени. Айна ахнула, злобно посмотрела на Рубена, Люция удержала ее от порыва подойти к альбиносу. Уизерс тянул руки к Викториано, сидя на коленях; Рубен наконец смилостивился и дотронулся своими детскими пальцами до таких же детских пальцев паренька. Они взяли друг друга за руки. Аманда была вне себя, Ян останавливал ее и закрывал собою всех остальных. Они сбились в кучу и просто наблюдали за происходящим.

– Белое… – шептал Лесли. – Много света… Вы знаете смысл света?

– Знаю. Свет подчиняет всех. Он убивает каждого, кто попытается оспорить его. Это

открытость.

Она сильнее меня, она сильнее тебя, сильнее всех. Она могущественнейшая сила во вселенной, – снисходительно отвечал ученый. Их пальцы все еще были сцеплены.

– Дайте мне немного… – едва двигал губами парень.

– Я могу вдохнуть это в тебя. Хочешь? – притворно-ласково спросил Рубен. – Эй, вы! – тут же злобно крикнул он доминантам. – А ну пошли вон! Дорогая, – обратился он к сердцу, – отключи всех, кроме Уизерса.

– Будет сделано, создатель.

Подопытные услышали далекий металлический голос – а потом пропали.

– Они в… вернулись, да? Все хорошо с ними? – спрашивал Лесли.

Рубен сел рядом с Уизерсом на колени.

– Ты один

чувствуешь

ее. Браво, Уизерс. Но к сердцу все равно прикасаться нельзя: боль оглушит тебя, лишит чувств. Ты можешь и умереть. Я покажу тебе другой способ передачи света.

Ученый, который был теперь даже ниже своего главного подопытного, обхватил своими маленькими, но все же с длинными пальцами, руками щеки парня, притянул к себе и поцеловал. Лесли ощутил, как что-то перемещается по его горлу, течет, словно кленовый сироп, что-то сладкое… Поцелуй был формальным, но позволил Рубену

передать.

Внезапно они стали подниматься в воздух с сомкнутыми губами. Они вертелись в воздухе, ветер словно скрутился в ураган и нес их все выше, под купол храма. Пол дрожал, содрогались и пульсирующие колонны. Глаза Уизерса стали сверкать, словно алмазы, из них высвободились два морозных луча. Парень задрал голову – и лучи словно пронзили темные своды. Через пару мгновений они опустились на землю. Лесли едва дышал: во время ритуала он будто насытился мегатоннами какой-то странной энергии. Видимо, это и был

свет.

– Ты достаточно

сиял,

но теперь сияешь еще больше, – проговорил полушепотом мужчина в теле мальчика, глядя в глаза дрожащему пареньку. – Ты один понимаешь ее. Я вижу это. И она видит.

Лесли что-то неразборчиво мямлил, опустив глаза в пол и покраснев как свекла.

– Не будь таким робким, это ритуал, Уизерс. – Губы Викториано вновь растянулись в подленькой улыбке. – Хочешь настоящий поцелуй – будешь обязан заслужить его.

– Н-не хочу! – затрясся парень. Он все еще боялся своего доктора как огня. Викториано прищурил глаза.

– Ну и правильно. Я все равно завершил то, что было нужно.

Рубен интуитивно чувствовал, что этот ритуал был нужен для того, чтобы подготовить будущее Ядро. Передать часть своих импульсов, насыщенных сиянием, идущим от сердца. Сначала нужно было починить его, а уже потом

раздать свечение

.

– Отключить.

Голос Викториано стал громким, по-настоящему взрослым. Это простое слово ввергло Лесли в панику, но он быстро сообразил, что просто окажется в реальности. Так и вышло: он проснулся в своей капсуле, рядом сидел Ёсида и меланхолично смотрел на него.

– Кхе-кхе! – кашлял Викториано, вылезая из капсулы. Он потратил огромное количество сил на ритуал. А загадку они так и не решили. Марсело тут же подбежал, чтобы поддержать любимого, подставить ему плечо. Испанец дал ученому воды, тот дрожащими руками принял стакан и залпом осушил. Уизерса уже уводили, когда они начали разговор.

– Что было сегодня? – поинтересовался Хименес. Он был рад возможности дотронуться хотя бы до рук и плеч своего избранника. Он даже смог обнять того за талию, чтобы мужчина не упал от бессилия.

– Передал Уизерсу частицу света, чтобы он мог соединяться с машиной напрямую. Раньше он был слабее, теперь стал сильнее. А еще они меня раскусили.

– То есть как? Догадались, что ты – это ты? – удивился испанец, утирая Викториано лоб салфетками.

– Да, верно. Но машина наградила меня защитой – и как бы они ни стреляли, как бы ни кидали камни – все было без толку.

– Они хотели отомстить тебе?

– Я пообещал, что сделаю все, чтобы они не умерли. На этом все.

Марсело восторгался человеколюбием Рубена, которое было ему обычно не свойственно. Он бы убил всех, если б хотел. А Викториано размышлял, что будет делать, если Теодор снова прикажет ему избавиться от доминантов. Видимо, убьет их – и все, делов-то. Но Уизерс. Его нужно беречь. Он уже сказал это Хоффман, Хименес еще не знает. Ох и заревнует он, узнав, что его любимый поцеловал Уизерса, пусть и для ритуала!

Может, поиздеваться над испанцем таким способом? Засосать Уизерса прямо при нем? Вот будет умора!

XXIX. Amor caecus (любовь слепа, лат.)

I think I've lost my mind

It's something I can't hide

It's when you justify

All of your little lies

We see the signs

We close our eyes

Repeat the cycle

Give in to me

I'm talking to myself

Just cuz there's no one else

I know I need some help

I lie and say I'm well

You're not one of us

(Aesthetic Perfection – American Psycho)

Схожу с ума – это то, что я не могу скрыть.

Я прячу маленькую ложь – ты не можешь ее простить.

Я показал тебе знаки, ты закрывала глаза от страсти,

Отдайся мне. Хочу ли я того отчасти?

Я говорю с собой – это признак безумия,

Мне больше некому это доверить.

Ложь моя – не признак, поверь, остроумия,

Я жажду помощи – хочешь ли это проверить?

Скажешь: ты не один из нас.

Настала последняя из фаз.

(Личный перевод).

Всю ночь Дженни думала, как ей отомстить Рубену. С одной стороны, она была в безопасности: ну кто же узнает, что слух распространила именно она? Но с другой… он же догадлив… И Теодор может ее покарать за сплетни. Да, она не состояла в Ордене, но он мог бы лишить ее заработной платы, поскольку обладал властью. Он может сказать пару слов ее прямому начальнику – и все, в конверте будет недостача. А деньги были нужны хотя бы чтобы поесть: у операторов была очень маленькая зарплата, ее едва хватало на еду. Большее девушка позволить себе не могла. Она питалась в столовой и кое-как перешивала старую одежду – в общем-то, и все. Администратор и Теодор были виновны в том, что она живет в такой бедности. И не только она – весь «Мобиус», кроме почивавшей на лаврах верхушки. И если девушка решится на месть – она будет голодать. Но желание свергнуть этого самозваного короля было сильнее страха доедать последний хрен без соли.

Утром она проснулась с головной болью и тут же принялась курить. Она не особенно любила сигареты, но теперь, подражая своему кумиру, оператор выкуривала полпачки «Винстона» в день. Благо сегодня не экспериментальный день – можно побыть наедине с собой и поразмышлять о мести. Дженни умылась, позавтракала сэндвичем и села в кресло штопать носки, которые уже порвались от ежедневной носки – больше пар у нее не было. Ее ужасное настроение подкреплялось тем, что подруга Паулина идет на собрание уже завтра, нужно было что-нибудь придумать за предоставленные ей судьбой сутки. Завтра у Полли будет собрание, да. Она будет слушать дурацкие проповеди... И там будет

он

…Тьфу! Девушка случайно уколола палец и тут же бросилась к аптечке.

Намазав палец йодом, Дженни уселась штопать дальше. Что сказать сегодня подруге? «Ой, Полли, дорогая, я переспала тут с одним мужиком, он – избранный, но мне надо его уничтожить, расскажи Теодору, что он насмехался над ним!» Тьфу, какая чушь! Девушка бросила шитье и расплакалась. За что он так с ней? Воспользовался, а теперь игнорирует! Психопат… Паулина ей бы не поверила. Викториано же теперь пророк! Скажет еще: ты должна гордиться, что переспала с избранным. Да, даже если это получилось случайно. Но Дженни не испытывала гордости, ее колотило от стыда и жалости к себе. Зачем она тогда сделала это? Лучше бы следовала инструкциям и не отдавала ключ!

«Но зато теперь», – твердил гаденький голосок в голове, – «ты не девственница. Ты так стыдилась того, что к тридцати годам тебя никто не трахал – теперь это исправлено». Да уж, исправлено… Девушка громко высморкалась в платок. У ее соседки-уборщицы был рабочий день, так что можно было насладиться одиночеством. Девушка любила быть одна, шумная соседка ей не симпатизировала. Но никто, кроме высших рангов, не жил в отдельных номерах, поэтому приходилось ютиться с тем, с кем получится. Соседка получала зарплату еще ниже Дженни, девушке приходилось делиться с ней едой. «Мобиус» воистину ужасен.

Дженни затянулась, положив ногу на ногу. Его движения, такие легкие, манящие… Его фигура каждый рабочий день… Он состроил знак из пальцев! «Нет, не придавай этому большого значения, ему на тебя плевать», – фыркнул голос. Но почему? Дженни некрасива? Глупа? Или он все же полный гей?.. Тогда босс бы не переспал с ней. Би? Видимо, да. Она слышала, как они с испанцем ругались, словно старые супруги, идя после рабочего дня по номерам. Был тот эпизод с запертой лабораторией, после которого ей и поручили хранить ключ. Испанец тогда проявлял беспокойство о Рубене, вовсе не дружеское, не заинтересованность коллеги в том, чтобы, опять же, коллега выжил. Ему нужно было, чтобы выжил его любимый человек – это было ясно, как день. Девушка наблюдала за ними каждый день и видела, что они были близки как минимум раз. И что такой красавчик, как Рубен, нашел в этом толстеньком и неуклюжем человечке? К тому же, ему, наверное, под шестьдесят…

Дженни решительно встала и подошла к зеркалу. На нее смотрела худощавая рыжая девушка с маленькой треугольной грудью с веснушками. В них ли дело? Он говорил ей не стесняться себя… Оператор закусила губу, ее пронзила волна возбуждения. Она сняла трусики и посмотрела на свою небритую промежность. Лобок был покрыт ярко-рыжими волосами длиной около двух сантиметров. Пора бриться… Хотя зачем? Все равно она ни с кем здесь больше не переспит. Никто ей больше не нужен, кроме него… Слезы снова брызнули из темно-карих глаз.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она вышла из ванной и без сил повалилась на койку. Может, поговорить с ним? А что, если он скажет, что это и правда было игрой? Просто секс, без обязательств… Кроме ключа, разумеется. Нужно узнать, где он живет… Может, ей сегодня еще перепадет… Она рванула в ванную бриться, а потом отправилась в столовую – поговорить с кем-нибудь.

За дальним столиком завтракала девушка азиатского вида с конским хвостом. Она же психолог? Верно, она принимала всех перед поступлением на работу. Может быть, она знает, где номер Рубена. Дженни взяла овсянки с тостом и подошла к столику, где и впрямь сидела Юкико. Юкико вопросительно посмотрела на незнакомую девушку.

– Здравствуйте. Вы же Юкико Хоффман, да? Можно я присяду? – смущаясь, спросила она.

– Присаживайтесь, – ответила ей японка. – Вокруг есть свободные столики. Почему я вас заинтересовала?

– Я… э-э-э… Вы знаете мистера Викториано? – спросила она – и тут же зарделась. Юкико заметила это.

«Бешеная фанатка? Ох, он тут такую не одну наберет», – подумалось психологу. Но в реальности она дружелюбно улыбнулась.

– Знаю. Чем я могу помочь?

– Рабочий день был вчера, а я забыла занести ему отчет о состоянии пациента во время эксперимента… – Ложь родилась легко. – Я – оператор STEM. Меня зовут Дженни О’Нил. Сегодня у него выходной, а отчет занести нужно. Скажите, пожалуйста, где его номер?

– Этаж кураторов, номер сто шестьдесят три. Знаете, где этот этаж? Из столовой прямо до лифтов…

– Знаю, спасибо, – благодарно улыбнулась оператор. Она попыталась поесть овсянки, но в горло кусок не лез. Дженни натянуто улыбнулась японке и отправила в рот огромную ложку каши, но потом… желудок спазмировал – и девушку вырвало прямо в свою же тарелку. Рвота оказалась и на подносе Юкико. Дженни захныкала, стала извиняться перед Хоффман и вытирать салфетками стол, размазывая кашу и утренние сэндвичи по нему, запах стоял ужасный.

– П-п-п-простите меня, п-п-пожалуйста! – выла девушка, на них даже начали оборачиваться люди с соседних столиков.

– Эй, эй, не переживай… – Юкико попыталась помочь девушке, и они вместе убрали со стола. Они оставили стол в почти полном порядке. – Ну вот… Все хорошо. Не нервничай, пожалуйста. Дженни, да?

– Д-да… – промямлила девушка.

– Хочешь прогуляться по коридору и поговорить о том, что тебя беспокоит? Я все же психолог, могу посоветовать что-нибудь дельное, – лучезарно и искренне улыбаясь, предложила японка.

– П-почему вы мне п-помогаете? – заикаясь, спросила девушка, когда они уже ушли из столовой и медленно начали прогулку по извилистым коридорам корпорации.

– Потому, что я вижу, что ты страдаешь. Ты влюблена в него, так?

Дженни густо покраснела.

– Вижу. Он сломал не только твою жизнь. У меня есть клиентка, его бывшая любовница. Они приехали сюда вместе. Мы работаем с ней уже давно. Столько слез за всю свою карьеру я не видела. Викториано – клинический психопат, маньяк. Нарцисс. Я могу помочь и тебе с тем, чтобы пережить его отвержение. Он отверг тебя, да?

– Игнорирует…

– А вы переспали?

Цвет лица девушки напоминал перезрелый помидор.

– Есть такое… – наконец, решительно выдохнула она.

– Чувствуешь, что он тебя использовал? А что он попросил взамен?

Дженни колебалась.

– Если пока не хочешь говорить – не говори, я не заставляю. Но тебе нужно будет забыть о нем. Он любит только себя.

Девушка пошатнулась и залилась слезами. Юкико положила ей на спину свою ладонь.

– Я з-заметила, что у них с этим испанцем есть что-то… ну, то есть как, я не уверена, что что-то есть, но мне так кажется… – полушепотом сбивчиво начала Дженни. – Я д-думаю, у них отношения.

– Значит и подавно следует забыть о нем, дорогая. – Хоффман поглаживала рыдающую девушку по спине. Скамеек в коридорах не было, они отошли в сторонку, чтобы не мешать потоку людей. – Тебе будет больно – это факт. Я могу помочь справиться с болью. Бесплатно.

– У нас тут, п-похоже, к-клуб намечается, или группа, – неловко пошутила оператор.

– Стой, а это идея! Может быть, он здесь еще кого-нибудь обвел вокруг пальца? Не знаешь? – с энтузиазмом спросила японка.

– Не знаю. Но они с тем ученым постоянно ссорятся…

– Ты присматривалась к тому, как именно они ссорятся? – Юкико ласково заглядывала в глаза девушке, пытаясь ее понять.

– Рубен вечно фыркает на этого человека, но связь у них давняя, я это как-то интуитивно поняла. В «Мобиус» они приехали не вместе, испанец работал здесь ранее. Но они были знакомы, видимо, и до встречи в корпорации. Это все, что я зна… предполагаю.

– Хм-м… – задумалась Хоффман. – А что если я тебе скажу, что доктор Хименес преподавал у Викториано в университете?

Глаза Дженни округлились.

– Оттуда и связь… Они с университета вместе… А я думала, что…

– Думала, что такой странный человек, как Викториано, всегда одинок? Отнюдь. Наши предположения и наблюдения часто приводят нас к ложным выводам… А ты уже хотела ему отомстить?

Девушка закусила губу.

– Хотела, это правда. Буквально сегодня утром думала…

– А зачем тебе знать его номер? Ты не убить ли его хочешь? Тебя жестоко покарают: он теперь пророк. Я слышала об этом. Это небезопасно. Месть – дело сомнительное. Нужно примириться с получившейся ситуацией и отпустить ее. Тебе так будет лучше, – уговаривала психолог.

Дженни рассматривала свои деловые туфли.

– Хочешь ко мне в кабинет? Поговорим обо всем, что тебя беспокоит, – предложила Юкико. Дженни задумалась.

– А вы сейчас свободны?

Юкико посмотрела на часы.

– Давай через час-полтора. Кабинет под номером 212-В, он в западном крыле «Мобиуса», отдел для обслуживающего персонала. Недавно туда переехала.

Японка проинструктировала девушку, как к ней нужно добираться, Дженни поклялась, что все запомнила, и они распрощались. Девушка шла к себе в номер… но ноги вели ее к лифтам, к номеру сто шестьдесят три. Ничего не взяла с собой… Даже… Оператор испугалась своим мыслям: она хотела взять столовый нож… Он пророк, нельзя… Покарают… Накажут… Наказания девушка боялась больше всего на свете. Может, и правда поговорить? Спросить?.. Но как она посмеет открыть рот в его присутствии?.. Как только увидит его лицо, недоумение на нем – тут же начнет тушеваться и сбежит, вызвав только недоуменный смешок.

«Ты решительная или нет? За что, черт подери, тебя хвалила Паулина?» – спрашивала сама себя девушка. – «Давай так: ты спросишь, почему он тебя игнорирует, и если ответ тебе не понравится – ты распространишь сплетню в Ордене через подругу. Решено».

Твердым шагом девушка направилась к лифтам, нажала кнопку и отправилась на этаж кураторов. «Странно, он на этом этаже, хотя, похоже, стал влиятельнее. Почему он не переезжает?» – размышляла она, пока ехала. С негромким «дзынь» двери открылись, девушка вышла, свернула в коридор и стала искать нужную дверь. «Сто семьдесят, сто семьдесят один… нет, нужно вправо… шестьдесят девять… восемь…» Наконец, нужная дверь была найдена. Золотой номер «163» висел, словно валун над головой девушки, и было ощущение, что валун этот непременно упадет. Дженни сглотнула, ноги ее подкашивались. Сделав глубокий вдох, а затем резкий выдох, девушка постучалась.

– Опять этот старый говнюк… – услышала она бормотание прямо за дверью. Послышался звук щеколды и ключа, дверь распахнулась. – Чего теб…

Викториано удивленно нахмурил брови и сощурил глаза.

– Ты? Как ты нашла мой номер?

– Мне с-сказали… – заикаясь, прошептала девушка, опустив глаза в пол.

– Кто тебе сказал? – Из номера пахло сигаретами и парфюмом. Запах, который сводил Дженни с ума. Из комнаты также слышался приглушенный джаз. – Совсем что ли ошалели? – Недовольный и резкий голос мужчины бил ее, словно железная палка.

– Не могу сказать, секрет. Я хотела п-поговорить…

– О чем мне с тобой говорить? О том, что мы однажды переспали за ключ? Ты еще смеешь приходить ко мне за второй порцией, потаскушка? – Выражение лица Викториано становилась все опаснее. – А ну пошла вон, – зашипел Рубен, – чтобы духа твоего здесь не было, дрянь.

Дверь захлопнулась с громким «бух».

Девушка еще минуты три стояла перед номером сто шестьдесят три. Ее тело била крупная дрожь, руки стали мокрыми, а в желудок словно бросили кусочек льда. Уши девушки горели огнем. Она отпрянула от двери и сумрачно понеслась, не глядя на дорогу… Чтобы наткнуться на преспокойно направлявшегося туда же, где только что была, того самого доктора Хименеса. Он был наряжен, в его руках была бутылка бренди.

– Ай, не трогайте меня! – взвизгнула Дженни, отпрянув от мужчины, который пах мылом и шампунем. Он увидел, что все лицо девушки покрывают слезы и сопли. Ученый попытался схватить ее за руку, ощутив, что рука мокрая.

– Дженни? Что ты здесь…

– Отстаньте!

Громко шмыгнув носом, девушка исчезла в арке. Послышался отдаленный звук открытия дверей лифта. Марсело почесал в затылке, удивленный встречей: он помнил лицо и прическу оператора. Хименес прочистил горло, которое словно забило от неожиданной встречи, и направился к номеру возлюбленного. Он тихонько постучался.

– Мало тебе, да, шлюха? – услышал он гневный голос Рубена из-за двери. – Сейчас я тебе добавлю…

– Рубен, это я, Марсело, – твердо сказал он, но голос предательски дрогнул, словно у мальчишки.

– А, это ты… – Лицо изобретателя смягчилось. – Чего надо? Не видишь – я музыку слушаю.

– Эта девочка… Вы с ней переспали, а теперь она жить без тебя не может?

– Какой догадливый старый кусок дерьма. Заходи, что ли, гостем будешь. Есть выпить? Мое вино закончилось.

Хименес повертел в руках перед лицом психиатра бутылкой. Последний удовлетворенно кивнул и впустил его. Они сели друг напротив друга на кресла, но перед этим Викториано достал два бокала и поставил на стол. Марсело разливал бренди.

– Теперь от нее не отвяжешься… Гадкая дрянь… – бубнил Викториано, глотнув горячительного напитка. Бренди потек по горлу, давая расслабление.

– А что она тебе сделала? Ну переспали – и что теперь? Я надеюсь, ты мягко ее отверг?

Рубен покачал головой.

– Она посмела припереться сюда за второй порцией, это читалось на ее лице, – фыркнул изобретатель.

– Мог бы просто сказать ей «нет». Ты, наверное, обозвал ее? Дрянью?

– И потаскухой. Но она такая и есть. Всего лишь ключ…

– А, так вот откуда в тот день у тебя оказался ключ, – догадался Марсело. – Вы переспали в обмен на него? Ты сам ей предложил?

– Предложил. Теперь жалею…

– Ох… – Хименес закатил глаза и щедро глотнул алкоголя. – Ты мог бы с ней помягче. Все же она тебе помогла тогда уединиться с твоей любимой машиной.

– И? Срать я на нее хотел! Все равно меня лишат моей девочки…

В голосе Викториано послышалась нотка тяжелой грусти, может быть, даже скорби. Словно по умершему.

– Значит, Теодор попросил тебя отдать STEM ему…Но ты же останешься хозяином…

– Формально! Понимаешь, формально! – В голосе Рубена послышалась настоящая боль. – Я не могу жить без нее.

– Не хочешь рассказать подробнее? – мягко спросил Марсело.

– Нет. Тебе – нет.

– А кто у тебя здесь еще есть?

Рубен поднял на Хименеса изумленный, полный отвращения взгляд.

– Думаешь,

ты

здесь власть? Захлопнись и пей, а потом выметайся к себе в номер.

Хименес вздохнул и глотнул из бокала коричневатую жидкость. Они пили молча еще минут пять. Но Хименес все же никогда не уставал пробивать броню Рубена, как бы тот ни сопротивлялся.

– Ты испытываешь отвращение к Дженни – это я понял, – начал испанец все так же мягко, – ты испытываешь отвращение ко мне. С той медсестрой ты уже давно не знаешься. С кем тебе тогда здесь спать? Секс – естественная потребность любого человека, если он не асексуален, конечно…

– Мне хреново… – выдохнул Викториано, будто не услышав вопроса. – Они отберут мою девочку… Я столько вложил в ее рождение… Она любит меня, понимаешь?

– Но она же машина, – попробовал урезонить изобретателя его бывший преподаватель. – Машины не испытывают человеческих чувств.

Рубен сидел, будто потерянный в пространстве, тупо пялясь в пустоту. Пустота сжирала его, выедала глазные яблоки, сжимала ребра.

Внезапно из левого глаза изобретателя покатилась одинокая слеза. Марсело смотрел на это, словно пораженный громом: при нем его любимый ученик не позволял себе плакать никогда. Несгибаемый, отвергающий все и вся циник сидит и… плачет, хлеща алкоголь. Прямо как сам Марсело уже бесчисленное количество раз после каждого отвержения того, кто был ему дороже жизни. Хименес не выдержал и упал перед собеседником на колени, схватив того за руки. Он аккуратно вынул из пальцев мужчины бокал и поставил на столик, а потом стал покрывать мелкими поцелуями костяшки его болезненных пальцев.

– Я чувствую, как тебе больно. Могу я чем-то помочь? – всматривался он в глаза хозяина номера, но видел в них лишь полную черноту, пустоту и погибель. Он уже смекнул, что если Рубен расчувствуется, если ему невыносимо больно и плохо – он может открыть частицу своей души. Как и произошло сегодня. Хименес был благодарен небу за предоставленный ему шанс.

– Что ты сможешь сделать… – прошептал изобретатель, со свистом выдохнув.

– Давай сбежим отсюда. Накопим средств, соберем сумки – и рванем в Кримсон? Или куда угодно. Хочешь в Испанию? Я готов сделать для тебя все. Я готов потратить на тебя все свои деньги.

Рубен изумленно всмотрелся в лицо Марсело.

– А как отсюда сбежать, дурья твоя голова? Охрана здесь как в президентском дворце…

– А ты бы хотел сбежать со мной?

Викториано повернул голову и посмотрел поверх слез на лысину собеседника.

– Я бы хотел сбежать один.

Марсело словно укололи. Он неожиданно для себя разозлился, но вовремя утихомирил себя, перейдя на шепот.

– Ложь самому себе. Ты не выживешь один. Тебя будут терзать призраки прошлого. Ты склонен к самоубийству – я понял это, когда ты был еще студентом. Только я один могу помочь тебе. Только я один знаю, что тебе нужно. Пожалуйста, доверься мне. Хоть кому-то в жизни нужно доверять, Рубен.

– Согласен. Но ты не сломаешь меня… – прохрипел психиатр.

– У меня нет цели сломать, я хочу только помочь. Тебе нужна помощь, Рубен.

Моя

помощь. Ты все это время делал мне больно просто потому, что боялся довериться. У тебя отвергающий тип привязанности. Я это понимаю и не злюсь на тебя. У меня, кстати, тревожный с долей нормального…

– Нахрена мне сейчас твои оправдания, или это извинения, или что это… у меня отбирают мою девочку. Словно отрезают кусок моего тела тупым ножом. Они будут использовать ее не для построения необыкновенных миров и управления мирами, временем и пространством, а для создания райских кущей для тупых фанатичных баранов! Тьфу, чертов Орден! Гребанный Администратор и этот его братик-фанатик! Проклятые посредственности… Она будет служить этим отбросам… Слушай, а теоретически машина с самосознанием и интеллектом может покончить с собой, если ей внушить?.. Она же не…

Внезапно оборвав поток рассуждений Викториано, Марсело слегка потянул хозяина комнаты на себя и заключил его в объятия. Рубен поднялся с кресла, Марсело доставал ему до шеи. Колеблясь, он принял объятие, обвив свои руки вокруг покатых плеч испанца. Марсело поглаживал рубенов затылок, понемногу начиная целовать его подбородок. На подбородке были слезы, Марсело слизывал их языком. Постепенно их губы сближались, и вот уже через минуту слились в поцелуе. Бывший преподаватель нейропсихологии ласкал языком зубы, десны, щеки, небо, чужой внезапно активный язык, ощущая, что сейчас взорвется от возбуждения. Рубен…

хотел этого

? Сейчас? С ним? Никогда не определишь… Но он хотя бы позволил себя поцеловать – сделано уже полдела.

Рубен откинул голову, позволяя чужим губам ласкать свою шею, изъеденную ожогами, а рукам – проникать под свободно висящую полу-расстегнутую рубашку. Он целовал ключицы, отодвинув ткань, другой рукой лаская шею и рисуя завитки на скулах большим пальцем. Он знал, как лучше, он знал, как нужно. И Викториано поддавался чужим ласкам. Но все же через какое-то время изобретатель прервал поцелуй.

– Я правда не хочу, уходи. Это не из-за тебя. Просто я не могу уже все это выносить. Мне нужно побыть одному.

– Хорошо, я уйду. Обращайся, если что-то будет нужно.

Марсело отправился в свой номер, а Рубен допил оставшийся бренди, чтобы заснуть пьяным в кресле.

Дженни была вне себя от обиды и ярости. Она чуть ли не летела к себе в номер, размазывая тушь и рыдая. Какая же сволочь! Она просто хотела… а кстати, что же она хотела? Может быть, он был прав? Нет! Он скотина! Он никогда не может быть прав! Назвал ее шлюхой! Дженни никогда не считала себя распущенной, никогда не страдала соблазнительством. До недавнего времени девушка вообще была девственницей, храня себя для «того самого». И что в итоге? Эх, нужно было тогда переспать с тем парнем на выпускном… Чего она боялась? Возможно… как раз того, что случилось сегодня.

О’Нил влетела в свой номер, хлопнув дверью, бросилась на кровать, обняла подушку и натурально завыла как волк. Она не достойна такого унижения! А что, если в ней было это? А что, если она решилась на этот шаг просто из каприза? Тогда она и правда потаскуха. Девушке сделалось еще горше. Не нужно было соглашаться на секс. Она сама виновата! Предложил – нужно было отказаться! Ей поручили ответственное задание – а она провалила его!

Боль пронзила девушку с такой силой, что она, не будучи склонной к самоповреждению, расцарапала себе лицо ногтями в кровь. Вот, смотри, какая я уродливая! Ты считаешь меня уродкой? На, возьми! Кровь текла по лбу и щекам. Она прошлась ногтями и по предплечью, оставив длинные красные следы. Нет, нужно успокоиться, дорогая. Ты точно ему отомстишь. Женская месть страшна, изворотлива, безумна. Женщина способна на многое ради того, чтобы сделать больно тому, кто навредил ей.

Нужно позвонить Паулине… Девушка села к телефону и набрала номер подруги. Через два коротких гудка ей ответил веселый голос:

– Ой, привет, Джонни Депп! Давно мне не звонила! Как ты?

Девушка молчала примерно десять секунд.

– Ты в порядке? – Голос в трубке звучал тревожно.

– Меня очень об-бидели. Помоги мне.

– Я сделаю все для тебя! Кто посмел тебя обидеть? – Настрой у Паулины был серьезный.

– Это он. Тот самый из-зобретатель, который сейчас у вас в Ордене пророк. Да, будет трудно, но мне нужно пустить о нем грязный слух.

Молчание.

– Как так? Что он тебе сделал?

– Поматросил и б-бросил, как говорят. Мы с ним п-переспали, только тихо, это с-секрет. Сегодня я пришла поговорить – а он набросился н-на меня, словно с-с-сорвался с цепи! Назвал проституткой! Я н-не могу это т-т-так оставить…

Снова молчание.

– Не молчи, Маккартни!

– А что мне сказать? Я попробую, конечно, но вряд ли тебе удастся нанести серьезный урон: у него нехилая защита. Что нужно разнести?

– Скажи местным, что он издевался над Теодором и высмеивал его книгу. Что он – беспринципный лжец. И машину он не пожертвует, нутром чую. Он скорее разрушит ее, чем отдаст вашему Теодору.

– А это правда? – поинтересовалась Паулина.

– Чистейшая. Как ясный день. Он сидел со своим любовником…

– Любовником? Это любопытнее, чем машина, Теодор не одобряет однополые связи.

– Да, они сидели вдвоем в лаборатории и костерили Теодора. Оба зверствовали. Потешались как могли и над Орденом, и над вами всеми. А любовник-то его тоже приближенный. Лысоватый испанец, видела его?

Дженни осознавала, что о Марсело она солгала, но ей нужен был эффект.

– Видела. Кажется, доктор Хименес.

– Да, вот именно он. Я хочу, чтобы их отменили или дали хорошую взбучку. Куски вонючего дерьма!

– Поняла. Я попробую завтра на собрании кому-то рассказать, я хорошо умею разносить информацию. Не хочешь посидеть в обед в столовой и поделиться своей болью? Я всегда тебя поддержу.

– Давай, встретимся в северной столовой за обедом. Пока.

Дженни положила трубку. До обеда было еще далеко, она снова бросилась чинить носок. Игла чуть было снова не воткнулась ей в палец, но девушка постаралась быть аккуратной. Руки ее дрожали. Наконец, она бросила шитье и упала без сил на кровать.

Проснулась она уже в три часа дня, когда все работники «Мобиуса» уже отобедали и приступили к своим обязанностям. Она охнула, стремительно собралась и помчалась в северную столовую.

За одним из столиков она заметила роскошные темно-каштановые волосы подруги, но узнала ее по любимой клетчатой рубашке. Она протиснулась между столиками и подсела к Паулине. Та, уже закончив обедать, оглядела ее беспокойным взглядом, ее полная грудь заколыхалась, когда она начала расспрашивать подругу, а пухленькие ручки с кучей колец заходили в воздухе ходуном.

– Это все правда?! Не верю… Хотя и не видела, чтобы он был праведником. Я – хороший психолог (несмотря на то, что математик), не вижу в нем ни капли любви или сострадания. Тем более то, как он поступил с тобой… Это черство и эгоистично с его стороны. Не психопат ли он?.. Боже, что у тебя с лицом?!

– Натуральный. Он ненормальный – это факт. Бешеный псих. Рявкнул на меня, чтобы я убиралась! Мерзкая инфантильная тварь! Не мог пообщаться с девушкой после того, что сделал! А лицо я расцарапала в состоянии аффекта…

О’Нил трясло от гнева, она не могла проглотить и ложки супа.

– Тихо-тихо, успокойся. Мы все сделаем, – проговорила Паулина полушепотом, наклонившись к подруге. – Я думаю, что в Ордене и без того назревает скандал: некоторые люди с недоверием относятся к этому Викториано. Я видела, как кучка людей смотрит на его избрание, мягко говоря, с неодобрением. Они были в конце зала, но и я была недалеко, а я люблю вертеть головой во время проповедей, ты знаешь. Красивый мужчина арийской внешности, маленький лысый японец, еще один высокий мужчина в возрасте и женщина с длинными светлыми волосами. Стоит к ним примкнуть, как считаешь?

– Конечно. Они замышляют что-то против этой твари?

– Вероятно. – Паулина отправила в рот крендель. – Ты ешь, ешь. Остывает.

Дженни, наконец обретя уверенность, принялась за суп.

– Я не очень люблю заговоры, да и прирожденной сплетницей меня не назвать… – продолжила женщина, явно лукавя, но из-за простодушного и прямого нрава не замечая того.

– Только ты можешь мне помочь. Пол, не дрейфь. Ты все сможешь сделать. Была бы я в Ордене…

– Так вступай, Теодор всем рад!

– Нет, я не люблю религию. Это, прямо скажем, не мое. И руки резать надо.

– А ради мести? Будешь в маске, как Анжелика – маркиза ангелов! Или как граф Монте-Кристо! Точнее, графиня, – улыбнулась математик.