Любовь, не вздохи на скамейке. Тематика: Истории про любовь

21 годик...

Это тот возраст, когда мир кажется одновременно бесконечно чистым, но  иногда  бывает  душно тесным. И всё равно открытым,   потому что впереди у Сергея было всё: и карьера, и  интересные  путешествия, какие-то еще  смутные, но уже  величественные свершения.

А вот тесным, потому что была  университетская скамья, подработка курьером в фирме по доставке стройматериалов и комната в родительской «двушке» на окраине города, и всё это не соответствовало этому грандиозному образу. Его жизнь была пока похожа на черно-белый эскиз, в то время как внутри него бушевали цвета, для которых не находилось нужного  полотна...

Он впервые увидел её в «Леруа Мерлен». Его маршрут курьера в тот день был забит заказами из этого храма ремонта и уюта.

Согнувшись под тяжестью двух коробок с кафельной плиткой, он, проклиная всё на свете,   услышал этот голос. Негромкий, немного усталый и  инстинктивно обернулся.

— Простите, молодой человек, Вы не подскажете, где тут продаются  смесители? Я, кажется, совершенно заблудилась в этом Вашем Вавилоне!

Женщина стояла, изучая гигантскую схему магазина на стене, и в её глазах читалась не растерянность, а скорее философская покорность этому  абсурду.   Сергею сейчас было вообще то  не до смесителей. Ей, как он позже узнал, было сорок пять. Но она была не из тех  сорокапятилетних женщин, что казались всегда в его представлении, как из какого то  возрастного образа, навеянного разными  тётками с работы мамы или школьными учительницами. Нет! Здесь было  совсем другое!

Лицо её было, конечно, не молодым, но для него показалось  удивительным. Удивительным не красотой в классическом понимании, а своей видимой жизненной историей. Уголки губ были опущены вниз легкой складкой усталости, но глаза,   серые, с золотистыми вкраплениями,   смотрели ясно и внимательно. В них жил не потухший, а, напротив, бережно сохранённый интеллект и какая-то глубокая, тихая печаль, которая не отпугивала, а, наоборот,   притягивала, как притягивает тихий свет в окне одинокого дома на улице...

На ней были простые джинсы, бледно-голубой свитер и потрёпанная кожаная куртка. Она казалась островком спокойной, немодной, но абсолютной человечности в бурлящем потоке этого  потребительского ажиотажа.

Что то в ней он увидел своё, потаенное...

— Смесители? — переспросил Сергей, чувствуя, как голос предательски садится. — Это… Вон там, секция 14. Я… я могу проводить. Я как раз туда!

Он просто солгал. Его заказ был на другом конце комплекса...

— Не стоит Вас отрывать, — она улыбнулась, и лицо её сразу же  преобразилось. Печаль не исчезла, но отступила, уступив место вежливой, тёплой благодарности. — Схему я вроде уже  поняла...

— Да нет, я уже всё, — выпалил Сергей, сгоняя с лица капли пота, не столько от тяжести, сколько от внезапного волнения. — Пойдёмте!

Они шли по длинным, почти  стерильным проходам между стеллажами с красками и арматурой. Он нёс свои коробки, она шагала рядом, изредка задавая короткие вопросы:

— «А этот бренд хороший? », «Правда, что для ванной лучше керамический? ».

Сергей отвечал, черпая знания из обрывочных разговоров водителей и грузчиков, чувствуя себя внезапно экспертом, чьё мнение имеет сейчас значение.

По пути он узнал подробно,   что она выбирает смеситель для своей  кухни. Старый потёк, а  муж вечно забывает его починить. Сказала она это без всякого  упрёка, просто как констатацию факта, типа всего то дождь прошёл. Но в этой обыденности Сергей уловил что-то для себя важное. Щель какую то в её броне.

Познакомились на ходу...

Её звали Анна Викторовна. Анна...

— Муж, наверное, много работает? — осторожно спросил Сергей.

Анна Викторовна на секунду задумалась, глядя на ряды хромированных кранов, сверкающих под ярким светом.

— Работает, — медленно сказала она. — Но больше пьёт...

Эта откровенность, такая спокойная и лишённая жалости к себе, как то ошеломила его. Он не знал, что сказать на это. Просто промолчал...

У кассы она поблагодарила его, снова улыбнулась той уставшей, но искренней улыбкой и протянула визитку. Не свою. Визитку какой-то мелкой фирмы, где она, как выяснилось, работала бухгалтером на полставки...

— Если вдруг понадобится помощь с отчётами… Шутка, — поспешно добавила она, увидев его растерянность. — Просто спасибо! Вы меня очень выручили!

Сергей взял картонку, будто это был ключ от сокровищницы. На обратной стороне, шариковой ручкой, было написано: «Анна. 8-9ХХ…» и домашний адрес. Для доставки документов, иронически и с улыбкой пояснила она. Он понимающе кивнул, не в силах вымолвить почему то ни слова...

Всю оставшуюся смену он чувствовал какой то непонятный жар в груди. Картонка жгла карман его куртки. Он думал не о её возрасте, не о муже-пьянице. Он думал о ее таких красивых глазах, о ее голосе, о той щемящей смеси достоинства и уязвимости, которую она излучала вокруг. В его чёрно-белом мире появился какой то цвет. Тонкий, приглушённый, как акварель,   цвет одиночества, совпавший полностью с его собственным...

Он продержался только три дня. Три дня визитка лежала под подушкой, и он по вечерам, лёжа в темноте, доставал её, водил пальцами по шероховатой поверхности, вспоминая каждую деталь их двадцатиминутной встречи. Разум кричал о нелепости, о пропасти лет между ними, о каком то  социальном абсурде. Но что значил разум против этого нового, всепоглощающего чувства? Это была не просто неожиданная и спонтанная  влюблённость. Это было что то новое для него, очень даже  необычное. Как будто он двадцать один год шёл по миру, ощущая смутную тоску по чему-то незнакомому, и вот это «что-то» обрело лицо, имя и эти  усталые, мудрые глаза.

Он написал ей сообщение вечером в четверг. Долго составлял, стирал, снова писал. Получилось бездарно и как то натужно:

— «Здравствуйте, это Сергей, из «Леруа». Хотел узнать, как смеситель, всё ли нормально установили? »

Отправил и тут же бросил телефон на кровать, как раскалённый уголь.

Ответ пришёл через час:

— «Сергей, здравствуйте! Спасибо, что вспомнили. Смеситель уже поставили, не течёт. Пока единственное исправное место в доме... :)»

Он ухватился за этот смайлик, как за спасательный круг. Их переписка началась робко, с мелких  формальностей. Потом понемногу  стали проскальзывать уже личные нотки. Он осторожно жаловался на скуку учёбы, на тупость своего  начальника. Она тоже с иронией рассказывала о безумных запросах директора своей конторы. Он узнал, что она закончила филфак много лет назад, любит Чехова...

Что у неё есть взрослая дочь, которая вышла замуж и уехала в Питер. Что муж, Виктор (имя, которое Сергей стал как то даже  ненавидеть с первой же минуты), бывший военный, теперь, якобы,   «предприниматель», чей бизнес давно развалился, а привычка заливать неудачи водкой  осталась...

— Он не злой, когда пьёт, — писала она как-то. — Он просто как бы  отсутствует. Исчезает, отключается от всего. Остается шумная, неуклюжая оболочка. Иногда это даже лучше, чем когда он трезвый и молчаливый, как скала...

Сергей читал эти строки, и сердце его сжималось от боли и бессильной ярости. Как можно так говорить? Как можно мириться с этим? Он, в свой двадцать один год, был сейчас полон максимализма и уверенности, что все проблемы решаются прямым действием: уйти, выгнать, начать заново! Её покорность, её принятие такого мужа,   он воспринимал  не как слабость, а как невероятную, трагическую силу, которую жаждал сейчас постичь, но не получалось...

Через две недели она пригласила его на чай, раз уж Вы так интересуетесь всем!, как она ему написала...

Муж уезжал в другой город на, якобы,   «деловые переговоры», которые, как оба они уже понимали, были просто долгой попойкой со старыми сослуживцами...

Квартира была ее в типовой девятиэтажке, но не на окраине, а в старом, зелёном районе. Чисто, скромно, очень уютно. Книги везде: на полках, на тумбочках, даже на кухонном подоконнике.

Она встретила его в простом домашнем платье, босиком. Волосы были распущены и лежали тяжёлой волной на плечах. Она выглядела сейчас моложе и одновременно более беззащитной, чем тогда в магазине. Они пили чай с вишнёвым вареньем, и смотрели «Шербурские зонтики» на кухонном телевизоре.

Она даже поплакала в конце, не стыдясь своих слёз. Сергей сидел, окаменев, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть хрупкость этого момента. Он смотрел не на экран телевизора, а на её профиль, на дрожание ресниц, на сжатые в комок салфетку в её руках. Он уже любил её! Это было ясно, как божий день... Любил пока безнадёжно, иррационально, всем пылом первой, по-настоящему взрослой страсти, смешанной с благоговением перед её миром, её болью, её домашней тишиной...

Когда фильм кончился, и она, вытирая глаза, смущённо извинилась за свою  сентиментальность, он не выдержал.

— Анна… — голос его как то даже сорвался. — Анна Викторовна. Я… Я не могу это видеть, как Вам плохо!

Она обернулась к нему, удивлённая.

— Мне? Да что Вы, Серёжа. Это просто кино. Жизнь… жизнь гораздо прозаичнее.

— Я не про кино! — он вскочил, не в силах усидеть. — Я про всё! Про него! Про то, как Вы тут одна! Вы… Вы заслуживаете совсем другого!

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами. В них не было испуга. Была небольшая и неожиданная жалость. Та самая, которой Сергей боялся больше всего.

— Сергей, — тихо сказала она. — Милый мальчик мой. Садитесь!

Он сел, побеждённый этим «милый мальчик мой». Почти провалившись сквозь землю от стыда.

— Вам всего то двадцать один год, — продолжала она мягко, но безжалостно. — Вам кажется, что можно взять и перевернуть весь  мир. Выпрямить кривые линии. Выгнать какого то дракона. В моём возрасте понимаешь, что некоторые линии уже вросли в холст, а дракон… иногда дракон просто бывает  болен. И его не выгнать, его можно только переждать. Или привыкнуть, переболеть...

— Я не мальчик, — пробормотал он, глядя в пол.

— Конечно, нет, — она громко вздохнула. — Простите. Вы очень добрый и искренний. И мне… мне очень ценно Ваше внимание. Честно!

В моём мире так мало сейчас  искренности!

Он поднял на неё глаза:

— И что? Мы так и будем пить чай и смотреть кино, пока он… пока он где-то там?

— А что Вы, интересно,   предлагаете? — в её голосе впервые прозвучала усталая резкость.

— Я не знаю! — воскликнул он. — Но так нельзя! Я… я Вас очень люблю!

Слова повисли в воздухе, громкие, неуклюжие, как вырвавшийся на волю зверь. Анна закрыла глаза на мгновение, будто от физической боли:

— Не говорите этого! Пожалуйста. Это неправда. Вы влюбились просто в какой то образ. В несчастную женщину, которую хотите спасти. Это прекрасный порыв. Но это не любовь!

— А Вы знаете, какая она, эта  любовь? — вырвалось у него с вызовом, и он тут же испугался собственной жестокости.

Она не обиделась. Она лишь печально улыбнулась:

— Знаю. Она и  тише. И намного тяжелее. И состоит не из резких  порывов, а из маленьких решений. Каждое утро,   это как бы  решение остаться. Каждый вечер, решение простить и прощать. Любовь,   это привычка к человеку. Даже когда привыкать уже не к чему!

Он ушёл той ночью с ощущением, что его отшвырнули от двери в этот  желанный мир. Но дверь осталась чуть  приоткрытой. Она попросила его извинить её за резкость и сказала:

— «Если Вам не очень скучно со старухой, как я, заходите как-нибудь ещё. Муж опять уезжает через неделю, только позвоните сначала».

Это было и отказом, и одновременно  приглашением. Без права на надежду, но с правом на присутствие около нее. Сергей ухватился за это право, как утопающий за соломинку...

Он стал приходить к ней раз в неделю, иногда два. Всегда, когда мужа не было. Он приносил пирожные из хорошей кондитерской, за которые она ругала его за расточительность, но ела с удовольствием, закрывая глаза от наслаждения. Он менял ей лампочки, чинил дрелью шатающуюся полку, помог разобрать завалы вещей на балконе. Он был очень ей полезен и нужен сейчас. Он был рядом с ней!

Их вечера состояли из разговоров, книг, иногда кино. Иногда они молчали, и это молчание было не неловким, а насыщенным, будто они вдвоём слушали тихую музыку, которую больше никто не слышал кроме них.

Он изучал её, как сложный и прекрасный текст священной книги. Видел, что она смеётся, запрокидывая голову, если шутка действительно бывает смешная. Что когда она думает, то покусывает кончик шариковой ручки. Что она ненавидит осеннюю слякоть, но обожает первый снег. Что в юности она мечтала писать диссертацию о поэзии, но жизнь, муж, ребёнок, необходимость работать,   всё сложилось совершенно  иначе...

Он признался ей  о своих растерянных мечтах, о конфликтах с отцом, который считал его бездельником, о глупости его однокурсников. Она слушала не как снисходительный взрослый, а как равный, иногда задавая такие вопросы, которые заставляли его думать о себе по-новому. С ней он чувствовал себя уже не мальчишкой, а человеком, мужчиной. Её внимание было для него, как  наркотик...

И всегда, всегда между ними висело невысказанное. Физическое напряжение  между ними было таким мучительным и прекрасным!

Он часто ловил на себе её взгляд, когда думал, что она его  не видит. Иногда их руки случайно касались за чашкой, и оба отдергивали их, будто обожигались. Он видел, как иногда её взгляд затуманивается, скользит по его лицу, губам, рукам, работающим с отвёрткой, и в этих серых глазах вспыхивает что-то тёплое, живое, женственное. Но потом она отворачивалась, и шторка эта опять опускалась.

Однажды, после особенно душевного разговора о Бродском, который они читали вслух по очереди, он не выдержал. Они стояли в тесном пространстве между книжными полками на кухне. Он взял её за руку.

— Анна, — сказал он, и в его голосе не было прежней юношеской настойчивости, была только просьба. — Пожалуйста! Не отталкивай меня!

Она не отняла руку. Она смотрела на их соединённые пальцы: его молодые, с коротко остриженными ногтями, и её,   узкие, с тонкими прожилками...

— Я не могу так, Серёжа, — прошептала она. — Это будет неправильно!

— По отношению к кому? К нему? — в голосе его снова зазвучала горечь.

— По отношению к тебе, — она посмотрела ему прямо в глаза. Впервые назвала его на «ты». — Ты тогда вложишь в это слишком много. Ты примешь это за что-то еще  большее. А для меня… для меня это будет обычной  слабостью. Минутной слабостью уставшей женщины, которой захотелось мужского  тепла. А потом будет стыд. И тебе будет больно. И мне будет невыносимо!

— Я всё это понимаю! — настаивал он, притягивая её ближе. Он чувствовал тонкий запах её кожи, волос. Это сводило его с ума. — Мне не нужно никаких обещаний. Ничего. Просто… сейчас ты мне нужна! Сейчас...

Она замерла в его объятиях, не сопротивляясь, но и не отвечая. Её тело было напряжено, как струна.

— Нет, — наконец выдохнула она, мягко высвобождаясь. — Ты не понимаешь. Пойми, я не могу дать тебе ничего. Ни будущего, ни даже настоящего. Только эти украденные часы, минуты... И если мы переступим эту черту… они перестанут быть чистыми. В них появится вина, и моя, и твоя... И страх. А я слишком устала для нового страха!

Он отступил, чувствуя, как слепое отчаяние сменяется холодным, трезвым осознанием. Она не отталкивала его из-за морали или долга перед пьяницей-мужем. Она берегла его. Берегла хрупкую иллюзию, которая их сейчас связывала. Берегла себя от новой ловушки чувств. Её отказ был актом милосердия, и от этого было в тысячу раз ему  больнее...

После того вечера что-то изменилось. Стало ещё тоньше и опасней. Он видел, что она тоже страдает. Что её «нет» даётся ей ценой огромных усилий. Иногда он ловил на себе её взгляд, полный такой нежности и такой тоски, что у него перехватывало дыхание. Она позволяла себе сейчас больше маленьких ласк: поправить ему воротник при прощании, смахнуть несуществующую пылинку с плеча, дольше обычного держать его ладонь в своих, когда он уходил,   прощаясь с нею. Это была пытка для них обоих,   этот танец на краю пропасти, где каждый шаг вперёд грозил падением, но и шаг назад был равносилен гибели.

Однажды он застал её плачущей. Не от какого то  фильма.

Дождь стучал в стёкла. Она не сразу услышала, как он вошёл (у него уже был свой ключ, она ему дала для того, чтобы не беспокоить ее, если его руки заняты сумками, когда он приходит»).

— Что случилось? — он бросился к ней, забыв обо всём.

Она вытерла лицо, не глядя на него.

— Ничего. Глупости. Виктор звонил. Деньги у него кончились. Просил перевести. Опять просил...

— И Вы перевели? — спросил он, и его голос прозвучал жёстче, чем он хотел.

— Он мой муж, Сергей, — просто сказала она. — Он беспомощен, как ребёнок. Больной ребёнок!

В этот момент Сергея осенило. Он борется не с мужем. Он борется с её чувством долга, с её извращённым, но глубоко въевшимся пониманием любви,   как жертвы и служения кому то. Он борется с её прошлым, с её возрастом, с её усталостью. Он, вспышка молнии в ее тёмной комнате. Ярко, ослепительно, но ненадолго. А она уже  привыкла жить в этой полутьме...

Он обнял её за плечи. Она не сопротивлялась, прижалась лицом  к его груди. Она стояла так долго, слушая, как бьётся его молодое, горячее сердце прямо у неё под ухом.

— Останься сегодня, — вдруг тихо сказала она, не отрываясь от него. — Просто посидим. Я не хочу быть сегодня одна...

Он конечно  остался. Они не смотрели фильмы...

Они сидели на диване, она в его объятиях, укрытая теплым пледом. Он гладил её волосы, чувствуя, как постепенно напряжение покидает её тело. Она тихо и незаметно уснула. Он так и  бодрствовал всю ночь, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить ее, чувствуя тяжесть  головы на своём плече, её дыхание на своей шее. Это была самая счастливая и самая мучительная ночь в его жизни. Он охранял её сон!

Он был ей нужен. Но пока,   как страж...

Под утро она проснулась, сразу как то смутилась... Поблагодарила его за терпение. Дистанция опять вернулась, ещё более непреодолимая после такой  ночной близости...

Всё рухнуло в один обычный вторник. Сергей не планировал сегодня даже  заходить к ней. Но рядом была доставка, и он, поддавшись какому то импульсу, купил у бабушки у метро букет первых тюльпанов. Жёлтых, солнечных. Хотел просто оставить у ее двери с запиской... Потом всё таки решил позвонить...

Но дверь открылась не сразу после его звонка. Послышались шаги, голос Анны:

—«Кто? » — с какой-то странной, напряжённой ноткой.

— Это я, Сергей.

За дверью наступила пауза. Потом щёлкнул замок.

Она стояла на пороге, бледная, в мятом халате. В квартире пахло табаком и чем-то едким, видимо  перегаром.

— Что ты… — начала она, но тут из глубины коридора послышался хриплый мужской голос:

— Анна! Кого там принесло?

Сергея будто ударило током. Муж. Дома. Днём!

Из гостиной вышел Виктор. Сергей увидел его впервые: высокий, когда-то мощный, а теперь одутловатый мужчина лет пятидесяти, в тренировочных штанах и майке. Лицо красное, глаза мутные, но не от сна, а от вчерашнего застолья. Он шатался, но шаг был уверенным, хозяйским.

— А, — протянул Виктор, уставившись на Сергея, потом на цветы в его руке. — Гость? Аннушка, что же ты гостя в коридоре держишь? Проходи, парень!

Анна отступила, пропуская Сергея, лицо её было сейчас какой то маской. Виктор прошёл в гостиную, плюхнулся в кресло, взял с журнального столика полупустую бутылку пива.

— Так, кто это будет? Сосед? Сынок какого-нибудь? — он прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд на Сергее.

— Сергей, — выдавил тот. — Я… помогаю Анне Викторовне по хозяйству иногда. Вот, цветы…

— Помогаешь? — Виктор грохнул бутылкой о стол. — По хозяйству? Ну-ну. Благородно. А я, значит, плохой хозяин? Не могу лампочку вкрутить? Так, что ли?

— Витя, перестань, — тихо сказала Анна, стоя в дверном проёме. — Он просто курьер, наверное,   ошибся адресом.

— Ошибся? С цветами? — Виктор засмеялся сипло, неприятно. — Да я не слепой, Аннушка. Вижу же,   мальчик на тебя запал. Ну что ж, дело житейское. Я ж не ревнивый. Я человек понимающий. Сам знаешь, Серёжа, да? — он подмигнул Сергею пьяным, похабным подмигиванием. — Баба ещё ничего, хоть и старая. Характер, конечно, дурацкий, вечно ноет. Но для твоих-то лет сойдёт, да?

Сергей стоял, сжимая стебли тюльпанов так, что они хрустнули. В горле стоял ком ярости и унижения. Он смотрел на Анну. Она смотрела в пол, руки её судорожно теребили пояс халата. Она была не просто смущена. Она была сейчас уничтожена. Вся её тайна, их хрупкий, сворованный мир — всё было вывалено перед этим пьяным циником, опошлено, растоптано...

— Я пойду, — глухо сказал Сергей.

— Да ты не спеши! Выпей с нами! — крикнул Виктор, поднимаясь. — Анна, накрывай на троих! Будем знакомиться!

— Я сказал, пойду! — Сергей повернулся к двери.

Виктор вдруг изменился в лице. Хамская развязность сменилась мгновенной, пьяной яростью.

— Ты как со старшими разговариваешь, сопляк? В моём доме? На мою жену глаз положил, и ещё хамишь? Я тебя щас…

Он сделал неверный шаг вперёд, замахнулся. Сергей инстинктивно отпрянул. Анна бросилась между ними.

— Витя, ради бога, он же ребёнок! Оставь!

— Ребёнок? — заорал Виктор, пытаясь оттолкнуть её. — Я ему покажу, какой он ребёнок!

Всё произошло за секунды. Виктор рванулся вперёд, Анна попыталась удержать его за руку, он дёрнулся, и она, потеряв равновесие, ударилась плечом о косяк двери с глухим, страшным звуком. И замерла, скорчившись от боли.

Мир для Сергея как то остановился. Потом сжался до красной точки ярости. Он забыл про возраст, про приличия, про всё. Он бросился на Виктора с криком, которого сам не слышал. Тот, несмотря на тучность и пьянство, сохранил рефлексы военного. Удар был коротким и жёстким,   не кулаком, а раскрытой ладонью, в грудь. Сергей отлетел, ударился спиной о стену, захлебнувшись от нехватки воздуха.

— Вот и весь разговор, — хрипел Виктор, нависая над ним. — Видел, куда лезешь? А теперь  катись отсюда. Пока цел! Щенок!

Сергей, задыхаясь, поднял глаза. Он искал её взгляд. Анна стояла, прижимая руку к ушибленному плечу, лицо её было мокрым от слёз. Но в её глазах он прочитал не сочувствие к нему. Там был ужас, стыд и одна-единственная мольба:

— «Уходи. Пожалуйста, уходи! ».

Это было хуже любого удара. Он поднялся, отдышался. Подобрал с пола помятые тюльпаны, положил их на тумбочку. Молча вышел. Дверь за его спиной закрылась. Он услышал за ней приглушённые крики, потом резкий звук разбитой посуды. А потом  тишину...

Он пока больше не писал и не звонил. Он тяжко болел. Не физически, а какой-то тотальной, всепоглощающей болезнью души. Он видел её унижение. Видел её выбор в тот момент, и это  не в его пользу. Да, он понимал разумом: она пыталась предотвратить драку, спасти его от более серьёзных травм. Но его сердце кричало о ее предательстве. Она не встала на его защиту. Она защищала его мужа от него. Она выбрала свой привычный ад,   потому что он был ей привычней...

Через неделю пришло сообщение. Одно единственное:

— «Сергей, прости меня. Прости за всё. И забудь. Тебе нужно жить своей жизнью. Твоя А. »

Он сейчас ничего не ответил ей. Что он мог ответить? Что он её любит? Это уже ничего не меняло. Что он ненавидит её мужа? Это было очевидно. Что он хочет её видеть? Её последняя фраза была ясна:

— «Забудь! ».

Прошёл месяц. Университет, работа, дом,   всё стало опять серым и плоским, как картонная декорация. Он пытался встречаться с ровесницами, ходил на вечеринки, но всё казалось пустым, каким то наигранным. Их смех резал слух, их проблемы казались ему  мелкими, их взгляды  плоскими, лишёнными той глубины, которую он видел в серых глазах Анны.

Он стал иногда проезжать на своём скутере мимо её дома. Подолгу стоял в парке напротив, глядя на свет в её окне (теперь он знал, какое именно было ее окном). Иногда видел, как она выходит одна, идёт в магазин. Она казалась ещё более хрупкой, ссутулившейся. Она носила ту самую потрёпанную куртку. Он сжимал руль так, что кости белели, но не подходил. Он не имел права это делать, как сейчас считал...

Летом он получил свой диплом. Родители устроили шумное застолье. Он улыбался, пил, чувствуя себя актёром в какой то плохой пьесе. Его представили дочери соседки,   весёлой, симпатичной девушке Кате, которая училась на архитектора. Родители смотрели на них с надеждой. Он понимал, что должен двигаться вперёд. Что эта история с Анной просто  тупик. Что она, Анна, во всём права. Ему нужна своя жизнь!

Он начал встречаться с Катей. Она была милой, умной, с ней было очень  легко. Она любила современное искусство и все модные сериалы. С ней можно было спокойно целоваться на набережной, смеяться без всякой  причины, строить планы на отпуск. Она была каким то светом после этой долгой тьмы. Но иногда, в самые неожиданные моменты,   когда Катя заливалась своим серебристым смехом или спорила о чём-то с жаром,   он ловил себя на мысли, что этот смех слишком громкий, а этот жар  слишком поверхностный. И тогда перед внутренним взором возникало другое лицо,   усталое, мудрое, с печальной улыбкой и глазами цвета мокрого листочка с золотыми искрами.

Однажды, уже глубокой осенью, когда он шёл с Катей из кинотеатра, он увидел их. Анну и Виктора. Они выходили из поликлиники. Виктор опирался на её руку, шагал медленно, с какой-то новой, не свойственной ему осторожностью. Он сильно похудел, лицо было совсем землистым. Анна, одетая в простое пальто, вела его под руку, её лицо было сосредоточенным и спокойным. Они были сейчас  вместе. Цельная, несокрушимая единица,   больной и сиделка. Муж и жена...

Сергей остановился,   как вкопанный. Катя что-то говорила ему, но он не слышал. Он смотрел, как Анна помогает Виктору сесть на лавочку у входа, достаёт из сумки бутылку с водой, подносит ему. Движения её были выверенными, привычными. В них не было ни любви, ни ненависти. Была рутина обычного семейного долга...

Виктор поднял голову, и его взгляд скользнул по толпе. На секунду он встретился с глазами Сергея. В пьяных, наглых глазах не осталось и следа прежней агрессии. Там была уже пустота. И глубокая, животная усталость. Он смотрел на Сергея, но, казалось, не видел его. Потом отвел взгляд, что-то сказал Анне. Она кивнула, не оборачиваясь...

В этот момент Сергей всё понял. Окончательно и бесповоротно. Он не проиграл Виктору. Виктор и так уже давно сам  проиграл всё: свое  здоровье, достоинство, даже свою  любовь. Сергей проиграл чему-то более сильному, чем мужчина-соперник. Он проиграл её представлению о долге. Её усталости. Её возрасту. Её решению нести свой крест до конца, потому что иначе её жизнь теряла всякий смысл, к которому она привыкла. А он предлагал ей побег, огонь, какую то  страсть. Но она боялась этого огня. Она предпочла холодное, знакомое уединение в  своей крепости-тюрьме...

Катя дернула его за рукав.

— Серёж, ты чего? Знакомые твои?

— Нет, — тихо сказал он, отворачиваясь. — Показалось!

Он взял Катю под руку, зашагал прочь, больше не оглядываясь. В горле стоял ком. Но это была не та острая, режущая боль, что была раньше. Это была тяжелая, гнетущая грусть. Грусть по тому, чего никогда не было и уже не будет у него. Грусть по любви, которая осталась не просто неразделённой, а нереализованной, невысказанной до конца, запертой в хрустальной шкатулке запретов и этих но...

Прошло почти два года. Сергей уже  работал в архитектурной фирме (Катя помогла ему с трудоустройством), снимал с ней квартиру. Обсуждали уже скорую  свадьбу. Родители были счастливы. Жизнь шла по накатанным, правильным рельсам. Он почти не думал об Анне. Почти...

Как-то раз, разбирая старые вещи перед переездом на новую квартиру, он наткнулся на книгу. Тонкая книжица. Рассказы. Он не помнил, откуда она у него. Открыл. На титульном листе, чётким, изящным почерком, было написано:

—«Серёже,   чтобы не разочаровался в жизни. А. В. »

Память накрыла сейчас какой то волной. Запах её квартиры, вкус вишнёвого варенья, звук её смеха, тихий и сдержанный. Тишина  её молчания. Он сел на пол среди коробок и долго листал книгу. В рассказе «О любви» кто-то (Анна? Или он сам? Что то не припоминается!) подчеркнул карандашом строки:

— «Я понял, что когда любишь, то в своих рассуждениях об этой любви нужно исходить от высшего, от более важного, чем счастье или несчастье, грех или добродетель в их ходячем смысле, или не нужно рассуждать вовсе».

Он закрыл глаза. Не нужно рассуждать вовсе!

А они слишком много рассуждали. Она о долге и своём  возрасте. Он  о ее  спасении и справедливости. А любовь… любовь, она уже  просто была. Как факт. Как какая то  погода за окном...

Он взял телефон. Набрал номер, который помнил наизусть, хоть и удалил его два года назад. Сердце колотилось, как тогда, у  двадцатиоднолетнего курьера, у той  витрины со смесителями...

Ответил женский голос. Но это была не она. Голос был моложе, немного  усталый, раздражённый.

— Алло?

— Можно Анну Викторовну?

— Мама не может подойти, — отрезала девушка (дочь, та самая, из Питера!). — У нас… сейчас такая  суета!

— Как она?

Пауза:

— Папа месяц,   как умер. Инсульт. Теперь я разбираюсь с её делами. Продаём квартиру, забираю её к себе. Она… она не очень хорошо себя чувствует. Всё время молчит. А Вы кто ей?

— Никто, — тихо сказал Сергей. — Просто знакомый. Передайте, пожалуйста… что Сергей звонил.

— Сергей? — в голосе девушки послышалось смутное воспоминание. Возможно, Анна что-то говорила когда то. Возможно, нет. — Хорошо, передам!

Она положила трубку. Сергей сидел на полу среди коробок,   сжимая в руках старую книгу. Он представлял её в пустой, разобранной квартире, среди ящиков, молчаливую, ушедшую в себя ещё больше. Её крест свалился, не удержался... Но  стены её крепости рухнули. Что осталось? Пустота. Тишина. И, возможно, воспоминание о молодом человеке с цветами, который предлагал ей другой мир, но она не решилась в него шагнуть...

Он не испытывал радости от известия о смерти Виктора. Не чувствовал и надежды на что то. Была только бесконечная, горькая жалость. К ней. К себе. К той любви, которая пришла не вовремя, не туда и не к тому человеку. Которая была обречена с самого начала, но от этого не стала менее настоящей...

Он аккуратно положил книгу в коробку с надписью «Важное». Потом встал, отряхнулся. В дверях появилась Катя, весёлая, с двумя стаканами свежесваренного кофе.

— Нашёл свои сокровища? — улыбнулась она.

— Нашёл, — сказал он, принимая стакан. — Ничего особенного. Просто старая книга...

Он подошёл к окну. На улице кружился первый снег. Тот, который она так любила. Он сделал глоток горячего кофе, обнял за плечи Катю, чувствуя её тёплое, живое, настоящее тело рядом. Его жизнь была здесь. Светлой, понятной, с каким то уже  будущим...

А там, в прошлом, навсегда осталась женщина с глазами цвета осеннего листочка. И неразделённая любовь, которая так и не стала его и ее грехом, но навсегда окрасила его душу в тихие, грустные, благородные тона. Как акварель на мокрой бумаге, где краска растекается, не спрашивая разрешения, оставляя после себя лишь призрачный, неуловимый след.

Он больше не звонил... Последняя связь так и оборвалась. Он знал, что она тоже  уезжает, растворяется в чужом городе, в жизни дочери...

Мысль о том, что он никогда её больше не увидит, была очень всё же тяжёлой и неоспоримой, как тяжелая плита на могиле...

И потому, когда зазвонил неизвестный номер в поздний вечер, за несколько дней до его  переезда, Сергей почувствовал не тревогу, а странное, почти какое то  мистическое предчувствие. Он вышел на балкон, где гудел ветер, и ответил:

— Алло?

Тишина в трубке...

Потом  её голос. Тот самый, с медовой хрипотцой, но теперь в нём не было ни усталости, ни иронии. Только ровная, прозрачная тишина, сквозь которую пробивалось что-то сейчас  очень важное для него...

— Сергей. Это я!

У него  перехватило дыхание:

— Анна… Я знаю. Обо всём. Как Вы?

— Уезжаю послезавтра, — сказала она, минуя всякие  формальности. Так, будто они говорили вчера. — Вещи собраны. Квартира почти пустая. Я… я сижу на полу в гостиной. И смотрю на эти голые стены. И понимаю, что увожу с собой не только чемоданы...

Она немного помолчала. Он слышал её дыхание в трубке  лёгкое, прерывистое.

— Серёжа. Приходи. Завтра. Днём. Последний раз приди!

Это  было совсем не просьбой. Это было ее таким неожиданным решением. Тяжёлым, выстраданным, и оттого звучавшим,   как приговор или,   как дар одновременно...

— Я приду, — выдохнул он, не раздумывая ни секунды.

На следующий день небо было низким, свинцовым, срывался и кружился  мокрый снег. Он шёл к её дому, и ему казалось, что он идёт не по улицам, а по лабиринту собственной памяти. Вот поворот, где он впервые увидел свет в её окне. Вот скамейка, на которой он курил, собираясь с духом перед звонком. Дверь подъезда, которую он открывал с замиранием сердца.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Он вошёл. Пустота встретила его гулким эхом. В гостиной не было ничего: ни книжных стеллажей, ни дивана, ни ковра. Только пара коробок у стены и одинокий пластиковый стул у окна. На нём сидела Анна...

Она была в простых чёрных брюках и светлом свитере, волосы распущены. Без макияжа. Она казалась удивительно юной в этой аскетичной пустоте и одновременно,   бесконечно пожилой что ли. В её позе читалась та самая философская покорность абсурду, которую он уловил в день их первой встречи...

— Здравствуй, — сказала она тихо, не вставая.

Он подошёл, не зная, что делать: обнять её, пожать руку, остаться на расстоянии. Он остановился в двух шагах.

— Прости, что так… голо, — она махнула рукой, оглядывая комнату. — Всё уже отправили или распродали. Осталось только то, что поместится в два чемодана в салоне самолёта. Удивительно, как много вещей накапливает человек за жизнь. И как мало в итоге ему нужно...

— Вы… всё хорошо? — спросил он глупо, понимая, что нет, не хорошо, и что этот вопрос бессмыслен.

Она посмотрела на него, и в её серых глазах он увидел то, чего не было раньше: полное отсутствие какой то защиты. Все барьеры рухнули вместе со стенами этой квартиры. Осталась только суть. Голая, незащищённая, страшно красивая в своей правде.

— Нет, — честно ответила она. — Не хорошо. Я чувствую себя вырванным с корнем деревом. Но это необходимо. Здесь больше не за что держаться.

Он кивнул, не находя слов. Она встала со стула, подошла к окну, спиной к нему:

— Я позвала тебя, потому что должна что то сказать. И должна сделать. Иначе я всю оставшуюся жизнь буду сожалеть. А сожалений у меня и так накопилось выше крыши!

Она обернулась. Глаза её блестели, но слёз не было:

— Я помнила тебя всегда, Серёжа. Каждый день эти два года. Не как мальчика. Не как свою  ошибку. Как свою несчастную любовь. Ту самую, про которую Чехов писал,   что о ней не нужно рассуждать. Она просто случилась. Как весенний ливень. Как этот мокрый снег за окном. Ты был моей последней, отчаянной попыткой жизни. Моим бунтом. И я тебя отвергла не потому, что не чувствовала всего этого. А потому что боялась...

Боялась разрушить твой мир! Боялась, что мой мир, даже гнилой,   это всё, что у меня есть. Я выбрала себе привычную тюрьму. И проиграла!

— Анна… — начал он, но она подняла руку.

— Дай договорить. Я знаю, у тебя теперь своя жизнь. Девушка. Работа. Будущее. И это правильно. Я рада за тебя. И я не для того позвала, чтобы что-то вернуть или что-то начать. У нас нет будущего. Его никогда и не было. У нас есть только то, что было. И то, чего… не было...

Она сделала шаг к нему. Потом ещё один. Теперь они стояли совсем близко. Он чувствовал тот самый тонкий цветочный аромат её духов, смешанный теперь с запахом пыли и пустоты.

— Я хочу, чтобы у нас было это, чего  не было... Хотя бы один раз. Напоследок...

Чтобы не осталось сожалений о том, что могло бы быть. Чтобы память была не о словах и взглядах, а о… нашей правде. О твоем и моём  теле. О тепле. Ты можешь отказаться. Я всё пойму!

Он смотрел на её лицо, на губы, дрогнувшие в углах, на ее  открытый, честный взгляд. Всё в нём кричало «да». Не из страсти даже,   страсть была давно, два года назад. Сейчас это было что-то другое. Ритуал какой то. Закрытие жизненного круга. Исполнение неосуществлённого глагола их любви!

Он не сказал ей ничего.

Она закрыла глаза, прильнула к нему, как к воде в пустыне.

Её губы ответили ему,   сначала неуверенно, потом с нарастающей жадностью, с какой-то отчаянной, прощальной нежностью...

Это не было страстным или каким то  диким действием.

В пустой комнате, на сложенном в углу одеяле, они отдавались друг другу,   не как влюблённые, спешащие насладиться, а как путешественники, в последний раз делящиеся теплом у потухающего костра перед расставанием навсегда...

Она принимала его ласки с тихими, сдавленными всхлипами, не от стыда, а от переполнявшего её чувства,   смеси боли, благодарности и наконец-то обретённой свободы быть слабой, быть кому то желанной, быть просто обычной  женщиной...

Когда они сливались воедино, это было совсем  не триумфом, а тихим, горьким пиком их общей и грустной  мелодии. Она обвила его руками, прижалась лицом к его шее, и он почувствовал на коже горячие капли её слёз.  

В этом не было страсти юности,   была глубокая, взрослая нежность, прощание, превращённое в близость двух людей...

Они лежали, прижавшись друг к другу, укрытые её старым пальто. За окном уже смеркалось, снег превратился в дождь, струившийся по стеклу, как прощальные слёзы...

— Спасибо тебе, — прошептала она ему в грудь.

— За что?

— За всё, что было. За то, что пришёл тогда, в тот дурацкий магазин. За то, что смотрел на меня так, будто я не старая и уставшая, а самая прекрасная женщина на свете. За то, что дал мне почувствовать это ещё раз сейчас, последний раз!

Он молча гладил её волосы, чувствуя, как на его собственных ресницах наворачивается влага.

— Я тебя никогда не забуду, Анна. Никогда!

Она подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. И улыбнулась своей усталой, прекрасной улыбкой, в которой теперь была не печаль, а какое-то новое, светлое спокойствие.

— Я знаю. И я тоже. Но теперь… теперь мне будет,   что помнить. Не только слова. А всё это… Это было так  прекрасно!

Они ещё немного полежали в тишине. Потом она поднялась, оделась, снова став той самой Анной Викторовной, но что-то в ней изменилось уже навсегда. Осанка стала прямее, взгляд  яснее. Она проводила его до двери. У порога он обернулся:

— Что будет там, с тобой в Питере?

Она пожала плечами:

— Буду нянчить внука, наверное! Смотреть на Неву. Перечитывать Чехова. Жить. Просто жить. Уже без чувства какого то  долга. Это уже много для меня значит!

Она потянулась, поцеловала его в щёку,   лёгким, прощальным поцелуем:

— Иди, Серёжа. Будь счастлив! Ты заслуживаешь счастья. А я… я буду помнить тебя всегда. И буду благодарна. До самого конца!

Он вышел, больше не оглядываясь. Спускался по лестнице, и каждый шаг отдавался эхом в пустоте. Он вышел на улицу, под холодный дождь. И странно,   ему не было больно. Была огромная, вселенская грусть, но и какая то  лёгкость. Как будто он наконец-то дочитал великую, печальную книгу и закрыл её, зная, что она навсегда останется в его сердце...

Она улетела через день...

Он не провожал её. Но в тот день, в час вылета её рейса, он вышел на балкон своей новой квартиры, где пахло свежим ремонтом и жизнью с Катей, и посмотрел в низкое серое небо. Где-то там, в облаках, уносилась прочь его невозможная, неправильная, но единственно настоящая любовь...

Она помнила его всегда, до этой прощальной близости. Как и он  её. Но теперь в этой памяти не было щемящей неполноты. Была уже какая то полная завершённость. Была точка, поставленная не словами, а молчаливым, прощальным даром двух одиноких душ, нашедших друг друга не там и не тогда, но всё же нашедших,   чтобы оставить в памяти не призрак друг друга, а живую, тёплую память  когда-то случившейся любви...