Сердце Ледяного Клана. Том 1: Искра во Тьме

Глава 1. Разбитое зеркало миров

Раннее морозное утро. Я проснулась сегодня еще до рассвета. За окном было темно и противно. Шесть утра, а за стеклом — кромешная зимняя мгла, которую даже фонари не могли разогнать, только подсвечивали тяжёлые, сырые хлопья снега, лениво валившие с неба. Будильник трещал так, будто хотел не просто разбудить, а вызвать расстройство слуха. Выключив его движением, отточенным до автоматизма, я ещё пять минут просто лежала, уставившись в потолок. В голове гудело от вчерашней ночи, проведённой за конспектами по искусству Северного Возрождения. Нежно потянулась, костяшка хрустнула приятно и громко. Птицы стучали своими клювами по окнам.

День начинался с ритуала. Сначала — в душ, чтобы смыть остатки сна горячей водой, которая на несколько минут делала зиму за окном не такой уж пугающей. Потом — на кухню, под звуки радио «Культура», где уже пахло кофе. Мама, настоящий алхимик утра, уже колдовала у плиты.

— Сырники или омлет? — спросила она, не оборачиваясь, помешивая в сковородке что-то золотистое. — Сырники, — мой голос ещё скрипел ото сна. — Сметаны побольше, мам. — Ты тепло оделась? На улице метель. — Мам, я в курсе. Я вчера из окна библиотеки на неё смотрела, пока Босха изучала. — Опять до ночи? Глаза сломаешь. И шарф не забудь. Красный, вязаный. Пока мама напоминала про шарф, я уже доедала последний сырник. Кофе делал свое дело — мир становился четче и дружелюбнее.

Потом — макияж. Небольшой, почти незаметный ритуал перед зеркалом в прихожей. Тоник, увлажняющий крем, чтобы мороз не сделал кожу красной и шелушащейся. Немножко тонального средства, чтобы скрыть следы вчерашней бессонницы. Щеточкой подвести веки — не стрелки, а просто подчеркнуть разрез, сделать взгляд яснее. Пудра, чуть-чуть румян теплого оттенка и прозрачный блеск для губ. Никакой помады — на парах не до того, да и не любила я это. Сделала быструю укладку феном, чтобы волосы не замерзли на улице.

Одевалась я всегда слоями, потому что очень сильно мерзла. У меня так было с детства. Руки вечно ледяные. Хотя все вокруг говорят, что если руки ледяные, значит сердце горячее. Первый слой — тонкое шерстяное платье-водолазка и утепленные леггинсы. Второй — объемный свитер цвета бордо, почти такой же старый, как и мой интерес к искусствоведению. Джинсы, плотные, утепленные изнутри мягким флисом. Потом — зимние ботинки на толстой подошве, которые мама называла «противоганами», но которые никогда не протекали. И, наконец, пуховик до колена, шапка-бини, и тот самый красный вязаный шарф, который мама когда-то связала сама. В сумку — конспекты, планшет, паспорт, кошелек и термос с остатками кофе.

— Осторожно на улице! Следующий поезд жди в вестибюле, не на платформе! На прощание — быстрый поцелуй в мамину щеку. — Всё, я побежала! Вечером позвоню! Дверь захлопнулась, и меня поглотила подъездная тишина. Лифт медленно и со скрипом повез вниз.

На улице меня встретил настоящий зимний хаос. Метель не утихала, снег бил в лицо колючими иглами, ветер пытался сорвать шапку и задуть под шарф. Воздух был холодным и резким, словно обжигая легкие. Москва была похожа на размытую акварель: огни фар и витрин тонули в белой пелене, сгущаясь в призрачные пятна. Под ногами хрустел только что выпавший снег, и было слышно, как где-то вдали работает снегоуборочная машина.

До метро было идти десять минут, но они показались вечностью. Я шла, опустив голову и подставив ветру спину, думала о тёплой аудитории, о запахе книг в институтской библиотеке и о зачетке, которую нужно было к концу недели пополнить еще одной пятеркой. Эта мысль грела лучше любого пуховика. Я была всего лишь студенткой-искусствоведом, и мой мир пока ограничивался лекциями, сессиями и утренними сырниками. Сегодня по расписанию занятий мало, поэтому я хотела провести весь день в библиотеке.

Пыль висела в воздухе густой седой пеленой, каждая частица которой была освещена тусклым лучом от единственной лампочки под потолком. Я провела пальцем по картонной коробке с потрескавшейся надписью «Инв. № 1743-1768» и чихнула. Запасники были моим личным чистилищем — между парами по истории искусств я подрабатывала здесь, разбирая завалы, которые не видел свет десятилетиями.

Воспоминания накатывали на меня не яркими картинками, а ощущениями. Самым острым из них был запах. Запах старой бумаги, воска и легкой пыли в дедушкином кабинете. Мне было лет семь, и я, затаив дыхание, сидела на толстом ковре перед низким столиком, куда дед клал очередную находку.

Не игрушки, нет. Дедушка был реставратором, и его дача под Звенигородом была полна сокровищ, которые взрослые считали хламом: потрескавшиеся иконы с почерневшими ликами, старинные книги с пожелтевшими страницами, обломки деревянной резьбы с диковинными зверями.

— Смотри, Алисонька, — его палец с заскорузлой кожей аккуратно водил по резному узору на куске тёмного дерева. — Видишь? Это не просто птица. Это Сирин. Она поёт такие песни, от которых человек может забыть обо всём на свете. Она живёт на границе миров.

Я верила каждому слову. Не просто видела старый кусок дерева — а видела магию. И верила, что если приложить ухо к странице древнего фолианта, можно услышать шёпот тех, кто его писал. Что краски на иконах — это не просто пигменты, а застывший свет, который когда-нибудь снова оживёт.

Именно тогда у меня родилась мечта. Не просто работать в музее. Нет.

— Дедуль, я, когда вырасту, открою свою галерею, — объявила как-то раз, раскрашивая акварелью карту вымышленной страны.

— Да ну? А что в ней будет? — усмехнулся дед, не отрываясь от работы.

— Всё! Вот это, и это, и вон то! — махнув рукой на весь кабинет. — Но не так. Я не буду вешать таблички «руками не трогать». Все должны будут трогать! Чтобы почувствовать. И каждый экспонат я сама найду. Самый древний, самый загадочный. Тот, в котором живёт душа. Я мечтала о месте, где время течёт иначе. Где каждый предмет — не безмолвный экспонат, а живой портал в другую эпоху. Где от старинного зеркала веет холодом далёкой зимы, а от потёртой переплётной кожи пахнет пылью дорог, по которым его везли. Где можно провести пальцем по шероховатой поверхности древней керамики и ощутить тепло рук гончара, жившего тысячу лет назад.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мне не нужны были современные инсталляции и абстрактная живопись. Меня манило древнее, таинственное, безмолвное. То, что хранило следы прикосновений и секреты. Я коллекционировала не вещи — я коллекционировала истории и ощущения. Старая брошь была не просто украшением, а свидетелем любовного признания. Потрёпанный манускрипт — хранителем забытых заклинаний.

И моя галерея должна была стать таким же порталом. Местом, где взрослые дяди и тёти, уставшие от своего взрослого мира из стекла и бетона, смогут на мгновение снова поверить в магию. Прикоснуться к ней буквально.

Мои воспоминания развеялись, словно по ветру, когда взгляд упал на небольшой предмет, завёрнутый в пожелтевшую газету 1972 года. Развернув бумагу, я ахнула. На столе лежало серебряное зеркало в причудливой оправе, покрытой паутиной и трещинами и потемневшим от времени металлом. Но самым интересным элементом были — руны, выгравированные по краю. Не скандинавские, не старославянские... Что-то совсем иное, гипнотическое и незнакомое.

«Как ты могла затеряться здесь, красавица?» — прошептала я, доставая салфетку и бутылку со специальным очистителем.

Я работала с осторожностью ювелира, слой за слоем стирая многовековую грязь. Металл под ней начинал сиять тусклым, но живым светом. Когда дело дошло до особенно упрямого пятна на остром крае оправы, пришлось надавить сильнее. Резкая боль пронзила палец — край металла оказался острым, как бритва.

— Чёрт! — вырвалось у меня.

Капля алой крови выступила на подушечке пальца и упала прямиком на поверхность зеркала.

Всё замерло. Тишина стала мертвой, давящей. Пыль перестала кружить в луче света. Лампочка над головой мерцала, как в плохом хорроре.

Я замерла, заворожённая. Моя кровь на поверхности зеркала не растекалась, а впитывалась, как вода в сухую землю. Руны одна за другой начали вспыхивать холодным серебристым светом.

Зеркало перестало быть отражением. Оно стало порталом, окном в бушующую метель из света и тьмы. Из его глубины потянулись вихри теней и ослепительных вспышек, закручиваясь в воронку, которая тянулась к ней.

Мои волосы встали дыбом от статического электричества. Воздух запах озоном после грозы и чем-то древним, затхлым — словно распахнули дверь в склеп.

— Нет... — успела выдохнуть я, отшатываясь.

Но было поздно. Невидимая сила вцепилась в меня, сдавила грудь, вырвав из лёгких воздух. Стеллажи с книгами и артефактами поплыли перед глазами, превращаясь в размытые пятна.

Последнее, что я ощутила, — леденящий холод и невероятную скорость падения в никуда. Мир перевернулся с ног на голову и рухнул.

А когда сознание уже готово было меня покинуть, я услышала в глубинах самой себя низкий, вибрационный голос, произнесший на неизвестном языке всего три слова. И каким-то образом я поняла их значение.

«Добро пожаловать домой».

Глава 2. Пленница Сварога

Я медленно открыла глаза, ощущая невыносимую тяжесть век. Было темно и это мешало понять, где я вообще нахожусь. Достала телефон из кармана. На экране высветилось время.

-Что??? - я не верила своим глазам. - Не может быть пять утра. Я же только пришла в университет.

По ощущениям я просто на секунду потеряла сознание, еще и сон какой-то странный приснился. А на самом деле я проспала больше десяти часов. Оставалось понять, где я. На библиотеку не было похоже. Хотела включить фонарик, но телефон сел.

-Черт!!! - вырвалось у меня.

На ощупь идти не вариант, просто сидеть ждать - тоже.

- Может просто снова закрыть глаза? - подумала я. - Мне же наверняка это всё снится. Закрою глаза и окажусь в библиотеке.

Мои мысли сбил какой-то голос.

- Идем за мной... - голос был такой манящий, но и такой пугающий одновременно. - Я покажу тебе дорогу.

Я ничего не видела вокруг, но почувствовала странный холод позади себя и какие-то силы заставили меня идти вперед. Я не видела дорогу, но на мгновение мне показалось, что я здесь уже была. Я почувствовала какой-то родной запах. И это пугало меня. Ощупав стены руками, стало понятно, что я в какой-то пещере. Всё было влажным. Где-то вдалеке я слышала, как капает вода. Медленно. Потолок непонятный, было то низко, то высоко. И пол какой-то странный, где-то гладкий настолько, что можно подскользнуться, где-то сплошные камни. Как же обостряются все чувства, когда ты не видишь.

- Этого не может быть... Я не могла здесь бывать раньше.

Мысли в голове путались, я не знала сколько уже иду и не знала, что за голос меня звал. Вдалеке я увидела свет. Очень тусклый, еле заметный.

- Иди на свет... - голос был тот же, но в этот раз он звучал как-то строже.

Холод за спиной пропал, но инстинктивно я знала куда мне идти дальше. Свет был всё ближе и ближе.

- Стой!! - кто-то толкнул меня. - Ты не пойдешь туда!

Я ударилась головой об каменую стену и упала. Держась рукой за лоб, я почувствовала, как у меня пошла кровь. Было очень больно. Я ничего не видела вокруг. Кто-то подошел ко мне, подтял с пола и начать душить, прислоняя к стенке.

- Кто ты такая? - это был мужской голос. - Как ты посмела прийти сюда?

Он продолжал душить меня. Страх настолько овладел мною, что я не до конца помню, что было дальше. Всё обрывками. Я помню, как ударила рукой по стене, пытаясь вырваться из его рук, и всё вокруг загорелось ярким светом и на секунду я увидела лицо, стоявшего напротив меня человека. Это был парень, на вид лет двадцати пяти. Потом я увидела, как из под земли вырасли лианы. Они обхватили парня и жадно сжали его тело. Он закричал. Я упала на землю, задыхаясь. Я кашляла, цепляясь за горло, как будто боясь, что я всё равно задохнусь. Времени было мало, поэтому я побежала на свет, не оглядваясь назад.

Яркий свет ослепил мои глаза и я выбежала из пещеры. Первое, что почувствовала — тепло. Тяжелое, влажное, по-осеннему теплое одеяло окутало меня.

- Как такое может быть, если сейчас зима.....

В нос ударил пьянящий, смолистый запах хвои, смешанный с прелой листвой, сладковатой грибной сыростью и чем-то неуловимо чужим, пряным, чего я не могла опознать.

Небо над головой было затянуто единым, сплошным, молочно-перламутровым одеялом облаков. Оно не выглядело угрожающе-пасмурным, скорее... уютным. Оно мягко рассеивало свет, не давая теням быть резкими. В этом мареве даже знакомые очертания сосен и елей казались призрачными, размытыми, будто нарисованными акварелью по мокрой бумаге.

Тишина была не мертвой, а звенящей. Она была наполнена звуками, но не теми, к которым я привыкла. Не было шума машин, голосов, гула проводов. Только шепот. Шепот хвои над головой, ленивый перешелест листьев под чьими-то невидимыми лапками, далекая, словно бы подземная капель.

И тогда я их увидела.

Между стволами, в воздухе, танцевали легкие, почти невесомые искорки — словно светлячки, но сделанные из чистой энергии. Они переливались бледно-золотым и изумрудным светом, рассыпались и собирались снова, не издавая ни звука. По могучей ветви старого кедра, скользя меж хрустальных капель смолы, бежала белка. Но шерстка ее отливала не рыжим, а самым настоящим серебром, а хвост был таким пушистым, что казалось, вот-вот оторвется и уплывет в воздухе сам по себе. Она посмотрела на меня круглыми, умными черными глазками-бусинами без тени страха, будто я была тут частью пейзажа, и грациозно скрылась в гуще.

Моя ладонь утонула во мху. Он был неестественно мягким и пружинистым, как лучший пуховик. И тогда до меня окончательно дошло.

Это было не просто красиво. Это было... не так.

Слишком яркие цвета. Слишком чистый воздух, от которого слегка кружилась голова. Слишком идеальная, картинная тишина. Эти искорки-духи света. Эта белка-призрак.

Сердце заколотилось чаще, но не от страха, а от ослепляющего, щемящего осознания.

Я где-то не там. Совсем не там.

Этот лес был живым. Он дышал, наблюдал, шептался сам с собой. И он был полон магии. Она висела в воздухе, как та самая теплая влажная пелена, она струилась по стволам деревьев, она смотрела на меня с любопытством глазами серебряной белки.

Очень хотелось пить. Вдалеке я увидела реку и пошла к ней. По пути я осматривалась по сторонам.

- Я ничего не понимаю - мелькало у меня в голове. - Где я.

Только сейчас я смогла впервые посмотреть на себя. На мне было полупрозрачное платье с цветами.

- Этого не может быть... - я нервно трогала своё тело и одежду, не веря своим глазам. - Да что, черт возьми, происходит!!!!

Я подбежала к реке и начала жадно пить. В моих глазах резко потемнело и я упала в обморок.

Мне снился странный, обрывочный сон. Я плыла в полусознании, ощущая себя легкой, почти невесомой. Моё тело покачивалось в такт чьим-то уверенным, широким шагам. Я чувствовала тепло и… твердость. Чью-то грудь под тонкой тканью. Чью-то руку, уверенно и крепко поддерживающую мои плечи и колени.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Голоса доносились сквозь пелену, словно из-под толстой воды.

— …безрассудство, Всеволод! Тащить её прямо через Чащобу! — этот голос был моложе, в нём звенела тревога и негодование. — Совет приказал доставить её, а не хоронить по дороге!

— Совет может сам проделать этот путь, если ему так не терпится. Я выбрал самый короткий путь. — Второй голос прозвучал прямо над моей головой, низкий, с металлическим отзвуком власти и привычки не обсуждать свои решения. Это был тот, кто нёс меня. — И пока я её опекун, её безопасность — моя забота. И мой выбор.

— Безопасность? Ты нёс её, как мешок с картошкой, через Гнёзда Шепчущих Елей! Там любая тень…

— Со мной и с моим огнём, братец, любая тень предпочтёт остаться тенью, — голос "опекуна" был спокоен и холоден, как сталь. — И попробуй только намекнуть, что я не смог бы защитить даже какую-то… бесприданницу.

Я пыталась приоткрыть веки, но они были свинцовыми. В щель между ресницами я увидела размытые силуэты. Того, кто нёс меня — огненные волосы, острый подбородок, напряжённая линия губ. И второго, что шёл рядом — светлые, почти серебряные волосы, развевающиеся на влажном ветру.

— Защитить? — с презрением фыркнул светловолосый. — От кого? От своей же магии? Ты чуть не спалил ей волосы, когда те атаковали Кривцы!

Воздух вокруг того, кто нёс меня, будто содрогнулся и загудел. Стало заметно жарче.

— Она разбудила их своим даром! Её магия Жизни действует на эту гнилую чащу, как магнит на стальные опилки! Мне пришлось выжегать корни, которые уже тянулись к её лодыжкам!

— И вместо того чтобы понять почему, ты просто тащишь её дальше, как трофей! Отец прав… твоя магия Огня уже выжигает тебя изнутри, оставляя один пепел вместо здравого смысла!

Внезапно тот, кто нёс меня — Всеволод — резко остановился.

"Положи её и уйди, Святослав", — его голос прозвучал тихо, но с такой ледяной угрозой, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я почувствовала, как моё тело бережно, почти неожиданно мягко, опускают на что-то упругое и пружинистое — скорее всего, на мох. Шаги светловолосого парня — Святослава — удалились, растворившись в шелесте листвы.

Я лежала с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно, притворяясь спящей. Сквозь веки я чувствовала сгущающуюся магическую напряжённость. Воздух затрещал, будто от приближающейся грозы.

И тогда я его увидела.

Из-за исполинского папоротника, покрытого сизой росой, вышла Лесная Стража. Это было существо, сплетённое из живых корней, покрытых мхом и лишайником, с глазами-пустотами, в которых мерцал бледный болотный огонёк. Оно было огромным, бесшумным и двигалось с гибкостью змеи, а из его "рук"-плетей свисали острые, обсидиановые шипы.

Всеволод не отступил ни на шаг. Он просто выдохнул: "Наконец-то".

Он щёлкнул пальцами. Небольшая вспышка, и в его руке возник клинок из чистого, белого пламени. Он был изящным, похожим на рапиру, и пламя не пылало вокруг лезвия, а было самим лезвием, сконцентрированным и смертоносным.

Стража атаковала, её плети со свистом рассекли воздух. Всеволод не стал уворачиваться. Он сделал один молниеносный выпад — и пламенный клинок прошил насквозь тело твари.

Но ничего не произошло. Шипы продолжали движение.

И тогда Всеволод сжал руку с клинком.

Внутри Стражи, в самой её сердцевине, куда вошёл клинок, полыхнул ослепительный взрыв. Не огненный шар, а нечто большее — сфера чистейшего света и жара. Существо просто рассыпалось изнутри на тысячи тлеющих угольков и пепла, не успев даже издать звук. Воздух затрещал от высвободившейся энергии, пахнув озоном и пеплом.

Всеволод поймал на лету один ещё тлеющий уголёк, сжал его в кулаке, и когда разжал пальцы — с них стекали на землю лишь серебристые искорки, гаснущие в воздухе.

Он повернулся ко мне. Его тёмные глаза были полны не гнева, а… холодного, безраздельного любопытства. Он подошёл и наклонился.

"Я знаю, что ты не спишь, Искра, — произнёс он тихо, и его голос больше не был металлическим. Он был низким и… усталым. — Ты чувствовала это, да? Ты чувствовала, как оно тянулось к тебе. Почему?"

Его пальцы, всё ещё горячие от магии, едва заметно коснулись моей щеки.

И от этого прикосновения по моей коже побежали мурашки, а где-то глубоко внутри, в ответ на его всепоглощающий жар, что-то дрогнуло и потянулось навстречу — тёплое, зелёное и живое.

Я резко открыла глаза и проснулась. В своей постели. В своей комнате. Сердце колотилось, как бешеное. Щека горела. А в ноздрях всё ещё стоял сладковатый запах гари и хвои.

- Доброе утро, соня, - в комнату заглянула мама. От неё повеяло нежным запахом сладкой выпечки. - выспалась?

"Неужели это всё был сон?"

- Как я тут оказалась? - я смотрела на удивленный взгляд мамы, - последнее, что я помню - это библиотека.

- Ты вернулась очень поздно. Я уже спала.

- Что есть перекусить? Очень проголодалась...

- Скоро будут готовы блинчики.

- Я тогда еще полежу.

Мама вышла из комнаты, а я встала с кровати. Ноги были ватные. На улице была метель. Холод. Я не могла поверить своим глазам. Еще пару минут назад было тепло, чувствовался запах леса, хвои, грибов. А сейчас снова слякоть и серые краски. Мои мысли снова и снова возвращались к тому моменту. К тому странному, размытому проблеску между сном и явью, который врезался в память ярче любой реальности.

Я помнила жар. Не обжигающий, а сокрушительный, всепоглощающий. Он исходил от него, от того, кто нёс меня на руках так легко, будто я была пушинкой, а не взрослой девушкой. Моя щека прилипла к грубой ткани его рубашки, но под тканью чувствовалась твёрдая, раскалённая пластина его груди. Он дышал ровно, глубоко, и с каждым вдохом я чувствовала, как его тепло проникает в меня, разливается по жилам, заставляет мою кожу покрываться мурашками.

Его руки… Боги, его руки. Одна лежала под моими коленями, другая — под лопатками, прижимая меня к себе с такой силой, в которой не было ничего грубого. Была лишь несокрушимая, уверенная власть. В его пальцах, даже сквозь ткань платья, я чувствовала сдерживаемую энергию, тот самый огонь, что жил в нём. Он мог спалить меня дотла, я это понимала. Но в тот миг эта сила была оболочкой, коконом, защищающим меня от всего мира.

Я притворялась спящей, стараясь дышать ровно, боясь пошевелиться и разрушить это порочное, головокружительное мгновение. Мой живот сжался от странной, тёплой судороги, когда его пальцы непроизвольно шевельнулись, сильнее впиваясь в мою кожу, чтобы переменить положение. Я уловила лёгкий, пряный запах его кожи, смешанный с дымом и озоном — запах его магии. Он кружил голову сильнее любого вина.

И тогда, сквозь вуаль полусна, я почувствовала нечто большее. Глубоко внутри, в самой моей сути, что-то дрогнуло и потянулось к этому жару. Моя магия, тихая, зелёная и живая, отозвалась на его всепоглощающий огонь. Не как на угрозу. А как на вызов. Как на зов.

Между нашими телами, в том месте, где его ладонь жгла мою обнажённую лодыжку, пробежала почти болезненная электрическая искра. Он вздрогнул — я почувствовала, как напряглись его мышцы. Его шаг на миг замедлился. Он что-то почувствовал. Мой отклик.

И в этот миг мне… захотелось. Безумно, иррационально, опасно.

Захотелось, чтобы его пальцы разжались и скользнули выше, под подол моего платья. Чтобы эта грубая рубашка исчезла, и я могла прижаться к его горячей коже всей поверхностью тела. Чтобы его дыхание стало чаще, а низкий, властный голос прошептал что-то не для посторонних ушей. Чтобы его сила, что сдерживала пламя, обернулась на меня не для защиты, а для чего-то иного. Для того, чтобы заставить меня сгореть по-другому.

Я сглотнула комок в горле, чувствуя, как по моему телу разливается влажное, стыдное, но такое сладкое тепло. Оно пульсировало внизу живота, заставляя сердце биться в бешеном ритме.

Я открыла глаза и увидела его острый профиль, напряжённую линию скулы. Он смотрел вперёд, но, казалось, чувствовал мой взгляд. Его пальцы снова сжались на моей коже — уже не случайно, а почти осознанно. Предупреждающе. Властно.

И я поняла, что хочу этого. Хочу снова оказаться в этих железных объятиях. Хочу снова увидеть в его глазах не холодное презрение, а ту самую искру, что я увидела тогда. Хочу спровоцировать его. Испытать. Узнать, что скрывается за этой маской надменности.

- Завтрак готов. - в комнату резко, без стука, зашла мама.

- Х..х..хорошо. - испуганно от неожиданности, запинаясь, ответила я.

Мои щеки горели. Что со мной...

После завтрака мама ушла на работу, а я осталась дома. На пары не хотелось идти. Как только я осталась одна, мой взгляд остановился на зеркале, что висело в коридоре.

"Может то зеркало из библиотеки - портал в другой мир? В другое измерение?"

Я должна его найти. На улицу выходить не хотелось, да и в университет ехать тоже не хотелось. Но желание вернуться туда... Было сильнее.

Я была уже готова выходить и потянулась в сумку за ключами. И вдруг наткнулась на что-то немаленькое.

- Зеркало??? - я удивленно нырнула рукой в сумку.

Это было то самое зеркало. Зеркало из библиотеки. Я вспомнила, что вчера порезала палец и моя кровь попала на него. Мне казалось, вся магия в этом. Сделав небольшой надрез, я надавила на подушечку пальца, чтобы кровь пошла сильнее. Руны снова загорелись, а кровь впиталась в зеркало как в сухую землю. Пропасть. Темнота. Холод.

- Кто-нибудь разбудите её наконец!!!! - чей-то мужской голос грозно командовал.

- Всеволод!!!! Это теперь твоя пробема, вот и разбирайся с ней сам!! - этот голос был еще грубее.

- Мне кто-то объяснит, что здесь вообще происходит??? - этот голос был мягче.

Я попыталась открыть глаза. Они снова были свиноцовые. Я услышала знакомый аромат... Это парень, что нёс меня на руках.

"Значит у меня получилось..." - в моей голове промелькнула мысль и на лице появились легкие нотки радости.

- Тебе пора вставать... - это был он. - Просыпайся.

Мой взгляд переключился на него. Он ехидно улыбнулся мне и помог встать с пола.

- Приготовься... - шепотом проговорил он. - Будет весело.

Он ухмыльнулся и это вызвало у меня небольшую тревогу.

"Что-то здесь явно не так"

Я посмотрела вокруг. Это был тронный зал. Большой. Это было не просто помещение — это был воплощенный в камне и дереве символ безраздельной власти.

Архитектура была причудливым, невозможным сплавом допетровской Руси и готики. Высоченные своды терялись в полумраке где-то на недосягаемой высоте, опираясь на мощные колонны, вырезанные наподобие сплетенных стволов древних дубов. Но вместо листьев их капители венчали резные символы кланов: пламенеющие сердца, ледяные кристаллы, стилизованные волчьи головы. Стены были сложены из темного, почти черного полированного камня, в котором, словно звёзды в ночном небе, мерцали вкрапления какого-то минерала, источавшего собственный, призрачный синеватый свет.

Цвета доминировали глубокие, сумрачные и благородные: черный камень, темное, почти червонное золото, малиновый и древесный уголь. Все это подсвечивалось неестественным пламенем.

Вместо факелов по стенам пылали магические огни — заточенные в хрустальные и бронзовые жаровни сгустки чистого пламени, которые горели ровно и бездымно, отливая то алым, то холодным синим светом. Их отблески дрожали на золоченых рамах огромных живых гобеленов. Это было самое потрясающее. На полотнах, сотканных из света и тени, медленно двигались, жили своей жизнью сцены великих битв и мифологических сюжетов: вот ледяной дракон взмахивал крыльями, вот маг низвергал молнию в полчища врагов.

Воздух был тяжелым. Он пах стариной, воском драгоценных пород дерева, озоном после магической бури и леденящей душу свежестью, будто из соседнего покоя дул ветер с вечной зимы.

И в конце этого бесконечно длинного зала, под самым сводом, стоял Трон.

Его вырезали из цельного среза окаменевшего дерева, возрастом в тысячелетия. Его корни, словно когти, впивались в основание из черного обсидиана, а спинка взмывала вверх, образуя подобие исполинских замерзших языков пламени или ветвей. Но это не было простым деревом. В его прожилках, словная кровь по венам, медленно и вечно пульсировало заточенное пламя — рубиново-алая магма, давашая трону зловещее, собственное сияние.

Перед ним, на ступенях, лежала шкура огромного снежного барса с глазами из горного хрусталя, которые следили за каждым моим движением.

Атмосфера давила на виски, заставляя учащенно биться сердце. Это была не просто красота. Это была сила. Древняя, жестокая, не признающая возражений. Каждый камень, каждый блик света в этом зале кричал мне о том, насколько я здесь чужая.

- Добро пожаловать, юная леди.

Воздух в тронном зале был таким густым, что его можно было резать ножом. Меня бесцеремонно подтолкнули вперед, к подножию исполинского трона. Перед ним, на возвышении, полукругом стояли массивные дубовые кресла — Совет Кланов.

Их было человек двенадцать. Старые, важные, одетые в роскошные кафтаны, отороченные соболем и шелком, их лица были испещрены морщинами и шрамами былых битв. Они смотрели на меня с холодным, безразличным любопытством, как на диковинное насекомое. Но все их взгляды были лишь эхом.

Весь авторитет, всю безраздельную власть в этом зале олицетворял он. Человек на троне.

Отец Всеволода.

Он сидел не просто на троне — он будто сросся с ним, стал его частью. Это был мужчина в годах, но время не согнуло его, а выковало, как стальной клинок. Его темные, с проседью волосы были откинуты назад, открывая высокий лоб и властные, жесткие черты лица. Глаза, такие же карие, как у его сына, но лишенные всякого огня, — холодные, пронзительные, как шило, — буравили меня насквозь. Его пальцы с массивными перстнями с медленной, театральной неторопливостью барабанили по рукояти церемониального кинжала, лежащего на подлокотнике.

— Итак, — его голос был низким, глухим и обволакивающим, как дым. Он не повышал тон, но каждое слово падало с весом гири. — Предмет нашего… совещания. Найденная в Низинах. Назови себя.

— Алиса… — голос мой прозвучал сипло. Я сглотнула и выдохнула громче: — Алиса Орлова. Я попыталась выпрямиться, чувствуя, как подкашиваются ноги. В зале повисла насмешливая тишина.

— «Орлова», — кто-то из старейшин едко повторил, как будто проверяя на вкус незнакомое слово, и скучно отплёвываясь.

— Странное имя для нашего мира, — продолжил отец Всеволода, и в уголке его рта заплясала едва заметная усмешка. — И странный дар. Магия Жизни. Считалась утерянной. Вымершей. Как же ты… выжила?

Он знал. Они все знали. Это был не допрос, а ритуал. Унижение. Мне стало душно от этой игры.

— Я не из вашего мира, — выпалила я, и мой голос наконец обрёл твердость. — Я просто трогала старинное зеркало, а оно… оно меня сюда принесло. Я не знаю, что такое "магия Жизни"! Я просто хочу домой!

— Домой, — он растянул слово, наслаждаясь. — Интересно. А мы-то думали, ты посланница. Шпионка. Орудие врагов. А ты… просто случайность. Ничто.

Его слова жгли больнее пощечины. Я сжала кулаки, чувствуя, как по щекам ползут предательские краски стыда и гнева.

— Случайность не разбудила бы Древних в Чащобе, — внезапно раздался молодой голос слева. — Случайность не заставила бы Шепчущие Ели тянуться к ней, как к роднику.

Но на него не обратили внимания. Взгляд человека на троне не отрывался от меня.

— Неважно. Ты здесь. И твой дар… реагирует. Он опасен. Его нужно изучать. Контролировать.

И тут мой взгляд скользнул за его спину.

Всеволод.

Он стоял по стойке «смирно» позади трона отца, его поза была идеальной, лицо — каменной маской. Но его глаза… Его глаза были живыми. Они не отрывались от меня. В них не было ни холодности отца, ни высокомерной насмешки. В них было нечто иное. Голод.

Он смотрел на меня так, будто я была не человеком, а диковинкой, невероятно сложной и опасной машиной, которую он страстно желал разобрать и понять. Его взгляд скользил по моей шее, рукам, фигуре, словно изучая каждую деталь, ощупывая меня без права прикосновения. Он смотрел с желанием обладать. Сделать своей. И я чувствовала этот взгляд на коже, будто физическое прикосновение. От него бежали мурашки по спине, и в горле пересыхало. Это было одновременно пугающе и порочно притягательно.

— Контролировать? Как? — выдохнула я, пытаясь оторвать взгляд от его сына и не сумев.

— Ты будешь помещена в Академию Магических Искусств, — глава Совета произнес это как приговор. — Под присмотром. Мы подобрали тебе… опекуна.

Он медленно обвёл взглядом старейшин, и его взгляд намеренно не остановился на сыне. Это тоже была часть представления. Они давно уже решили всё между собой.

Всеволод, — он повернулся к нему, и его голос обрёл стальные нотки. — Ты понимаешь меру ответственности? Она — твоя проблема. Её побег, её смерть или любой ущерб, который она нанесёт, — на твоей совести.

— Понимаю, отец, — голос Всеволода был ровным, но в нём слышалось низкое, глубокое удовлетворение.

Ко мне шагнули двое стражей. В руках одного из них дымилась пара огненных наручников. Они были сплетены из живого, магического пламени, которое обжигало взгляд.

— Это необходимость, дитя, — безжизненно произнес старейшина. — Для всеобщей безопасности.

Я отшатнулась, но меня грубо схватили. Раскалённый металл, на удивление тяжёлый, с щелчком замкнулся вокруг моих запястий. Больно не было — лишь странное, сковывающее тепло, которое пульсировало в такт моему сердцу, словно наручники были живыми.

Меня развернули и повели прочь из зала. И перед тем как скрыться за массивными дверями, я бросила последний взгляд назад.

Отец Всеволода с холодным равнодушием смотрел мне в спину.

А он — Всеволод — уже шёл за мной, догоняя меня уверенным, неспешным шагом. Его карие глаза горели в полумраке зала, и на его губах играла едва уловимая, но безраздельно-торжествующая улыбка.

Он получил то, что хотел. Теперь я была его. И ему это нравилось.

Они вели меня по коридорам, а его шаги отдавались эхом прямо за моей спиной. Огненные наручники пульсировали на запястьях тёплым, живым ритмом, словно второе сердце. И с каждой секундой я всё острее чувствовала его взгляд.

Он не просто смотрел. Он осязал меня им. Его глаза, тёмные и неотрывные, скользили по затылку, по линии плеч, по изгибу спины, ощупывая каждую деталь сквозь тонкую ткань платья. Это был не взгляд мужчины на женщину. Это был взгляд хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь с наслаждением изучает её, решая, с чего начать. В нём не было пошлости. Была лишь чистая, необузданная потребность — разгадать, приручить, присвоить.

И самое ужасное — моё тело отзывалось на это.

Внутри всё сжималось и плавилось от странного, сладкого ужаса. Тепло наручников, исходившее от его магии, казалось, растекалось по всему телу, разжигая ответный огонь глубоко внизу живота. Я ловила себя на том, что иду чуть прямее, чуть соблазнительнее выгибая спину под этим испепеляющим вниманием, будто желая показать себя с лучшей стороны. Моя кожа, предательски, жаждала не свободы, а того, чтобы его пальцы, породившие это пламя, прикоснулись к ней напрямую. Чтобы эта стальная сила, с которой он нёс меня, обернулась не против врагов, а против меня — грубо, без спроса, доказывая его право на меня.

Мы повернули в безлюдный переход, и на миг стража оказалась впереди. Его шаги ускорились. Он поравнялся со мной, и его рука — обнажённая, без перчатки — на мгновение, будто случайно, коснулась моей руки.

От прикосновения по коже пробежал электрический разряд, столь сильный, что я чуть не вскрикнула. Это было не просто касание. Это было заявление.

— Они тебе не больны? — его голос прозвучал низко, только для меня, без тени насмешки. Густым, как мёд, и тёплым, как пламя, в котором я могла бы сгореть.

Я заставила себя поднять на него глаза. Его лицо было близко. Слишком близко. В его взгляде я наконец увидела всё, что он скрывал в тронном зале: неподдельный, животный интерес и обещание. Обещание того, что эта игра только начинается.

— Нет, — выдохнула я, и мой собственный голос звучал хрипло и чуждо. — Они… тёплые.

Уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке. Он знал. Он чувствовал мою дрожь, слышал напряжение в голосе.

— Хорошо, — он произнёс это слово так, будто оно имело скрытый смысл. Будто он говорил "хорошо, что ты уже моя". Его пальцы слегка сжали мою руку, прежде чем он убрал её, и этого мимолётного давления хватило, чтобы у меня подкосились ноги.

Он снова отошёл на шаг назад, заняв свою позицию тюремщика и опекуна. Но связь между нами уже была установлена — порочная, наэлектризованная, пульсирующая, как эти проклятые наручники.

Я снова почувствовала его взгляд на своей спине. Теперь он жёг ещё сильнее. Потому что я знала, что он видел мою ответную дрожь. Видел, что его прикосновение не оставило меня равнодушной.

И я ненавидела себя за это. Но ещё сильнее, чем ненависть, было лихорадочное, стыдное желание обернуться и посмотреть на него. Увидеть в его глазах то же пламя, что пылало теперь во мне.

А я… я уже почти жаждала стать его добычей. Он хотел меня. Как вещь, как загадку, как трофей. Тяжелые дубовые двери тронного зала с глухим стуком захлопнулись, заглушив отзвуки удаляющихся шагов. Воздух, только что дрожавший от голоса наивной девчонки, мгновенно застыл, стал тягучим и ледяным. Иллюзия была больше не нужна.

Совет Кланов замер в ожидании. Никто не смел пошевелиться первым.

Отец Всеволода, князь Сварогов, медленно поднялся с трона. Пульсирующее в его основе пламя отбросило длинные, искаженные тени на его бесстрастное лицо. Он сделал несколько неспешных шагов вперед, его сапоги отдавались гулким эхом по каменным плитам. Он обвёл взглядом старейшин, и его холодные глаза, наконец, выразили подлинную эмоцию — презрительную скуку.

— Ну что ж, представление окончено, — его голос, теперь лишённый всякой театральности, резал воздух, как лезвие. — Сыну дан его новый… проект. Пусть развлекается.

Один из старейшин, худой и сутулый, с лицом, похожим на высохшую грушу, — старик Горислав из клана Пепельных Теней — кашлянул в кулак.

— Ты позволил ему стать её опекуном, Лорд Сварогов? Но её дар… он непредсказуем. Опасен. Её необходимо изолировать. Изучать в строгости.

— Я ничего не позволил, — Сварогов-старший обернулся к нему, и его взгляд заставил старика попятиться. — Я дал ему то, чего он жаждал. Игрушку, чтобы отвлечься от настоящих дел. Пока он будет занят попытками разгадать эту девчонку, его голова не будет занята глупостями вроде "справедливости" или "чести". Он будет под контролем.

Он прошелся перед ними, его пальцы снова принялись барабанить по рукояти кинжала, но теперь это был ритм нетерпения.

— Однако, — он остановился и повернулся к ним во весь рост, и его фигура внезапно показалась исполинской, заполнив собой всё пространство зала, — её существование действительно представляет угрозу. Не своей жалкой магией. Самим своим фактом. Она — ключ, о существовании которого не должны знать там, — он резким движением головы указал в сторону, где, как все знали, находились земли враждебных кланов. — И она — камень преткновения для моего сына. Она отвлекает его. А то, что отвлекает наследника Свароговых от его долга, должно быть устранено.

Он сделал паузу, давая своим словам повиснуть в воздухе, осесть ледяной пылью в сознании собравшихся.

— Горислав, — его голос упал до опасного, змеиного шёпота, который, однако, был слышен в каждом уголке зала.

— Я здесь, мой лорд. Старик вздрогнул и выступил вперёд, низко склонив голову. — Твои люди следят за каждым её шагом в Академии. Ты докладываешь мне лично. И… — Сварогов-старший медленно подошёл к нему вплотную, так что старик затрепетал. — Ты готовишь почву. Не сейчас. Не завтра. Но когда её "исследование" перестанет быть полезным, или когда её присутствие начнёт угрожать положению моего сына… ты обеспечишь несчастный случай. Понятно? Болезнь. Падение с лестницы. Нападение разъярённого магического существа во время практики. Что-то тихое. Необратимое. Без следов.

В зале повисла мёртвая тишина. Даже пламя в жаровнях, казалось, застыло. Никто не возразил. Никто не счёл это жестоким. Это была просто… политика. Гигиена.

— Будет исполнено, мой лорд. Бесшумно и чисто. Горислав проглотил комок, и его кадык заходил ходуном. — Конечно, будет, — Сварогов отвёл от него взгляд, словно потеряв всякий интерес. Он повернулся спиной к Совету, вновь глядя на свой пульсирующий трон. — А теперь вы свободны. И помните… — он бросил взгляд через плечо, и в нём читалась смертельная угроза, — её жизнь висит на волоске. И ваша — тоже, если хоть одно слово об этом дойдёт до моего сына.

Совет молча, как стая призраков, начал расходиться. Их лица были каменными масками. Они только что подписали смертный приговор ни в чём не повинной девушке, и это был для них всего лишь рабочий день.

Князь Игнат Сварогов остался один в огромном, безмолвном зале. Он положил ладонь на руку своего трона, чувствуя знакомый жар родной магии.

— Прости, сын, — прошептал он в тишине, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Но сантименты — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Трон важнее. Всегда.

Глава 3. Обжигающая близость

Повозка, в которой мы ехали, остановилась с глухим стуком. Сердце у меня бешено колотилось, а огненные наручники на запястьях, казалось, пульсировали в такт его шагам – Всеволод шёл прямо за нами, неотступный и молчаливый тенью. Стражник грубо распахнул дверцу.

И тогда я её увидела.

Академия Магических Искусств.

Это было не здание. Это было нагромождение невозможного. Белоснежные стены, украшенные резьбой такой тонкости, что она казалась кружевом, вздымались ввысь, теряясь в низких осенних облаках. Луковичные главки, покрытые настоящим золотом и небесной лазурью, сияли даже в пасмурном свете. Арочные окна были не из стекла, а из застывшего, переливающегося магического света, меняющего оттенки от тёплого янтарного до холодного сапфирового.

Но самой невероятной деталью – были крылья. Они росли из основного здания, каменные и живые, будто корни исполинского дерева. Одни были опутаны вечнозелёными лианами, с которых капала искристая роса, другие были высечены из голого, блестящего обсидиана, а к третьим, самым высоким, были прикованы настоящие, дремавшие грифоны – их перья отливали бронзой, а мощные крылья время от времени вздрагивали во сне.

От всего этого веяло не просто магией, а древней, непостижимой силой. Это было место, где сказка была реальностью, а реальность – подчинялась иным законам. У меня перехватило дыхание. Я не могла даже представить, что такое может существовать наяву.

– Двигайся, – толчок в спину вернул меня к действительности.

Меня повели по широкой мостовой из матового серого камня, который мягко светился изнутри, освещая путь. По бокам росли невиданные цветы, которые поворачивали свои бутоны вслед за нами, и деревья с хрустальной листвой, мелодично звеневшей от дуновения ветра.

И вот, огромные дубовые врата, украшенные чеканными изображениями сражений магов с чудовищами, бесшумно распахнулись перед нами.

Внутри было ещё великолепнее.

Мы попали в громадный атриум, уходящий ввысь на сотни метров. Вместо люстр с потолка свисали гигантские, мерцающие светлячьи гнёзда и сгустки чистой энергии, которые медленно плавали в воздухе, как медузы. Воздух гудел от десятков голосов, звона магии и… музыки. Где-то невидимый оркестр на невидимых инструментах играл сложную, волнующую мелодию.

И тут они были. Повсюду.

Учащиеся. Маги. Они сновали по мраморным лестницам, парковали у стен летающие посохи, похожие на изящные глайдеры, группами обсуждали что-то у фонтана, в центре которого била струя не воды, а переливающегося серебристого пара.

Девушки в строгих, но изысканных платьях с высокими воротниками и длинными рукавами, украшенными вышитыми гербами их кланов. Юноши в форменных рубашках, похожих на ту, что была на Всеволоде, но менее богатых. Их пальцы щёлкали, порождая маленькие вспышки пламени или снежинки, они перебрасывались заклинаниями, как шутками.

Но больше всего меня поразили существа.

По сводам пролетел маленький, покрытый радужной чешуей дракончик, неся в лапках стопку книг. По перилам балкона грациозно прошествовал кот размером с рысь, его шерсть переливалась, как галактика, а из ушей струился дымок. В нише у стены на мраморной скамье спал юноша, а его тень на стене жила своей собственной жизнью – она вязала какой-то сложный узор из паутины.

Эмоции переполняли меня, сдавливая горло. Это был восторг. Чистый, детский, невероятный восторг от того, что всё это реально. Я забыла про наручники, про страх, про то, что я пленница. Я хотела бежать, трогать, смотреть, впитывать каждую деталь.

Но следом накатил ужас. Глубокий, всепоглощающий. Я была здесь чужой. Совершенно, абсолютно чужой. Как букашка, забравшаяся в сложнейший часовой механизм. Я не понимала ни правил, ни языка этого мира. Моя простая магия жизни казалась таким жалким, ничтожным подарком по сравнению с этой кипящей вокруг силой.

И самый странный, самый предательский импульс – тоска. Тоска по дому, по маме, по запаху кофе и простому утреннему будильнику. Всё это великолепие вдруг показалось чересчур большим, чересчур громким, чересчур чужим. Я хотела зажмуриться и проснуться в своей кровати.

Меня грубо подтолкнули вперёд, в этот гудящий, переливающийся поток магии и жизни. Я шла, чувствуя на себе тяжёлые, оценивающие взгляды студентов. Они смотрели на мою простую одежду, на волосы, растрёпанные ветром, на магические наручники на запястьях. Шёпот, полный любопытства и презрения, полз следом за мной.

И за всем этим, как всегда, неотступно следовал его взгляд. Всеволода. Он шёл позади, и я чувствовала его удовлетворение. Он привёз меня в свой мир. И теперь этот мир обрушился на меня всей своей ослепительной, сокрушительной тяжестью.

Я была внутри сказки. Но сказка эта оказалась холодной, чужой и пугающей. И пути назад не было.

Услышав, как позади меня Всеволод что-то еле слышно говорит страже, я оглянулась. Он был серьезен, а они молча кивали и слушали его. Через несколько минут они развернулись и ушли.

– Я сам проведу тебя в твою комнату. – сказал Всеволод, подойдя ко мне слишком близко, настолько, что я почувствовала его дыхание всеми фибрами тела. – Не хочу больше их видеть. Они такие скучные.

В его голосе слышалась надменность.

– А вот и твоя комната.

Я увидела небольшую деревянную дверь. А всеволод потянулся за ключами.

Дверь в комнату захлопнулась с глухим, окончательным стуком, отсекая последние звуки жизни Академии. Эхо шагов стражи затихло в коридоре. Мы остались одни. Густая, гнетущая тишина повисла между нами, нарушаемая лишь тревожным стуком моего сердца.

Всеволод повернулся ко мне. Его карие глаза, обычно холодные, теперь пылали тем самым огнем, что жил внутри него. В них не было ни насмешки, ни высокомерия – лишь голый, не скрываемый более голод.

– Дай руку, – его голос прозвучал низко и хрипло, почти как рык.

Я, парализованная страхом и каким-то тёмным, запретным предвкушением, молча протянула ему закованные запястья. Его пальцы, обжигающе горячие, обхватили наручники. Он что-то прошептал на языке, похожем на треск огня, и магические оковы с тихим шипением рассеялись, испарившись в дымку, пахнущую озоном и пеплом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

На миг я почувствовала облегчение, кровь прилила к онемевшим рукам. Но это облегчение длилось лишь долю секунды.

Его движение было молниеносным. Он не взял, не привлёк – он накрыл меня. Одной сильной рукой он захватил мои запястья, с силой прижал их к холодной каменной стене над моей головой, а другой – вцепился в мою шею. Не чтобы задушить, а чтобы обездвижить, чтобы я чувствовала его власть. Его ладонь была огненной, и от её прикосновения по моей коже побежали мурашки.

– Молчи, – прошипел он, и его губы обжигающим шёпотом коснулись моей кожи чуть ниже уха.

И затем его рот опустился на мою шею. Это не был поцелуй. Это было заявление права. Его губы были жаркими, почти обжигающими, его зубы с лёгкой, животной грубостью скользили по чувствительной коже, заставляя меня вздрагивать и издавать непроизвольные, сдавленные звуки. Он дышал тяжело, горячо, его дыхание пахло дымом и чем-то диким, первобытным.

Его свободная рука скользнула вниз. Грубо, без намёка на нежность, он обхватил мою грудь через тонкую ткань платья, сжал её, заставив меня ахнуть от внезапной боли, смешанной со шквалом постыдного, яркого удовольствия. Его пальцы скользнули ниже, по моему боку, по бедру, с силой притягивая моё тело к своему, и я почувствовала его – твёрдого, мощного, готового – через слои одежды.

– Ты… ты же… должен меня охранять… – выдохнула я, пытаясь найти опору в здравом смысле, который стремительно таял.

– Я и охраняю, – его губы нашли мои, заглушив любой протест. Поцелуй был не просто страстным. Он был разрушительным. Это было завоевание, поглощение. Его язык грубо вторгся в мой рот, лишая меня воздуха, воли, мыслей. Я пыталась сопротивляться, но моё тело предало меня. Внутри всё сжалось в тугой, трепещущий узел, а затем разлилось по жилам томным, влажным жаром. Ноги подкосились, и я повисла на его руке, вцепившейся в мои запястья.

Он, не отрывая рта от моего, одной рукой отстегнул ремень на своих брюках, потом – порвал моё платье. Хлопок ткани прозвучал как выстрел. Холод камня на спине сменился обжигающим жаром его кожи. Он вошёл в меня резко, без предупреждения, одним мощным, грубым движением, от которого у меня из груди вырвался сдавленный стон – не боли, а шока от этой внезапной, абсолютной полноты.

Он не дал мне опомниться. Его ритм был жёстким, неумолимым, как удар молота о наковальню. Он прижимал меня к стене, его тело было тяжёлым и раскалённым, каждый толчок заставлял мою спину тереться о шершавый камень. Я была его пленницей, его вещью, и он пользовался этим с безраздельной, животной прямотой. Мои руки были прижаты, я могла только принять это, ощущая, как с каждым его движением во мне растёт что-то тёмное, стыдное и невероятно сильное.

В ушах стоял звон, смешанный с его хриплым, прерывистым дыханием у моего уха и влажными звуками наших тел. Он не говорил слов любви. Он шептал что-то срывающимся, хриплым шёпотом: «Моя…», «Никому…», «Чувствуешь?..». Его пальцы впивались в мои бёдра, оставляя синяки, утверждая владение.

А я… я сломалась. Всё внутри дрожало и плавилось. Сопротивление испарилось, осталась только сырая, животная реакция на его силу, на его натиск. По спине пробежали судороги сладострастия, горло перехватило, и я услышала свой собственный стон – низкий, сиплый, полный непотребной мольбы. Я кончила внезапно, судорожно, молча, закусив губу до крови, моё тело взорвалось волной огня, который он же и разжёг.

Он почувствовал это, его движения стали ещё яростнее, ещё беспощаднее. С последним, глубоким толчком, с вырвавшимся из его груди низким стоном, он заполнил меня горячей пульсирующей волной. Он замер, вжав меня в стену всем своим весом, его тело дрожало от напряжения.

Тишину нарушало только наше тяжелое, сбитое дыхание. Он всё ещё держал мои запястья, его пальцы всё так же были впились в мою кожу. Пахло потом, сексом, его дымной магией и моим стыдом.

Он медленно отпустил мои руки. Они онемели и беспомощно упали вдоль тела. Он отступил на шаг, поправляя брюки, его лицо было озарено странным, удовлетворённым спокойствием хищника, насытившегося своей добычей.

Я сползла по стене на пол, на грубый камень. Колени подкосились, всё тело трепетало. Я чувствовала на бёдрах его пальцы, на шее – следы его зубов, а внутри – жгучую, влажную пустоту и его сперму.

Он посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни капли сожаления. Лишь холодное, безраздельное торжество.

– Теперь ты под защитой, – произнёс он тихо, и его голос снова был гладким и опасным, как лезвие. – Моей защитой. Никто не тронет то, что принадлежит мне.

Он развернулся и вышел из комнаты, оставив меня одну на холодном полу. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.

Я сидела, обняв себя за плечи, трясясь. Во рту был вкус его поцелуя и крови. Внутри – боль, стыд и огненное, предательское эхо только что случившегося.

Кто-то постучал в дверь.

Стук в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Я вздрогнула, отброшенная от стены, по которой ещё скользила рука, пытаясь стереть память о его прикосновениях. Сердце бешено заколотилось. "Он вернулся?"

Я в панике огляделась. Платье было порвано. Я схватила первый попавшийся предмет – тёмный бархатный халат, висевший на спинке стула, – и накинула его на себя, кутаясь по самые уши. Пальцами смахнула предательские слезы с щёк, сделала глубокий вдох, пытаясь выровнять дыхание.

Стук повторился – уже настойчивее, но не такой грозный, как его шаги.

– Открывай! Я знаю, что ты там! – донёсся из-за двери молодой, звонкий голос. Женский.

Не Всеволод. Облегчение, сладкое и головокружительное, смешалось с новой тревогой. Кто это?

Я медленно, будто подходя к краю пропасти, открыла дверь.

На пороге стояла девушка. Лет семнадцати, с каскадом медно-рыжих кудряшек, собранных в небрежный пучок, и веснушками по всему носу. Она держала в руках поднос с двумя кружками, от которых валил ароматный пар, и тарелкой с печеньем.

– Привет! – она сияла, как маленькое солнце, совершенно не смущаясь моим растерянным видом. – Я София. Соседка через два покоя. Видела, как тебя привезли. Ну, с такими… церемониями. Решила, тебе нужно что-то горячее и человеческое общение. Можно?

Она просунулась в комнату, не дожидаясь ответа, и поставила поднос на прикроватный столик.

– Я… Алиса, – выдавила я, всё ещё не в силах прийти в себя.

– Знаю, знаю, все уже знают, – махнула она рукой, разливая по кружкам какой-то ароматный травяной отвар с запахом мёда и мяты. – "Та самая бесприданница с диковинной магией". Здесь все друг про друга всё знают. Ну, или придумывают, если не знают. Так что лучше расскажи сама. Держи.

Она протянула мне кружку. Тепло от неё обожгло пальцы, и это ощущение, такое простое и земное, наконец вернуло меня к реальности. Я сделала глоток. Напиток был сладким и согревающим.

– Спасибо, – прошептала я.

– Не за что! Ну, так что? Откуда ты? Слышала, ты из каких-то дальних земель, где магии почти не осталось?

Я опустила глаза в кружку. Сказать правду? Показаться сумасшедшей? Но в её взгляде не было ни капли злобы или насмешки. Только искреннее, неподдельное любопытство.

– Я… я не из этого мира, София.

Она замерла с печеньем на полпути ко рту.

– В смысле?

– В самом прямом. Я из мира… без магии. Без всего этого, – я махнула рукой, указывая на окно, за которым мерцали магические огни. – Я трогала старинное зеркало, порезала палец, и… я здесь.

Я ожидала смеха, недоверия. Но София внимательно слушала, её глаза расширились.

– Портал? Самый настоящий межмировой портал? – она ахнула. – Это же невероятно! Их считали разрушенными веками! Но… – её брови сдвинулись. – Но твоя магия… она же настоящая. Её все почувствовали. Магия не может просто так "прицепиться" к человеку из немагического мира. Она либо есть, либо нет. С самого рождения.

– А как… как она появляется? – спросила я, наклоняясь вперед.

– Ну, по-разному. У кого-то просыпается в стрессовой ситуации. Кто-то наследует от предков. Но она всегда "там", глубоко внутри, как семечко. Её нельзя в себе найти, если изначально не было.

Она посмотрела на меня с новым, пристальным интересом.

– Алиса… а ты уверена, что ты никогда не делала ничего… странного? Цветы не расцветали быстрее, когда ты проходила мимо? Не находила потерянные вещи просто по "чувству"? Не видела сны, которые сбывались?

Воспоминания нахлынули волной. Бабушкин кактус, зацветший не в сезон, когда я за ним ухаживала. Потерянная мамина брошь, которую я случайно нашла в самом очевидном месте. Десятки мелочей, на которые никогда не обращала внимания.

– Было… – выдохнула я. – Но я думала, это просто совпадения.

София торжествующе хлопнула в ладоши.

– Вот видишь! Значит, ты здесь. Ты всегда была здесь. Твоя магия просто… дремала. А в твоём мире ей не хватало силы, чтобы проснуться. А тут… – она обвела рукой комнату, – её просто вырвало наружу, как пробку из бутылки шампанского!

Её теория звучала безумно, но… логично. Слишком логично. Это значило, что я не случайная ошибка. Что я… на своём месте?

Мы разговорились. Она рассказывала об Академии, о предметах – зельеварении, истории магических династий, управлении стихиями. О строгих преподавателях и о том, как на прошлой неделе кто-то случайно превратил все учебники в мыльные пузыри. Я рассказывала о своём мире – о машинах, интернете, телефонах. Она слушала, раскрыв рот, как дитя, слушающее сказку.

Мы смеялись. Смеялись над её рассказами о проваленных экзаменах, над моими попытками объяснить, что такое "социальные сети". В её смехе не было злобы, только радость и любопытство. Впервые за этот бесконечный день я почувствовала себя не пленницей, не изгоем, а просто… человеком. Девушкой, которая болтает с подругой.

Когда она ушла, пообещав зайти завтра утром, чтобы проводить на первые занятия, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была не давящей, а умиротворяющей.

Я легла на кровать, укутавшись в халат, и смотрела в потолок.

Я была рада. У меня теперь есть подруга. Настоящая. Она не боится меня, не презирает. Она смеялась со мной. Боги, как же это было нужно.

Мне не давали покоя мысли о завтрашнем дне.

Академия. Занятия. Все эти маги… Смогу ли я? Не опозорюсь ли? А если моя магия снова вырвется наружу? Страшно. Очень страшно. Но… теперь есть София. Я не одна.

И последние, самые сложные мысли, о нем. О Всеволоде. Обжигающая память о его прикосновениях, о грубости, о той животной силе, что сломила меня, заставила откликнуться. Стыд жёг щёки. Я ненавидела его за это. Ненавидела его власть, его уверенность, то, как он воспользовался моей беспомощностью.

Но глубоко под слоем ненависти и страха тлел тот самый жар, что он разжёг. Предательское, тёмное любопытство. Что будет дальше? Что он сделает, когда мы увидимся снова? И… желание. Желание снова почувствовать эту всепоглощающую силу, но уже на своих условиях. Не как жертва, а как…

Я резко перевернулась на бок, зажмурившись. Нет. Я не должна ничего хотеть.

Но тело помнило каждый его жест. И завтра мне предстояло увидеть его снова.

Глава 4. Колючая роза

Первый удар колокола, отлитого из застывшего эха, прокатился по коридорам Академии, заставляя вибрировать стёкла в окнах и косточки внутри меня. София, верная своему слову, уже стучала в мою дверь, сияя и суя мне в руки стопку книг и свиток с расписанием.

– Не бойся, всё будет отлично! Главное – не садись на первую парту к старику Зною, он обожает внезапные опросы! – тараторила она, волоча меня за собой в бурлящий поток студентов.

Первое занятие: "Основы магической теории".

Аудитория напоминала древнюю обсерваторию. Куполообразный потолок был усеян светящимися созвездиями, которые медленно двигались, иллюстрируя лекцию. Преподаватель, сухонький старичок с бородой до пояса, в которой запутались какие-то шестерёнки, говорил монотонным голосом о "первичных источниках эфирного излучения" и "трансмутационных полях".

Я сидела, как парализованная, пытаясь конспектировать иероглифы, которые он выводил в воздухе светящимся пером. Это была не лекция – это был поток сознания безумного гения. София, сидевшая рядом, время от времени тыкала в меня локтем и шептала упрощённые объяснения: "Короче, магия берётся из всего, но у каждого своя "ключевая нота", вот и всё".

Второе занятие: "Зельеварение и алхимические основы".

Здесь пахло так, что слезились глаза – смесью серы, редких трав и чего-то металлического. Лаборатория была заставлена хитроумными аппаратами из стекла и бронзы, в которых сами собой переливались и кипели разноцветные жидкости.

Наше первое практическое задание – сварить "Эликсир ясности ума". У меня всё шло наперекосяк. Моя колба почему-то дымилась зловещим зелёным дымом, а у соседа через парту – рыжеволосого паренька с озорными веснушками – смесь искрилась и переливалась всеми цветами радуги.

– Эй, новенькая, ты чего делаешь? – прошипел он, зажимая нос. – Ты же корень мандрагоры не чистила! Он же даёт противный осадок!

Я покраснела до корней волос. София, фыркнув, взяла мою колбу и быстрыми движениями исправила ошибку, подсыпав щепотку серебряной пыли.

– Не переживай, – успокоила она меня. – У Львёнка (кивок на рыжего парня) вся семья алхимики, он с пелёнок в этом варится.

Львёнок – Леонид – смущённо ухмыльнулся и показал большой палец. Казалось, здесь все знали друг друга с детства.

Третье занятие: "История магических династий и геральдика".

Это было немного проще. Большой зал с гобеленами, на которых, как в кино, разворачивались батальные сцены прошлого. Преподавательница, дама в строгом платье с горностаевой опушкой, скучным голосом вещала о родословных древних родов.

Именно здесь я впервые увидела его герб. На огромном полотнище позади лектора развевалось знамя с пылающим сердцем в когтях двуглавого орла – герб Свароговых. Лекторша рассказывала о их "решающей роли в подавлении Восстания Теней" и "непререкаемом авторитете". Я чувствовала, как на меня смотрят. Шёпот за спиной: "Смотри, это та самая, которую Сварогов-младший опекает…".

Я опустила голову, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.

После занятия снова прозвучал колокол.

– Это большая перемена. Пойдем на обед, я покажу тебе столовку. – протороторила София, тащя меня за собой.

Это было испытание на прочность. Огромный зал с длинными дубовыми столами. Еду не готовили – она материализовалась прямо на тарелках по мановению руки дежурных студентов-старшекурсников. На моей тарелке появилось что-то, отдалённо напоминающее жареную птицу с ягодным соусом. Это было вкусно, но сюрреалистично.

София и Леонид болтали о чём-то своём, вовлекая и меня. Я чувствовала себя немного не такой чужой.

Снова прозвучал колокол, и мы отправились на занятие.

Четвёртое занятие: "Прикладное применение магии".

И вот он, момент истины. Тренировочный зал, где я впервые увидела Всеволода в деле. Преподаватель, дюжий мужчина с седыми бакенбардами, объявил:

– Сегодня – управление малыми стихиями. Разбейтесь на пары и отрабатывайте контроль. Первое упражнение – удержание пламени на кончике пальца.

Сердце ушло в пятки. У меня ничего не получится. Я поймала на себе взгляд Всеволода. Он стоял в стороне, прислонившись к стене, и наблюдал. Его выражение лица было невозмутимым, но в глазах читалось любопытство. "Ну что, Искра, покажешь себя?"

Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить то чувство, когда моя магия оживляла растения. Я представила себе не огонь, а тёплого, живого солнечного зайчика на кончике пальца.

– Эй, смотри! – кто-то ахнул рядом.

Я открыла глаза. На моём указательном пальце не плясал огонёк. Вместо него распустился крошечный, идеальный бутон розы из чистого света. Он был невесомым и сиял нежным золотистым светом.

В зале на секунду воцарилась тишина, а затем раздался одобрительный гул. Преподаватель подошёл ко мне, почесав затылок.

– Нестандартно, конечно… Но контроль чувствуется. Допустимо.

Я выдохнула с облегчением и поймала взгляд Всеволода. Он не улыбался. Но его бровь была едва заметно приподнята. В его взгляде читалось нечто вроде… одобрения? Или просто интерес к новому феномену?

Когда последний колокол возвестил об окончании занятий, я вывалилась в коридор, чувствуя себя выжатой как лимон. Голова гудела от лавины новой информации, но на душе было… странно светло.

Да, я была полным профаном в зельеварении. Да, я не знала имён всех прапрадедушек местной аристократии. Но я не опозорилась. Я даже сделала что-то, что другие не могли. У меня появились София и даже какой-никакой знакомый в лице Леонида.

Я шла к своей комнате, и меня окликнули:

– Орлова.

Я обернулась. Это был он. Всеволод. Он шёл неспешно, но догнал меня.

– Твои успехи… менее плачевны, чем я ожидал, – произнёс он, глядя куда-то поверх моей головы.

– Спасибо за лестную оценку, – буркнула я, кутаясь в халат.

– Завтра практика по защите, – сказал он уже строго. – Не подведи меня. И не вздумай наращивать на ком-нибудь цветы вместо щита.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он прошёл мимо, не оглядываясь. Но на прощание его пальцы едва заметно, почти случайно, коснулись моей спины. Искра пробежала по коже.

Я осталась стоять, чувствуя смесь раздражения и того самого предательского трепета.

Первый день был прожит. Он был сложным, странным, пугающим. Но он был прожит. И впереди был завтрашний.

Моя комната в Академии показалась единственным убежищем. Мысль о мягкой кровати манила, но сначала – ритуал очищения.

Я набрала в огромную мраморную ванну почти до краёв воду такой температуры, чтобы кожа слегка розовела, но не обжигалась. Пахучие соли с ароматом лаванды и жасмина растворились в воде, наполнив воздух густым, сладковатым паром. Я расставила по краям ванны и на полу зажжённые свечи в медных подсвечниках – их пламя отражалось в тёмной воде и на влажном мраморе, отбрасывая на стены трепещущие, интимные тени. Где-то тихо, чуть слышно, играла мелодия – невидимый инструмент наигрывал грустную, прекрасную арию.

Скинув с себя раздражающую ткань академической формы, я на мгновение задержалась взглядом на своём отражении в зеркале, запотевшем от пара. Усталое, но прекрасное лицо с большими, чуть испуганными глазами. Длинные волосы, распущенные по плечам. Стройное тело с изящными изгибами, гладкой кожей, на которой золотистый свет свечей играл мягкими бликами. Я улыбнулась себе грустной улыбкой и погрузилась в воду.

Тепло обняло меня, смывая напряжение дня. Я закрыла глаза, откинув голову на прохладный мраморный край, давая ароматному пару окутать лицо. Пена касалась подбородка, а вода ласкала каждую линию тела – усталые мышцы ног, напряжённую спину, мягкие изгибы бедер и груди. Я растворилась в ощущениях, в тишине, прерываемой лишь тихим плеском воды и собственным ровным дыханием.

Я не услышала, как открылась дверь. Не услышала шагов. Первым, что выдало присутствие другого человека, была тень, упавшая на мои веки, и легкое изменение температуры воздуха. Я резко открыла глаза.

Он стоял над ванной. Всеволод. Его высокая фигура заполняла пространство маленькой ванной комнаты, отбрасывая огромную, танцующую тень на стены. Он был без мундира, только в тёмных штанах и простой белой рубашке, расстёгнутой на пару пуговиц. Его лицо было серьёзным, а в глазах не было привычной насмешки или холода. Горело что-то иное – глубокое, неотрывное, почти… болезненное.

Я инстинктивно прикрыла грудь руками, сердце заколотилось в животном страхе. Но он не двигался. Он просто смотрел. Смотрел на меня, на моё тело, просвечивающее сквозь пену и воду, на мои растрёпанные волосы, на капли воды на шее.

– Выходи, – его голос прозвучал тихо, хрипло, без приказа. Это была просьба.

Я не могла пошевелиться. Он медленно, словно боясь спугнуть, опустился на колени у ванны. Его пальцы, тёплые и на удивление нежные, коснулись моего лица, отодвинули мокрую прядь волос. Затем его губы коснулись моей щеки. Это был не поцелуй, а скорее вдыхание, ощупывание.

– Я сказал, выходи, – повторил он шёпотом, и его губы сползли к моей шее, оставляя за собой влажный, обжигающий след.

Он не ждал ответа. Его руки скользнули в воду, под мои спину и колени. Он поднял меня, и я, ослеплённая происходящим, не сопротивлялась. Вода хлыстyла с моего тела, капая на пол. Он был сильным, он поднял меня без единого усилия, прижимая к своей груди. Его рубашка моментально промокла, став прозрачной. Я чувствовала жар его кожи сквозь ткань, слышала частое, глухое биение его сердца.

Он не нёс меня, как в тот раз, с грубостью. Он нёс меня бережно, как что-то хрупкое и бесконечно ценное. Он принес меня в спальню и опустил на кровать. Свечи из ванной комнаты бросали сюда свой трепещущий свет, очерчивая его силуэт.

Он смотрел на меня, лежащую на простынях, мокрую, дрожащую, совершенно беззащитную. И в его взгляде была не похоть. Было благоговение.

– Ты так прекрасна, – прошептал он, и это прозвучало так искренне, что у меня перехватило дыхание.

Его пальцы, всё ещё влажные, медленно, сантиметр за сантиметром, стали исследовать моё тело. Он не рвался к главному. Он целовал внутреннюю сторону запястья, где пульсировала жилка. Его губы спускались к локтю, оставляя легкие, почти невесомые укусы. Он склонился к моей груди, но не сразу взял её в рот, а долго, мучительно долго водил вокруг соска кончиком языка, заставляя меня извиваться и стонать от нетерпения.

Время потеряло смысл. Не было ничего, кроме его губ, его рук, его дыхания на моей коже. Он был медлителен и внимателен, как исследователь, открывающий новую землю. Он находил каждую родинку, каждый шрам, каждую чувствительную точку и дарил ей своё безраздельное внимание.

Когда он наконец вошёл в меня, это было не резкое вторжение, а медленное, бесконечно нежное погружение. Он входил, не сводя с меня глаз, ловя каждый мой вздох, каждую гримасу. И затем начал двигаться. Медленно. Глубоко. С такой концентрацией, будто это был самый важный ритуал в его жизни.

Я не могла думать. Я могла только чувствовать. Его вес на мне, его руки, сплетённые с моими, его губы на моих губах – уже не грубые, а мягкие, почти молящие. Я обняла его за шею, впиваясь пальцами в его влажные волосы, и потянулась ему навстречу, отвечая на его ритм. В этом не было насилия, не было борьбы. Было странное, пугающее единение.

Он шёптал мне на ухо слова, которые я не могла понять – то ли заклинания, то ли ласковые прозвища на своём языке. Его дыхание сбивалось, его тело напряглось. И в этот раз, когда волна накрыла меня, это не было взрывом. Это было медленным, бесконечным падением в тёплую, бархатную тьму. Я кричала, но тихо, зарываясь лицом в его плечо, кусая его мокрую от пота рубашку.

Он кончил вслед за мной, с тихим, сдавленным стоном, вжавшись в меня всем телом, как будто пытаясь стать единым целым.

Тишину нарушало только наше тяжёлое, выравнивающееся дыхание. Он не отпускал меня сразу. Он лежал на мне, его лицо было уткнуто в мою шею, а его рука всё так же лежала на моём бедре, как бы утверждая своё право на него, но теперь это право казалось не захватом, а… обретением.

Он медленно поднялся на локти, глядя на меня. Его глаза были тёмными, бездонными, и в них читалась какая-то странная, непонятная мне боль и нежность.

– Алиса, – произнёс он моё имя, и оно прозвучало как заклинание.

Потом он откатился на бок, лёг рядом, всё ещё не отпуская моей руки. Мы лежали молча, при свете догорающих свечей. В голове был хаос. Страх смешался с остатками блаженства, стыд – с проблеском какой-то новой, непонятной надежды. Кто он? Тот, кто прижал меня к стене? Или тот, кто только что любил меня с такой болезненной нежностью?

Я не знала. Знало только моё тело, которое, к моему ужасу и восторгу, уже скучало по его прикосновениям.

Утром я проснулась и его не было рядом. Мы проспали всю ночь вместе. Я это знаю, потому что чувствовала его дыхание, и чувствовала, как он прижимается ко мне всем телом. Но утром он ушел, когда солнце только начало подниматься.

Сегодня я не хотела быть серой мышкой, испуганным новичком. Нет. После вчерашней ночи что-то внутри перевернулось, расправило плечи и потребовало заявить о себе.

Перед зеркалом я наносила макияж с тщательностью, на которую никогда не находила времени раньше. Стрелки такие острые, что, казалось, могли поранить, дымчатые тени, подчёркивающие блеск глаз, и, наконец, темно-вишнёвая, почти чёрная помада, придававшая моим губам влажный, вызывающий вид. Я отпустила волосы, дав им упасть на плечи каскадом, намеренно растрёпанных кудрей.

Под строгую академическую форму – белую блузу и тёмную юбку – я надела то, что стало моим секретным оружием и бунтом: чёрное кружевное бельё, чулки с ажурными стрелками и подвязками. Юбка, затянутая на талии ремнём с гербом Академии, внезапно стала выглядеть не строго, а дразняще-сексуально, обтягивая бёдра и позволяя мелькать кружевной подвязке при каждом шаге.

За мной зашла София, уставившись на меня в упор.

– Вау! Кого это мы сегодня потрясаем? – подмигнула она.

– Саму себя, – улыбнулась я с уверенностью, которой не чувствовала внутри. – Просто хорошее настроение. Мы вышли в коридор, и я почувствовала на себе взгляды. Мужские – оценивающие, горящие. Женские – завистливые, осуждающие. Мне было всё равно. Я искала один-единственный взгляд.

Софию на полпути окликнули подруги, и она, извинившись, умчалась по своим делам, пообещав найти меня позже. Я осталась одна, направляясь к кабинету истории магии. И вот тогда, из глубокой ниши с арочным входом в одно из ответвлений библиотеки, из тени вынырнула сильная рука и резко дёрнула меня за запястье.

Я не успела вскрикнуть. Меня втянули в полумрак другого, пустующего в этот час кабинета. Дверь с громким щелчком захлопнулась, и я услышала звук поворачивающегося ключа. Сердце прыгнуло в горло.

Передо мной был он. Всеволод. Его глаза горели тем самым животным, первобытным огнём, от которого перехватывало дыхание. Он прижал меня к двери спиной, его тело было напряжённой пружиной.

– Что это на тебе надето, Искра? – его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости или страсти. – Ты что, специально это надела? Для кого?

– Для себя! Отстань! Я попыталась вырваться, но он был сильнее. Его пальцы впились в мои бёдра. Он уже склонился ко мне. Его губы обрушились на мои не с грубостью, а с какой-то яростной, уничтожающей нежностью. Он целовал меня, стирая тёмную помаду, смешивая её со своим вкусом, со своим дыханием. Это был поцелуй-наказание и поцелуй-утверждение. Он отстранился, его губы были испачканы моей помадой, делая его похожим на демона.

Одним резким движением он расстегнул мою блузку. Пуговицы отлетели, звякнув о каменный пол. Его взгляд упал на чёрное кружево лифчика, на мою грудь, вздымающуюся от учащённого дыхания под ним. В его глазах что-то ёкнуло, затмило гнев чистейшим, неразбавленным желанием.

– Боги, – выдохнул он, и его пальцы дрогнули.

Он не стал снимать бельё. Его рука резко зашла под юбку, грубая кожа его ладони шершаво прошлась по шелку чулок, по нежной коже внутренней стороны бедра. Я вскрикнула, но он своей свободной рукой закрыл мне рот, прижав ладонь так, что я могла только издавать сдавленные, хриплые звуки.

– Тише, – прошипел он у самого уха. – Ты же не хочешь, чтобы все услышали, какая ты распутница на самом деле?

Его пальцы нашли центр моей плоти, уже влажный и пульсирующий от страха и возбуждения. Он вошёл в меня одним пальцем, потом вторым, с лёгкой, почти болезненной грубостью, но именно так, как моё тело жаждало после вчерашнего. Я застонала в его ладони, мои ноги подкосились, и я повисла на его руке, вцепившись ему в плечи.

– Вот видишь, – его дыхание стало прерывистым. – Твоё тело всегда знает, кого хочет на самом деле.

Он убрал пальцы, и я чуть не закричала от пустоты. Но он уже подхватил меня на руки, как тогда в ванной, и прижал к стене. Одной рукой он расстегнул свою форму, и я почувствовала его – твёрдого, готового. Он вошёл в меня резко, глубоко, заполняя всю пустоту, заставляя меня выгнуться и застонать уже в полную силу, позабыв обо всём.

Его ритм был неистовым, яростным, но в нём не было злобы. Была лишь всепоглощающая страсть, желание ощущать, владеть, сливаться. Он прижимал меня к стене, его губы снова нашли мои, его язык танцевал с моим, его зубы слегка кусали мою нижнюю губу.

Потом он оторвался от стены, не выходя из меня, и, держа меня на руках, донёс до большого дубового стола, заваленного свитками и картами. Он смахнул всё на пол с грохотом и положил меня на прохладное, отполированное дерево.

Теперь он мог видеть меня целиком – растрёпанную, с размазанной помадой, с закатившимися от наслаждения глазами, в разорванной блузке и с закатанной юбкой. Его взгляд пылал. Он наклонился, целуя мою грудь через кружево, сжимая её, заставляя меня кричать. Его движения на столе стали другими – более размашистыми, глубокими, дающими ему возможность видеть, как моё тело отзывается на каждый его толчок.

Это было неистово, животно, до слёз интенсивно. Мы не говорили ни слова, только стонали и дышали в унисон, пока волна удовольствия не накрыла нас обоих одновременно, заставив его издать низкий, сдавленный рёв, а меня – закричать, впиваясь ногтями в дерево стола.

Он рухнул на меня, его тело было тяжёлым и мокрым от пота. Мы лежали так несколько минут, слушая, как бьются наши сердца.

Потом он медленно поднялся, приведя себя в порядок с потрясающей быстротой. Его лицо снова стало маской надменности, лишь размазанная помада и тлеющий огонёк в глазах выдавали только что происходившее. Он протянул руку и помог мне слезть со стола. Мои ноги дрожали.

Он молча помог мне застегнуть то, что осталось от блузки, его пальцы случайно касались моей кожи, заставляя её снова вспыхивать. Потом он поднял с пола мою сумку и протянул мне.

– Сегодня после полудня. Практические занятия по защите на Внешнем полигоне, – сказал он, и его голос снова стал гладким, командным, без намёка на страсть. – Не опоздай. И будь сосредоточена.

Он подошёл к двери, повернул ключ и обернулся на прощание. Его взгляд стал тяжёлым и пронзительным.

– На этом занятии будет присутствовать мой отец и несколько членов Совета. Они будут смотреть на тебя. На нас. – Он сделал паузу, давая словам улечься. – Не подведи меня, Алиса. Ради всего святого, не подведи.

Камень замерзшей земли Внешнего полигона звенел под сапогами. Ветер, резкий и колючий, трепал полы моей форменной накидки и разбрасывал по сторонам позёмку из инея и пыли. Я стояла в центре расчищенного круга, окружённая высокими, неприступными фигурами в богатых кафтанах – членами Совета. Среди них, холодный и недвижимый, как монумент, стоял князь Игнат Сварогов. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, буравил меня, выискивая слабину.

Напротив меня, с другой стороны круга, стоял Всеволод. Его поза была расслабленной, почти небрежной, но глаза горели сосредоточенным огнём. Сегодня он был не любовником, а инструктором и, по сути, моим противником.

– Начнём с малого, Орлова, – его голос прозвучал громко и чётко, чтобы слышали все. – Покажи нам базовый щит. Любой, какой умеешь.

Я сглотнула комок нервов. Щит? Я не умела создавать щиты. Я умела оживлять цветы. Но отступать было некуда. Я закрыла глаза, пытаясь представить не барьер, а… стену из плюща. Плотную, живую, непроницаемую.

Из кончиков моих пальцев, дрожащих от напряжения, потянулись тонкие, изумрудные нити энергии. Они сплелись в воздухе, образуя нечто вроде полупрозрачного зелёного полога, колеблющегося на ветру. Он выглядел хрупким, почти невесомым.

– Мило. Теперь – удар. Кто-то из старейшин фыркнул. Всеволод лишь усмехнулся. Он даже не пошевелился. Просто щёлкнул пальцами. Из щелчка вырвалась сфера алого пламя, размером с кулак, и помчалась ко мне с свистом. Она врезалась в мой зелёный полог.

Раздался не громкий хлопок, а шипящий звук, будто раскалённый металл опустили в воду. Мой щит из сил жизни не отразил удар – он поглотил его. Пламя погасло, а на месте удара на моём "щите" распустился огромный, сияющий витражный цветок, похожий на огненную лилию, который медленно погас.

– Нестандартно. Но бесполезно против чего-то серьёзнее. Попробуй сейчас. В толпе пробежал удивлённый ропот. Всеволод приподнял бровь. На сей раз он сделал взмах рукой. Из земли перед ним взметнулась стена из бушующего пламени и с ревом понеслась на меня, сжигая на своём пути камни.

Паника сдавила горло. Я инстинктивно вскрикнула и выбросила руки вперёд, не думая ни о каких щитах. Я просто хотела остановить эту лавину огня.

Моя магия вырвалась наружу не изящными нитями, а сплошным, яростным зелёным вихрем. Он ударил в основание огненной стены.

И случилось невероятное.

Камень под ногами вздыбился. Из трещин, из самой мерзлой земли, с грохотом, ломая каменные плиты, выросли исполинские, переплетённые древесные корни, покрытые корой, сияющей изнутри изумрудным светом. Они сплелись в массивную, непробиваемую стену, приняв на себя основной удар пламени. Огонь отскакивал от них, оставляя лишь обугленные полосы, которые тут же зарастали свежей, зелёной порослью.

Но это было не всё. Магия Всеволода не исчезла. Мои корни впитали её. По их поверхности, словно молнии, пробежали рубиновые прожилки, а на концах самых крупных корней лопнули почки и расцвели десятки алых, огненных цветов, которые осыпали землю искрами.

Я стояла за своей живой баррикадой, тяжело дыша, не веря своим глазам. Воздух пах дымом, озоном и свежей хвоей.

Всеволод смотрел на это творение с открытым изумлением. Потом его взгляд встретился с моим. В его глазах читалось нечто новое – не желание, не презрение, а уважение.

– Защита через поглощение и преобразование чужой магии, – громко прокомментировал он, обращаясь к Совету, но глядя на меня. – Редкий и сложный дар.

– Дар, который невозможно контролировать! – раздался холодный голос его отца. – Это дикая, первобытная сила! Она непредсказуема!

– Всё, что нужно, – парировал Всеволод, не отводя от меня взгляда, – это правильный фокус. Орлова, сбрось щит. Покажи им "Колючую розу".

Я не знала, что такое "Колючая роза". Но я поняла его намёк. Я сконцентрировалась, представив не защиту, а атаку. Моя живая стена дрогнула, и от неё отделились десятки тонких, острых, как иглы, корней-плетей, увенчанных шипами, похожими на алмазные наконечники. Они замерли в воздухе, направленные в пустоту, демонстрируя готовность к удару.

– Достаточно, – скомандовал Всеволод.

Я опустила руки. Корни с тихим шелестом ушли обратно в землю, оставив после себя лишь взрыхлённую почку и несколько тлеющих искр от огненных цветов.

Наступила тишина. Старейшины перешёптывались, бросая на меня взгляды, полные пересмотренной оценки. Князь Игнат Сварогов смотрел на сына с ледяной яростью, а на меня – с новым, хищным интересом.

– Видишь? Я же говорил. Ты – не беспомощная девчонка. Ты – оружие. Моё оружие. И сегодня ты не подвела. Всеволод подошёл ко мне так близко, что только я могла слышать его шёпот. Его слова должны были испугать меня. Но почему-то они заставили меня выпрямить спину и посмотреть в глаза старейшинам без страха. Он был прав. Я была не игрушкой. Я была силой. И теперь все это видели.

Он отошёл, чтобы выслушать формальные отчёты Совета, а я осталась стоять на потрёпанном поле боя, чувствуя, как по моим жилам течёт не страх, а новая, дикая и могущественная кровь. Магия жизни. Моя магия.

Глава 5. Последняя из рода

Дорога в Лесную обитель напоминала ожившую сказку. Нас не везли в душных каретах – вместо этого нам подали изящные повозки без лошадей, вырезанные из светлого дерева и инкрустированные серебром. Они катились сами по себе, мягко плывя над самой землёй, оставляя за собой лишь лёгкий след из искр и шелест листвы.

Чем дальше мы удалялись от строгих шпилей главного здания Академии, тем ощутимее менялся мир. Воздух становился гуще, слаще, пьяняще-пряным. Он пах хвоей, влажным мхом, цветущим кипреем и чем-то неуловимо древним, диким. Магией. Не той, что была приручена и заключена в стены Академии, а той, что рождалась в самом сердце леса, в каждом камне, в каждом ручье, в каждом дыхании ветра.

Я сидела у окна, прижав лоб к прохладному стеклу, и не могла наглядеться. Исполинские сосны и ели, возрастом в несколько столетий, образовывали над нами живой, шепчущий свод. Сквозь кружевной ветер пробивались лучи солнца, превращаясь в золотые столпы света, в которых танцевали мириады пылинок-эльфов. В чаще мелькали огоньки – не светлячки, а самые настоящие духи леса, духи-огоньки, которые с любопытством провожали наш кортеж.

Но больше всего меня поразило ощущение внутри.

С каждой минутой, с каждой пройденной верстой моя собственная магия отзывалась на зов леса всё громче. Это было похоже на тихий, нарастающий гул в крови, на лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Моя кожа стала невероятно чувствительной, и я чувствовала каждое дуновение ветерка, как ласковое прикосновение. Я слышала шепот листьев, понимала без слов грустную песню ручья, доносящуюся справа. Моя магия Жизни, такая чуждая и непонятая в каменных стенах Академии, здесь, в лесу, была дома. Она расправляла плечи, набирала силу, ликовала и звала меня следовать за собой, глубже, в самую чащу.

– Красиво, да? – София, сидевшая рядом, прервала мои мысли, глядя на ту же самую чащу. – Но не обманывайся. Этот лес… он живёт по своим законам. Он может быть прекрасен и смертельно опасен одновременно.

– Он говорит, – прошептала я, не в силах оторвать взгляда от мелькающих за окном стволов.

– Что? – переспросила София.

– Лес. Он говорит. Шепчет. Чувствуешь?

– Нет. Для меня это просто лес. Сильный, древний, полный магии, но… просто лес. Это твой дар, Алиса. Ты слышишь его голос. София насторожилась, прислушалась на секунду, а потом покачала головой. Её слова заставили меня поёжиться. Это было и прекрасно, и пугающе.

Впереди, в разрыве между деревьями, показалась цель нашего путешествия – Лесная Академия.

Это было не второе здание Академии в привычном понимании. Скорее, это был огромный, невероятно красивый загородный дом, словно выращенный, а не построенный. Его стены были сплетены из живых стволов вековых деревьев, перевитых серебристыми лозами, которые цвели нежными светящимися цветами. Окна были большими и панорамными, из застывшего, прозрачного янтаря, а вместо черепицы крышу покрывала густая, изумрудная живая трава и полевые цветы. От всего строения веяло умиротворением, силой и гармонией.

Повозки плавно остановились. Когда я вышла, мои ноги утонули не в пыли или камнях, а в мягком, упругом ковре из мха и клевера. Воздух здесь был ещё насыщеннее. Магия витала почти осязаемо, её можно было вдохнуть полной грудью. Она была дикой, необузданной, но не враждебной. Она была… свободной.

К нам вышел преподаватель – не седовласый старец, а женщина с лицом, покрытым тонкими, словно паутинка, ритуальными синими татуировками, и с живыми веточками, вплетёнными в седые волосы.

– Добро пожаловать в сердце мира, – её голос звучал мелодично, как журчание ручья. – Здесь вы не будете учиться подчинять природу. Здесь вы будете учиться её слышать. Ваша магия – это часть её. И чем громче она звучит внутри вас, тем осторожнее вы должны быть. Ибо дикая магия не прощает ошибок. Но тому, кто найдёт с ней общий язык, она откроет такие тайны, какие не снились самым могущественным магам в своих башнях из камня.

Я закрыла глаза, вдохнула полной грудью. Гул внутри меня стал громче, превратившись в ясную, чистую ноту. Он был похож на зов. На приветствие.

Я посмотрела на свой руки. По коже пробежали легкие, едва заметные зелёные искорки. Моя магия была здесь не просто сильнее. Она была живее. И я чувствовала, что наше обучение здесь только начинается. И это будет самый главный урок – не контроль, а диалог. И я была готова его начать.

Первое занятие в Лесной обители проходило прямо под открытым небом, в священной роще, где деревья образовывали естественный амфитеатр. Воздух звенел от тишины, нарушаемой лишь пением невидимых птиц и шелестом листвы. Преподавательница, женщина с татуировками по имени Весна, предложила нам не колдовать, а… слушать.

– Закройте глаза, – её голос сливался с шёпотом леса. – Ощутите пульс земли под ногами. Найдите его ритм. Ваша магия – это лишь отголосок этого ритма. Не вы управляете ею. Вы – проводник.

Я закрыла глаза, погрузив ступни в прохладный мох. Сначала ничего. Потом – лёгкая вибрация, едва уловимая, как далёкий барабанный бой. Я пошла за ней, мысленно, позволив своему сознанию раствориться в этом гуле. И тогда это случилось.

Моя магия не просто откликнулась. Она взорвалась.

Из-под моих ступней с тихим, но мощным гулом пошла волна изумрудного света. Она не была разрушительной. Она была животворящей. Камень, на котором я стояла, мгновенно покрылся бархатным ковром мха и крошечных, сияющих голубым светом цветов. Волна покатилась дальше.

Древний дуб рядом со мной, его кора покрытая морщинами веков, вдруг встрепенулся. С его ветвей, с шелестом, похожим на вздох облегчения, посыпалась старая, отмершая кора, обнажая под ней новую, молодую и светящуюся. Его листья налились таким сочным, ярким зелёным светом, что стали похожи на изумруды. По стволу поползли живительные ручьи золотистого сока.

От моих рук, всё ещё поднятых в жесте концентрации, потянулись не нити, а целые реки чистой энергии жизни. Они текли к другим студентам, и там, где они касались земли, мгновенно прорастали папоротники, распускались лютики и земляника, зацветали кусты жимолости, наполняя воздух опьяняющим ароматом.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лес вокруг меня ожил с интенсивностью, в десятки раз превосходящей обычное течение природы. Это было чудо. Явление.

Когда я наконец осмелилась открыть глаза, я увидела шок. Абсолютный и безмолвный. Студенты и даже сама Весна смотрели на меня не с восхищением, а с благоговейным ужасом. Они стояли посреди появившегося за несколько секунд сада, выросшего по мановению моей руки. От меня исходило почти физическое сияние, и моя кожа светилась изнутри мягким зелёным свечением.

И тогда мой взгляд упал на него.

Всеволод стоял поодаль, его лицо было бледным, как полотно. Его всегда надменные, уверенные в себе глаза были расширены от невероятного, всесокрушающего потрясения. В них читалось непонимание. Отказ верить. Он видел силу, но такую, которую не мог ни проконтролировать, ни, что важнее, предвидеть.

Он видел не "игрушку", не "проект", не "интересную диковинку". Он видел равную себе силу. А может, и превосходящую. И эта мысль ударила по его самомнению, по его представлению о мире, где он – наследник самого могущественного клана – был на вершине иерархии.

Я видела, как в его глазах шла борьба. Шок сменился осознанием, осознание – холодным, пронизывающим страхом, а страх – яростью. Яростью человека, который увидел, что его планы рушатся, а его власть над чем-то (над кем-то) поставлена под сомнение самой природой.

Его пальцы сжались в бессильные кулаки. Он резко, почти грубо, развернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь от рощи, вглубь леса, ломая на ходу случайные ветки, его спина была напряжённой струной.

Я заметила его уход. Но странное дело – мне было всё равно.

Впервые с момента моего появления в этом мире его мнение, его гнев, его эмоции не имели для меня никакого значения. Потому что внутри меня бушевало море. Море силы, света, жизни. Я чувствовала каждую травинку, каждый листик, каждую каплю росы в этом лесу как продолжение себя. Я была полна, могущественна и… свободна.

Я медленно опустила руки. Свечение пошло на убыль, но связь с лесом осталась – тихий, постоянный гул на заднем плане сознания. Я обвела взглядом шокированных однокурсников и улыбнулась – не робкой, а уверенной, сияющей улыбкой, полной осознания своей мощи.

– Кажется, я немного перестаралась, – сказала я голосом, в котором звенела не извинение, а радость.

Весна подошла ко мне, её глаза по-прежнему были полны изумления.

– "Перестаралась" – это не то слово, дитя. То, что ты только что сделала… этого не делали столетиями. Ты не управляла. Ты… сотворила.

Я кивнула, всё ещё чувствуя эйфорию. Пусть Всеволод злится. Пусть бежит. Его страх был его проблемой.

Я закрыла глаза снова, но теперь не чтобы слушать, а чтобы насладиться ощущением. Магия пела в моих жилах, и я наконец-то слышала её песню. И это была песня победы.

После окончания занятия студенты, всё ещё находящиеся под впечатлением от случившегося, негромко перешёптываясь, потянулись к уютным светящимся комнатам, спрятанным среди деревьев нашего загородного дома Академии. Я уже собиралась последовать за ними, как лёгкое прикосновение к моему плечу заставило меня обернуться.

Весна стояла рядом. Её лицо, обычно спокойное и мудрое, сейчас было серьёзным, а в глубине глаз таилась тень.

– Алиса, – произнесла она тихо, так, чтобы больше никто не слышал. – Пройдёмся? Мне есть что тебе сказать.

Я кивнула, и мы свернули с тропинки, ведущей к жилым помещениям, углубившись в чащу. Мы шли молча. Лес, ещё несколько минут назад буйствовавший от моей силы, теперь затих, прислушиваясь. Воздух был наполнен влажным ароматом хвои и вечерней прохладой. Сквозь ветви вековых деревьев проглядывало багровое заходящее солнце, окрашивая всё в золотые и алые тона.

Вскоре деревья расступились, открывая вид на небольшое, идеально круглое озеро. Его вода была чёрной и неподвижной, как полированный обсидиан, и в ней, как в зеркале, отражалось пламенеющее небо и первые робкие звёзды. Мы сели на большой плоский камень у самой воды.

Несколько минут длилось молчание. Весна смотрела на озеро, собираясь с мыслями.

– То, что ты сделала сегодня… – наконец заговорила она, – это не просто сила, Алиса. Это возвращение давно забытого. Или то, что хотели забыть.

Она повернулась ко мне, и её глаза были полны печали.

– Магия Жизни… её не было в этом мире очень давно. Последних её носителей уничтожили. Вырезали под корень.

У меня похолодело внутри.

– Почему? Кто?

– Их боялись, – голос Весны стал безжизненным, как вода в озере. – Боялись их силы. Они не подчинялись законам кланов, не вписывались в иерархию. Их дар был слишком всеобъемлющ, слишком… божественен. Они могли исцелять неизлечимое, говорить с самой планетой, оживлять мёртвые земли. Тот, кто контролировал бы их, контролировал бы всё. А тот, кто не мог их контролировать…

Она сделала паузу, глядя куда-то в прошлое.

– Решил, что они не должны достаться никому. Это был чистый, голый страх. Страх перед тем, кто сильнее. Заговор возглавил самый могущественный клан. Тот, что не мог допустить, чтобы его власть поставили под сомнение.

Моё дыхание перехватило. Я уже знала ответ, прежде чем спросила.

– Кто?

– Клан Свароговых, – прошептала она, и её слова упали в тишину, как камни. – Во главе с его нынешним главой. Отцом твоего… опекуна.

Мир вокруг поплыл. Клан Свароговых. Отец Всеволода. Убийца.

– Была семья, – продолжила Весна, её голос дрогнул. – Мать, отец и их новорождённая дочь. Девочка, ещё даже не проявившая свой дар. Их нашли в загородном поместье. Родителей убили. А ребёнок… ребёнок исчез. Никто не нашёл ни тела, ни следов. Все решили, что его тоже убили, а тело уничтожили. Магия Жизни была объявлена утерянной. А клан Свароговых укрепил свою власть, устранив последнюю угрозу своему господству.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде была не жалость, а суровая правда.

– И больше она не появлялась. Никогда. До сегодняшнего дня. До тебя, Алиса.

Она встала, её фигура на фоне пламенеющего неба казалась древним пророческим силуэтом.

– Лес узнал тебя. И я узнала. Магия не возникает из ниоткуда. Она передаётся по крови. Ты не случайная гостья из другого мира. Ты вернулась домой.

Сказав это, она развернулась и молча ушла, оставив меня одну на берегу чёрного озера с миром, который только что перевернулся с ног на голову.

Я сидела, не двигаясь, не чувствуя холода от камня. В голове звенело.

"Вырезали под корень… Клан Свароговых… Новорождённая дочь… исчезла… Ты вернулась домой".

Обрывки воспоминаний всплывали в сознании. Зеркало в музее… почему оно среагировало именно на мою кровь? Почему я всегда чувствовала странную связь со старинными вещами? Почему магия проснулась именно здесь, а не в моём мире?

Всё складывалось в ужасающую, безупречную картину. Они не убили ребёнка. Его хорошо спрятали. Вывезли. Спрятали в самом безопасном месте – в мире, полностью лишённом магии. Закрыли её собственный дар, как закрывают книгу, в надежде, что его никогда не откроют.

А я… я была той самой девочкой. Не Алисой Орловой, студенткой-искусствоведом. Я была последней наследницей уничтоженного рода. И мои родители были убиты отцом человека, который… который сейчас опекал меня. Который смотрел на меня с вожделением и яростью. Который, должно быть, догадывался или скоро догадается.

Я посмотрела на своё отражение в тёмной воде. В нём больше не было испуганной девушки. Из глубины на меня смотрела чужая женщина с глазами полными не силы, а бесконечной, всепоглощающей боли и гнева. Гнева, который копился десятилетиями и теперь наконец нашёл свой выход.

Я осталась сидеть у озера, одна в сгущающихся сумерках, пока звёзды не зажглись в небе и на воде, и мои мысли не стали такими же чёрными, холодными и бездонными, как вода передо мной. И я не знала, что буду делать дальше. Но я знала одно – ничего уже не будет прежним.

Глава 6. Кровавые воспоминания

Рассвет в горах был не просто сменой времени суток – это было явление. Мы стояли на узкой каменной площадке, затерянной где-то среди облаков, и смотрели, как первые лучи солнца разрывают багровую пелену ночи, окрашивая бесконечные хребты и ущелья в золото и пурпур. Воздух был холодным, разреженным и невероятно чистым. Каждый вдох обжигал лёгкие и пьянил, наполняя не только кислородом, но и дикой, свободной магией высот.

Нашим наставником сегодня был не суровый теоретик и не мудрая Весна, а Зефир – именно так он представился. Мужчина лет тридцати пяти, со статной, подтянутой фигурой скалолаза, загорелым лицом и вечно насмешливыми глазами цвета грозового неба. Его русые волосы были собраны в небрежный пучок, а поношенная, но качественная форма была расстёгнута, открывая шею с тонкой серебряной цепью.

– Ну что, птенчики, готовы перестать ползать и научиться летать? – его голос, громкий и бархатистый, разносился эхом по ущельям. – Ветер – это не просто воздух. Это дыхание мира. Оно может быть ласковым, а может и швырнуть вас на скалы, если вы проявите неуважение. Ваша задача – не сломать его хребет, а поймать его ритм. Стать его частью. Поняли? Не командуйте. Танцуйте!

Он щёлкнул пальцами, и вокруг нас закрутились маленькие, игривые вихри, которые трепали волосы и пытались стащить с нас какие-то мелочи.

Занятие началось. Сначала всё было смешно и нелепо. Мы пытались "поймать ритм", как советовал Зефир. София, обычно такая грациозная, сосредоточенно хмурилась и делала такие резкие взмахи руками, что создавала не контролируемые потоки, а хаотичные бури, которые поднимали с земли пыль и мелкие камушки, заставляя всех морщиться.

Леонид подошёл к делу с типичной для него алхимической основательностью. Он пытался "вычислить" ветер, бормоча себе под нос формулы и создавая в воздухе сложные геометрические фигуры из сконденсированного пара. У него получалось довольно точно, но это было похоже не на танец, а на решение сложной математической задачи. Зефир, проходя мимо, хлопал его по плечу: "Расслабься, львёнок! Ветер не любит скучных!".

Всеволод… Всеволод был мрачен и молчалив, как скала. Он стоял чуть поодаль, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, но я чувствовала, что он видит не горы. Он видел вчерашний день. Мою силу. Его движения были отточенными, мощными. Он не ловил ветер – он приказывал ему. Воздух вокруг него вихрился в чёткие, опасные спирали, готовые разорвать что угодно. Он был силён, безумно силён. Но в его магии не было и намёка на ту лёгкость и гармонию, о которой говорил Зефир. Это была магия контроля и подавления. Зефир посмотрел на него, свистнул и покачал головой, но делать замечание не стал.

А я… я просто стояла и слушала. Закрыла глаза и отпустила себя. Я не пыталась управлять. Я чувствовала. Чувствовала, как ветер гуляет по ущельям, как он поёт в расщелинах, как он ласкает вершины гор. Моя магия Жизни, всё ещё звучная и мощная внутри, откликалась на этот зов. Она не пыталась его подчинить – она радовалась ему, как старому другу.

И тогда я услышала другое. Крики. Не человеческие. Высокие, пронзительные, полные свободы.

Я открыла глаза и увидела их. Высоко в небе, парящих на восходящих потоках воздуха, были грифоны. Не те ручные, что дремали на башнях Академии, а дикие, с свирепыми клювами и мощными крыльями, окрашенными в цвета камня и заката. Они с любопытством наблюдали за нами, людьми, посмевшими потревожить их владения.

– А, соседи пришли познакомиться. Не бойтесь, они просто любопытны. Но не подходите близко – не любят они нас людей. Все замерли, заглядевшись. Зефир улыбнулся. Но что-то потянуло меня к ним. Я сделала несколько шагов к краю платформы, подняла руку, даже не думая о заклинании. Я просто… позвала. Не голосом. Сердцем. Чувством той радости и свободы, которую дарил мне ветер.

И произошло невероятное. Один из грифонов, самый крупный, со шрамом через левый глаз, издал короткий крик и спикировал вниз. Он пролетел так близко от меня, что я почувствовала взмах его мощных крыльев и вихрь воздуха. А потом развернулся и сделал круг над моей головой, прежде чем снова устремиться ввысь. Его сородичи последовали за ним, и скоро вся стая описывала над нами огромный круг, словно приветствуя. В воздухе повисло ошеломлённое молчание. Даже Зефир потерял дар речи.

– Ну вот, – наконец выдохнул он, смотря на меня с новым, заинтересованным выражением лица. – Кажется, у нас здесь есть настоящая дочь ветра. Они так себя ведут только с теми, в ком чувствуют родственную душу. Без магии. Просто… чувствуют. Я чувствовала на себе взгляды. Восхищённый и восторженный взгляд Софии. Уважительный – Леонида. И его взгляд. Всеволода. Он смотрел на меня не с яростью, как вчера. Его взгляд был сложным, тяжёлым, в нём читалось неприятие, холодная расчетливость и… что-то ещё, чего я не могла понять. Он резко отвернулся и с новой яростью принялся укрощать свой вихрь, словно пытаясь доказать что-то самому себе.

А я просто стояла, запрокинув голову, и смотрела на грифонов, чувствуя, как ветер обнимает меня, а в груди поёт странная, светлая печаль. Я была здесь дома. Больше, чем где-либо ещё. И это знание было и благословением, и самым большим одиночеством на свете.

Урок продолжался, но его суть изменилась. Теперь все пытались не просто управлять ветром, а почувствовать его, как я. Даже у Всеволода получилось создать не сокрушающий вихрь, а мощный, но ровный поток, на котором можно было бы парить.

А я, поймав один из восходящих потоков, закрыла глаза и позволила ему подхватить меня, всего на пару сантиметров от земли, ощущая себя не магом, а просто частью этого огромного, великолепного мира.

После напряжённого, но воодушевляющего занятия Зефир с ухмылкой объявил:

– Теория теорией, но лучшая награда для уставшего мага – это купание в Водопадах Хрустальных Слёз! За мной, птенцы! Мы спустились по узкой, петляющей тропе вниз, в ущелье, и вскоре услышали нарастающий, мелодичный гул. Воздух стал влажным и прохладным, а сквозь листву заблестели радужные блики.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вот мы увидели его. Водопад низвергался не с обычной скалы, а с отвесной стены сплошного прозрачного кварца, который искрился и переливался на солнце миллионами граней. Вода, падая, не просто текла – она рассыпалась на миллиарды сверкающих бриллиантовых брызг, которые, прежде чем упасть в озеро внизу, замирали в воздухе на мгновение, превращаясь в сияющие, хрустальные капли. Само озеро было цвета аквамарина и, казалось, светилось изнутри мягким голубым светом. По его поверхности скользили огромные, похожие на кувшинки, светящиеся цветы, а в глубине мелькали разноцветные рыбы с плавниками из жидкого шёлка.

Жара мгновенно испарилась. С криками восторга все бросились к воде. Кто-то нырял с разбегу, кто-то осторожно заходил по колено, а кто-то, как Леонид, сразу начал экспериментировать – он пытался придать падающим каплям форму плавающих кораблей и морских коньков. София, смеясь, брызгалась с подругами, создавая из брызг радужные арки и водяных дракончиков, которые тут же рассыпались с весёлым шипением.

Атмосфера была лёгкой, беззаботной и полной магии. Даже самые угрюмые студенты улыбались, ощущая прохладу и энергию этого места. Я нашла плоский тёплый камень у самой воды и опустила в неё ноги, наслаждаясь видом и чувствуя, как магия воды ласкает кожу, смывая остатки напряжения.

Именно тогда я заметила, что ко мне приближается Всеволод. Он шёл не спеша, его мокрая от брызг рубашка прилипла к телу, обрисовывая мощный рельеф мышц. Его лицо было задумчивым, а не хмурым. Он остановился рядом, глядя на водопад, а не на меня.

– Можно? – его голос прозвучал непривычно тихо, почти заглушаемый шумом воды.

Я кивнула, не зная, что сказать. Он присел рядом на камень, сохраняя дистанцию.

Несколько минут мы молчали, наблюдая, как Леонид пытается оседлать своего водяного конька и с громким всплеском летит с него в воду.

– Я не ожидал такого, – наконец произнёс он, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Была усталость и… смущение. – Я думал, ты… не знаю. Милая диковинка. Непонятый артефакт. Я должен был тебя контролировать. Изучать. – Но то, что ты сделала вчера… то, что ты сделала сегодня с этими тварями… Это не изучение. Это не контроль. Это… – он замолчал, подбирая слова, и это было так на него не похоже. – Это сила. Настоящая. Дикая. Такая, перед которой меркнет всё, чему меня учили. Всё, что я считал силой.– Он повернулся ко мне, и в его карих глазах бушевала настоящая буря эмоций. – И это бесило. Пугало. Я не знал, что с этим делать. Как к этому относиться. Ты рушила все мои представления о мире. О моём месте в нём. – Он сжал кулаки, глядя на них, а не на меня. Я смотрела на него, на его сдвинутые брови, на напряжённый рот, и впервые не видела в нём надменного тирана. Я видела запутавшегося, гордого мужчину, который столкнулся с чем-то, что не мог ни понять, ни подчинить.

– Я не хочу никого ломать, Всеволод, – сказала я тихо. – И я не хочу никого пугать. Я и сама себя иногда пугаю. Эта сила… она просто есть. И я учусь с ней жить. Так же, как и ты.

– Я знаю, – он выдохнул. – Сегодня, наблюдая за тобой… я это понял. Ты не борешься с ней. Ты с ней… танцуешь. Как тот шут Зефир и говорит.Он поднял на меня глаза, и в них было что-то новое – не уважение к силе, а понимание. Словно мои слова нашли в нём отклик. – Прости. За… многое. За то, как я вёл себя. Я был ослом. – На его губах появилось что-то похожее на улыбку. Очень слабую, очень усталую. – Да, был. – согласилась я, и тоже улыбнулась.

Он посмотрел на меня, и на мгновение его взгляд смягчился, стал почти тёплым. Но глубоко в глубине зрачков всё равно читалась та самая, неизбывная грусть. Грусть человека, который понимает, что его путь – это путь жёсткого контроля и одиночества на вершине, а мой – это что-то совершенно иное, что-то, чего он никогда не сможет достичь. И что, возможно, однажды я буду сильнее его.

Он вдруг наклонился ко мне. Быстро, прежде чем я успела что-то понять или отреагировать. Его губы коснулись моих. Это был не страстный, не властный поцелуй. Он был… другим. Нежным. Почти что кротким. Коротким прикосновением, в котором было и извинение, и признание, и прощание одновременно.

Потом он отстранился, встал и, не сказав больше ни слова, ушёл, растворившись в сияющих брызгах водопада и смехе однокурсников.

Я сидела, прикоснувшись пальцами к своим губам, в полнейшем недоумении. В голове был полный хаос. Что это было? Искренность? Новая уловка? Что-то среднее?

– Эй, Алиска! Идёшь купаться или как? – крикнула София, вынырнув из воды и махая мне рукой.

Её голос вернул меня к реальности. К шуму воды, к смеху, к солнцу. Я посмотрела на своих друзей, на это волшебное место, на своё отражение в воде – уже не потерянное и испуганное, а сильное и, странным образом, более спокойное.

Я стряхнула с себя оцепенение, соскочила с камня и с радостным криком побежала к воде, навстречу брызгам, смеху и новой, пусть и сложной, но уже не такой одинокой, жизни.

В академию все вернулись очень уставшими. Это было похоже на медленное, умиротворённое путешествие сквозь сон. Тела были тяжёлыми и расслабленными от прохладной воды и физической усталости, в воздухе витал запах мокрых волос, горной свежести и всеобщего, ленивого удовольствия. Смех стал тише, разговоры – более вялыми. Даже магические огни в коридорах Лесной Академии казались приглушёнными, словно тоже готовились ко сну.

Я едва волочила ноги. Эмоциональная буря после разговора с Всеволодом смешалась с физической усталостью, превратившись в сплошной, гудящий фон в голове. Я машинально ответила на добрую ночь Софии, дошла до своей комнаты, прикрытой лишь лёгкой занавеской из живых лоз, и, не раздеваясь, рухнула на узкую кровать, застеленную мягким льном и овечьей шкурой.

Тьма накрыла меня мгновенно, как тёплое, тяжёлое одеяло.

И мне приснился сон.

Не чёрный, не пустой, а яркий, насыщенный, до боли реальный. Я стояла в солнечной комнате с деревянными стенами, уютной и полной жизни. На столе стояли полевые цветы в глиняной вазе, пахло свежим хлебом и травами.

В центре комнаты стояли они. Молодая женщина с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, полными безмятежного счастья. Её руки лежали на округлившемся животе. Рядом с ней – высокий темноволосый мужчина с добрым, сильным лицом. Он что-то пел, низким, грудным голосом, положив руку на живот женщины, и они оба смеялись тихим, счастливым смехом. Они смотрели друг на друга с такой любовью, что у меня сжалось сердце.

И я почувствовала это. Что-то до боли родное. Тёплую, необъяснимую связь. Это было сильнее, чем любое воспоминание, глубже, чем любое знание. Это было в крови. В душе. Я знала их. Я чувствовала их любовь, как свою собственную.

И от этого осознания мне стало до ужаса страшно. Я пыталась закричать во сне, предупредить их, но не могла издать ни звука.

И тут солнце в окне погасло. Радостные краски сна почернели и поплыли. Дверь с грохотом распахнулась.

В проёме стояли тени в плащах с вышитыми гербами. Я не видела лиц, только холодное сияние обнажённых клинков. Счастливая улыбка на лице женщины сменилась ужасом. Мужчина бросился вперёд, прикрывая её собой, его руки вспыхнули тёплым, золотистым светом – таким же, как мой.

Но было слишком поздно.

Клинки сверкнули в полумраке.

Я проснулась. Не просто открыла глаза. Я вырвалась из сна с тихим, захлёбывающимся криком, сорвавшимся с моих губ. Я сидела на кровати, вся в холодном поту, сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Дыхание перехватывало, в горле стоял комок, а перед глазами всё ещё стояло застывшее выражение ужаса на лице той женщины.

Я дрожала. Мелкой, неконтролируемой дрожью, впиваясь пальцами в овечью шкуру, пытаясь ухватиться за что-то реальное. Пахло не кровью и страхом, а мирным лесом и мхом. Из-за занавески доносился чей-то мерный храп.

Но это не помогало. Ужас был не снаружи. Он был внутри. Это было не просто сновидение. Это было воспоминание. Моё самое первое и самое страшное воспоминание.

Я осталась сидеть так до самого утра, уставившись в темноту широко открытыми, полными слёз глазами, боясь снова закрыть их. Боясь увидеть это снова.

А за окном потихоньку светлело, и первые птицы начали выводить свои трели, будто ничего и не произошло. Но для меня всё изменилось. Теперь я знала. Не со слов Весны. А помнила.

Солнце уже стояло высоко, безжалостно яркое и веселое, его лучи заливали коридоры Лесной Академии. Но для меня его свет был ложным. Он не мог разогнать холод, въевшийся в самую душу. Я не помнила, как натянула платье, как заплела дрожащими пальцами волосы. Во мне было только одно – животная, всепоглощающая потребность бежать. Бежать к единственному человеку, который знал правду.

Я ворвалась в тихое, залитое зеленоватым светом помещение, где Весна разбирала засушенные травы. Воздух пах мятой, чабрецом и чем-то древним, знающим.

– Весна! – мой голос сорвался на визгливый, испуганный шёпот.

Она обернулась, и её спокойное лицо мгновенно стало серьёзным, едва она увидела моё. Я, вероятно, была похожа на привидение – бледная, с синяками под глазами, вся ещё дрожащая.

– Алиса? Дитя, что случилось?

Я начала говорить. Слова вырывались сбивчиво, путано, перемешанные с рыданиями и судорожными вздохами. Я рассказала про сон. Не как о кошмаре, а как о реальности. Про солнечную комнату, про женщину с пшеничными волосами, про её смех и её живот, про мужчину с добрым лицом и его песню. Про ту всесокрушающую, ужасающую любовь и родство, что я почувствовала. И про тени в дверях. Про сверкнувшие клинки. Про тишину, наступившую после.

– Это были они, да? – я впилась в неё взглядом, умоляя подтвердить или опровергнуть. – Мои родители? И это… это он их убил? Я это видела! Я помню!

Весна слушала, не перебивая. Но с каждой моей фразой её лицо становилось всё строже и печальнее. Когда я закончила, она медленно подошла ко мне и взяла мои ледяные руки в свои тёплые, шершавые ладони.

– Дитя моё, – прошептала она, и в её голосе звучала неподдельная тревога. – Это не просто сон. Твоя кровь, твоя магия пробуждают память, похороненную глубоко. Но слушай меня… – она сжала мои пальцы, и её взгляд стал острым, предостерегающим. – Это опасно. Погружаясь в эти видения, ты не просто вспоминаешь. Ты проживаешь эту боль заново. Ты рискуешь потеряться в ней, сломаться, привлечь внимание тех, кто не хочет, чтобы правда всплыла. Твоё сознание может не выдержать.

Её слова должны были остановить меня. Напугать. Но они возымели обратный эффект. Глубокий, неистовый гнев начал вытеснять страх.

– Я не могу жить так больше! – вырвалось у меня, и мой голос окреп, в нём зазвенела сталь. – Я не могу быть никем, не зная, кто я! Не зная, как их звали, за что они умерли! Я должна знать! Я обязана!

Я видела борьбу на её лице. Страх за меня и понимание моей боли.

– Хорошо. Если ты готова заплатить эту цену… есть способ. Но не здесь. Стены Академии, даже эти, живые, могут иметь уши. И магия здесь всё ещё слишком… цивилизованна. Она глубоко вздохнула и кивнула, словно приняв тяжёлое решение. – Иди. Иди глубоко, в самую чащу, куда не ступала нога ученика, а может, и человека. Иди, пока не почувствуешь, что магия вокруг тебя стала густой, как мёд, и дикой, как сердце бури. Это будет Священная роща, место силы, старше всех кланов. Твоя магия родилась из такой же дикости. Там она будет сильнее всего. И духи леса, если они благосклонны к тебе, могут стать твоими проводниками. Они хранят память обо всём. Она подвела меня к входу и указала рукой на бескрайнюю, простиравшуюся до горизонта стену древнего леса. – Сосредоточься. Попроси показать тебе правду. Но будь готова ко всему, Алиса. И помни – дорога обратно будет зависеть только от тебя самой. Она посмотрела на меня с бездной печали в глазах. Я не стала ждать. Не поблагодарила. Я просто кивнула, повернулась и побежала. Не к воротам, а прямо в зелёную стену леса, чувствуя, как сердце колотится в такт не моим шагам, а тому зову, что звучал теперь в крови.

Я бежала, и ветви будто расступались передо мной, указывая путь. Я бежала, чтобы наконец встретиться со своим прошлым. Даже если оно убьёт меня.

Глава 7. Зов предков

Я не думала о пути. Я закрыла глаза на мгновение, позволила ногам самим нести меня, а внутреннему компасу – магии, что пела в моих жилах, – вести.

И лес… лес принял меня. Не как чужую. Как свою.

С каждым шагом воздух менялся. Он густел, наполнялся ароматами, которых нет в учебниках: пыльца цветов, что не знали увядания, озон после магической грозы, сладковатый, пьянящий запах влажной гнили, дающей жизнь новому ростку. Я шла, и ветви деревьев будто мягко расступались, пропуская меня, а потом смыкались за моей спиной, ограждая от всего внешнего. Шепот листьев над головой складывался в незнакомые, но на удивление понятные слова на языке ветра и времени.

Я чувствовала всё. Кончиками пальцев – мощный, неспешный ток сока по стволам исполинских дубов. Ступнями, даже через подошвы сапог – ровный, вечный пульс земли, его глухой, мерный стук. Кожей – ласковые прикосновения духов ветра, невидимых и игривых. Они кружили вокруг меня, трепали прядь волос, забирались за воротник с прохладной нежностью, словно говорили: "Мы здесь. Мы с тобой. Иди".

И тогда я увидела их.

Из-за замшелого валуна, покрытого бархатным изумрудным мхом, высунулась острая мордочка. Существо было похоже на лису, но совсем иное. Его шкурка переливалась всеми оттенками осенней листвы – от рыжего до багрового и золотого. А на голове, вместо ушей, красовались два изящных, спиралевидных рожка из настоящего перламутра, отливавшие радугой. Его глаза были огромными, миндалевидными, цвета тёплого янтаря, и в них светился бездонный, древний разум. Лесной дух-оборотень. Он посмотрел на меня без страха, кивнул своей острой мордочкой и юркнул в заросли папоротника, оборачиваясь каждые несколько шагов, явно указывая путь.

Высоко на ветке старого вяза сидела птица-симург. Она была величиной с ястреба, но её красота заставляла сердце замирать. Каждое перо на её теле было словно выковано из драгоценных металлов и самоцветов: здесь – изумруд, там – сапфир, далее – рубин, а на грудке – чистое золото. Её хвост был немыслимо длинным и струился вниз, как жидкий шёлк, усеянный мерцающими звёздочками. Она издала звук – не песню, а скорее мелодичный перезвон хрустальных колокольчиков, – медленно взмахнула крыльями и полетела вперёд, явно предлагая следовать за собой.

Я шла, окружённая этим волшебстом, и чувствовала, как граница между мной и лесом истончается. Я была не Алисой, идущей по лесу. Я была частью этого шепота, этого пульса, этой жизни. Ручей, преграждавший путь, на мгновение замер, позволив мне перейти по выступающим, отполированным голышам, а затем снова зажурчал, уже позади. Камни под ногами будто сами подстраивались под мой шаг, становясь мягче и ровнее.

И вот, деревья расступились, открывая поляну. Вернее, сердце леса.

Священная роща.

Деревья здесь были не просто древними. Они были первопредками. Их стволы, толщиной с башню, были покрыты резьбой, которую оставила не рука человека, а само время и магия – спирали, говорящие о вечности, лики забытых духов, руны, значение которых знала только земля. Их кроны, где-то в недосягаемой вышине, сплетались в сплошной живой купол, сквозь который пробивался лишь таинственный, золотисто-зелёный свет, словно я находилась на дне самого прекрасного океана. Воздух звенел. Нет, он гудел низким, мощным, беззвучным гулом – здесь магия была не просто силой. Она была разумной. Дышащей. Мыслящей.

В центре лежал камень. Идеально круглый, отполированный до зеркального блеска бесчисленными прикосновениями и веками. Вокруг него росли не цветы, а сияющие, полупрозрачные грибы-светляки, излучавшие мягкое, фосфоресцирующее свечение.

Сердце бешено заколотилось в груди. Я подошла, поставила на прохладную поверхность камня дрожащую ладонь. И он… ответил. Тёплой, едва уловимой вибрацией, что прошла по моей руке и отозвалась эхом где-то в глубине души. Приглашением.

Я взобралась на него, села по-турецки, скрестив ноги, и закрыла глаза. Сначала в голову лезли обрывки мыслей: страх, боль, лицо Всеволода, голос Весны… Но я заставила себя дышать. Глубоко. Вдох – аромат хвои и времени. Выдох – страх.

Я начала слушать. Не ушами. Всем существом.

Я слушала гул рощи, входивший в резонанс с гулом в моей крови. Я слушала переливчатый зов птицы-симург где-то высоко над головой. Я слушала тихий шелест листьев, складывавшийся в слова на забытом языке моей колыбельной. Я отпустила контроль. Позволила магии леса войти в себя, течь через меня.

И тогда началось волшебство.

Сначала от моей кожи стало исходить мягкое, золотистое сияние. Оно было таким же, как свет, пробивавшийся сквозь кроны. Затем из земли, из трещин в самом камне-алтаре, потянулись тонкие, сияющие нити. Они были из сияющей энергии, цвета первой весенней зелени и самого мягкого солнечного света. Они пульсировали в такт моему сердцу.

Они были живыми. Они медленно, почти нежно, стали обвивать моё тело. Сначала лодыжки – тёплое, успокаивающее прикосновение. Потом запястья – будто древний лес брал меня за руку. Они оплели мои бёдра, туловище, сплели замысловатый узор на груди. Они вились вокруг моей шеи и головы, сплетая сияющий нимб, корону из света и жизни. Меня не сковывали. Меня окутывали. Я была в центре рождающейся звезды, внутри сияющего кокона из чистейшей магии жизни.

Снаружи я, наверное, выглядела как огромный, драгоценный самоцвет. Но внутри…

Внутри я парила. Моё сознание больше не было привязано к телу. Оно растворялось в этом потоке света и памяти. Я не видела глазами – я ощущала.

Я почувствовала их. Родителей. Мои чувства обострились и я открыла глаза. Теперь я могла видеть происходящее, как будто сама находилась там. Мои родители. Теперь я понимаю, что я их копия. Губы в папу, волосы в маму. Они нежно смотрели друг на друга. В их глазах читалась любовь и ласка. Я чувствовала каждой частичкой своего тела их тепло. Я осмотрелась вокруг. Это был маленький дом из дерева и мха, комнату грел камин. Везде были цветы – на столе, на потолке, на стенах. Мои родители сидели у камина и пели песни. Папа играл на каком-то струнном инструменте, который вероятнее всего сделал сам, а мама пела мелодичным голосом. В воздухе веяло гармонией и магией. Я видела их лица не смутно, а четко, каждую черточку, каждую морщинку улыбки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И тут картина сменилась. Тёплый свет дома погас, сменившись резкими всполохами ночи и факелов. Они стояли спиной к спине в центре комнаты. Мамино прекрасное лицо искажено не страхом, а яростью. Папа – могучий и спокойный, но в его глазах бушевала буря. А вокруг – тени в плащах с гербом Свароговых. Пылающее сердце. Их было много.

Вспышка света. Двое нападавших ринулись вперёд. Я не увидела клинков – я увидела лишь два быстрых движения, два точных, молниеносных удара в грудь моих родителей.

Мама ахнула, её глаза расширились от шока, а не боли. Она рухнула на колени, а потом на пол. Отец, получивший удар, лишь громко выдохнул, но остался на ногах, его тело содрогнулось.

Нападавшие отступили, сливаясь с тенями. Игнат Сварогов с удовлетворением наблюдал. Они думали, что всё кончено.

Но они не знали магии Жизни. Не знали её истинной цены.

Отец, истекая кровью, опустился рядом с мамой. Он положил руки ей на грудь, там, где тёмное пятно расползалось по её платью. И тогда от него потекла сила. Не та, что была у меня – яркая, зелёная, молодая. Его сила была золотой, глубокой, древней. Она исходила не из рук, а из самой его сути.

– Нет… – прошептал он, и в его голосе не было отчаяния. Была лишь бесконечная любовь и решимость. – Я не позволю. Я отдам всё. Всё, что у меня есть. За тебя. За неё.

Его магия входила в маму. Это не было исцелением. Это было возвращением. Переписыванием самой смерти. Я видела, как рана на её груди затягивается, как порванная ткань срастается сама собой. Видела, как смертельная бледность сходит с её лица, сменяясь румянцем жизни. В её животе, где была я, крошечная искра, забилось яркое, здоровое пламя жизни.

Но сила отца угасала. Его волосы на моих глазах седели, кожа покрывалась морщинами, будто годы пролетали за секунды. Он отдавал ей не просто магию. Он отдавал свою жизнь. Свою силу. Свои годы.

Мама вздохнула. Глубоко, судорожно. Её глаза открылись. Они встретились с глазами отца. В них был ужас, боль, понимание и бездонная любовь.

Он наклонился и поцеловал её. Это был поцелуй прощания. Полный такой нежности и такой бесконечной печали, что внутри меня всё разорвалось от боли.

– Живи, – выдохнул он, и его голос был уже старческим, хриплым. – Ради неё.

И его рука безвольно упала. Он умер. Сидя на коленях, склонившись над своей воскрешённой женой. Его тело стало легким, почти невесомым, будто превратилось в высохшую скорлупку.

Мама несколько секунд смотрела на него, не в силах осознать. Потом тихий стон вырвался из её губ, переходя в беззвучный, разрывающий душу крик. Она рыдала, обнимая его бездыханное тело, её слёзы капали на его поседевшие волосы.

Но времени на горе не было. Где-то рядом слышались шаги. Она подняла голову, её глаза, полные слёз, горели теперь новой эмоцией – яростной, материнской решимостью. Она поцеловала отца в лоб, что-то прошептала ему на прощание, вскочила и побежала. Не оглядываясь. Через чёрный ход, в спасительную чащу леса.

Картина смазалась, поплыла. Я чувствовала её бег – отчаянный, задыхающийся, с одной рукой на животе, защищая меня. Боль. Страх. Невыносимую усталость.

И вот она – заброшенная лесная хижина. Полуразрушенная, но с целой крышей. Она ввалилась внутрь, обессиленная. Схватки. Они начались сразу, мучительные и стремительные. Она была одна. Совсем одна.

И тогда она сделала то, что умела только она. Она не звала на помощь людей. Она призвала их. Духов леса.

Она, слабеющей рукой, нарисовала на грязном полу знак жизни – цветок в круге. И запела. Тихий, надрывный, молящий напев. И они пришли.

Из стен просочился туман, приняв формы танцующих дев с ветвями вместо волос. Из-под пола выползли корни и осторожно обвили её руки, ноги, поддерживая, давая силу. В окно впорхнули светляки и сова с огромными, мудрыми глазами. Они окружили её, создавая живой, дышащий кокон из магии дикой природы.

И в этом волшебном кругу, под присмотром древних духов, я и родилась. Последняя наследница магов Жизни.

Картина снова сменилась. Теперь это были не личные воспоминания, а что-то более древнее, переданное по крови.

Поселение. Не город, а нечто большее. Дома, сплетённые из живых деревьев. Улицы, покрытые не камнем, а мягким, вечно цветущим мхом. И люди. Люди с глазами, полными того же света, что и у меня. Они шли и пели, и от их песен распускались бутоны, вызревали плоды на деревьях, а раненые звери выходили из чащи и давались в руки для исцеления.

Я видела, как дети играли не в игрушки, а с саженцами, что за минуты вырастали в огромные дубы под их смех. Видела, как старейшина одним прикосновением руки к засохшему руслу реки заставил его снова наполниться чистой, хрустальной водой.

Они не повелевали. Они сотрудничали. Они были сердцем мира, а мир – их телом. Их сила была не в разрушении, а в созидании. Безграничном, прекрасном, божественном.

И я поняла. Поняла, что уничтожили не просто людей. Уничтожили красоту. Убили целый мир гармонии, чтобы на его обломках построить свой, жестокий и иерархичный, где сила измерялась мощью разрушения.

Внутри кокона я зарыдала. Это были слёзы не только по родителям. Это были слёзы по всему потерянному наследию. По каждому распустившемуся цветку, который растоптали железными сапогами. По каждой песне, которую заставили умолкнуть. Боль была вселенской, острой, как раскалённый нож. Она прожигала меня насквозь, это была боль моего рода, моей крови, моего истинного дома.

Я чувствовала себя последним листком на срубленном дереве. Последней нотой затихшей песни. Было так одиноко и так горько, что хотелось исчезнуть.

Но вместе с болью пришло и другое. Гнев. Чистый, ясный, праведный гнев. И чувство долга. Я была не просто Алисой. Я была последней. Хранительницей чего-то бесконечно величественного. И это знание прожигало слёзы, оставляя после себя холодную, алмазную твердыню решимости. Они убили моих родителей. Они убили мой народ. Они пытались убить меня.

Я не была одна. Я чувствовала их. Тёплый, пушистый бок лесного духа, прижавшийся к моему колену. Лёгкое, как пух, касание крыла птицы-симург о мою щёку. Прохладную струйку энергии от ручья, омывающую мой лоб. Они были со мной. Они делили мою боль. Они напоминали, что я – часть этого мира. Что моё прошлое ужасно, но оно сделало меня сильнее. Что я – последний росток, пробившийся через пепелище.

Я просидела так, не двигаясь, пока солнце не прошло свой путь и последний луч не скрылся за горизонтом. И когда я наконец открыла глаза, кокон медленно начал растворяться. Не исчезать, а впитываться в мою кожу, наполняя каждую пору новой, кристально-ясной силой и спокойной, железной решимостью.

Лесная тропинка казалась чуждой под ногами, каждый камень отзывался в моём теле ледяной усталостью. Я шла, почти не видя пути, ведомая лишь смутным внутренним компасом, что тянул меня обратно к моей комнате, к четырём стенам, которые могли стать хоть каким-то укрытием от кошмара, что теперь жил внутри меня. Ночь была тёмной, безлунной, и лишь светящиеся мхи и редкие духи-светлячки освещали дорогу, их холодное сияние казалось мне теперь насмешкой.

Я почти не помнила, как добралась. Рука сама потянулась к ровной деревянной двери моей комнаты в Лесной Академии. И тут я его увидела.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к моей двери, поджав длинные ноги. Голова была опущена на колени, а пальцы беспокойно перебирали прядь волос. Он выглядел… не таким. Без привычной брони надменности. Просто уставшим мужчиной.

Всеволод поднял голову. Его глаза, обычно такие твёрдые, расширились, увидев меня. Он мгновенно вскочил на ноги, сметая с одежды несуществующую пыль.

– Чёрт возьми, Алиса! – его голос прозвучал хрипло, с неприкрытым облегчением. – Где ты была? Я… всё обыскал. Думал, с тобой что-то случилось.

Он переводил взгляд с моих заплаканных глаз на мои грязные руки, на всю мою помятую, потерянную фигуру. Его собственное лицо было бледным от напряжения.

Я хотела сказать что-то колкое. Что-то вроде "Не твоё дело" или "Отстань". Но слова застряли в горле комом. Вместо них из груди вырвался сдавленный, хриплый звук, нечто среднее между стоном и рыданием. И тут же, словно плотина прорвалась, хлынули слёзы. Горячие, солёные, бесконечные. Я закрыла лицо руками, но было поздно – моё тело содрогалось от беззвучных, мучительных рыданий, которых я не могла сдержать.

Я услышала его резкий, испуганный вдох.

– Алиса… – он произнёс моё имя так, как никогда раньше – без капли снисхождения или насмешки. Только растерянность и… страх? За меня?

Его руки осторожно, будто боясь сломать, легли на мои плечи, а потом обвили меня, прижимая к своей груди. Я уткнулась лицом в грубую ткань его рубашки, вцепляясь в неё пальцами, как тонущий в соломинку. Я не могла остановиться. Я рыдала, выплакивая всю боль, весь ужас, всю ярость, что копились во мне с момента того проклятого видения. Его пальцы сплелись у меня на спине, он прижимал меня к себе крепче, его подбородок уткнулся мне в макушку.

– Всё хорошо, – он глухо бормотал мне в волосы, его голос вибрировал у меня в самой груди. – Всё хорошо, я здесь. Я здесь.

Он не спрашивал, что случилось. Он просто держал меня, пока мои рыдания не стали тише, а тело не обмякло от истощения. Тогда он, не говоря ни слова, легко подхватил меня на руки и занёс в комнату. Он уложил меня на кровать, снял мои грязные сапоги, укрыл мягким шерстяным одеалом, принесённым из гардеробной Лесной Академии. Потом налил воды в глиняную кружку и поднес к моим губам.

– Пей, – его приказ звучал теперь мягко, почти по-отечески.

Я сделала несколько глотков, вода была ледяной и свежей, она немного прояснила сознание. Я смотрела на него, на его напряжённое, серьёзное лицо в свете единственной магической лампы, и слова полились сами, срываясь с губ вместе с новыми, уже не такими яростными слезами.

– Я видела их, Всеволод, – прошептала я, голос срывался на шепоте. – Я видела, как это было. Твои люди… твой отец… Они пришли за мной. А они… они защищали меня.

Я рассказала ему всё. Про клинки. Про то, как мой отец, умирая, отдал свою жизнь, чтобы вернуть мою мать. Про его последний поцелуй. Про её побег. Про роды в заброшенной хижине с духами леса в повитухах. Я говорила срывающимся голосом, и с каждым словом боль внутри меня начинала менять свой вкус. Из горько-солёного он становился едким, обжигающим. Гневом.

– Он убил их! – голос мой сорвался на крик, и я выпрямилась на кровати, сжимая одеяло в белых от напряжения пальцах. – Твой отец! Он пришёл и убил их только потому, что они были сильнее! Потому что он испугался! Он испугался нас!

Я замахнулась, чтобы ударить его в грудь, оттолкнуть, выплеснуть на него эту ярость – ведь он был плотью от плоти того монстра. Но он поймал мою руку, а потом снова обнял меня, крепко, почти болезненно, прижав мою голову к своему плечу, не давая мне вырваться.

– Я знаю, – его голос прозвучал прямо у моего уха, низко и сдавленно. – Я знаю, что он сделал. И я знаю, кто он. Но я – не он, Алиса. Клянусь тебе всеми своими предками, я – не он.

Я билась в его объятиях, пытаясь высвободиться, но его хватка была стальной.

– Он твой отец! Ты его наследник! Ты…

– Я твой, – перебил он меня, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая уверенность, что я на мгновение замерла. – Я выбрал тебя. Ещё тогда, в тронном зале. Я просто… я не знал, что это значит. А теперь знаю.

Он не отпускал меня, даже когда я обмякла и снова заплакала, уже беззвучно, исчерпав все силы. Он просто держал меня, гладя по спине, пока моё дыхание не выровнялось, а веки не стали тяжёлыми как свинец.

– Спи, – приказал он, но это уже было не приказание, а просьба. – Я никуда не уйду.

Он так и сделал. Он лёг рядом на кровати, поверх одеяла, и снова обнял меня, превратив свои объятия в защитный барьер между мной и всем миром. Я чувствовала тепло его тела, твёрдую мышцу под его рубашкой, ровный стук его сердца.

И это сердцебиение, такое спокойное и уверенное, стало моим колыбельным. Гнев улёгся, оставив после себя лишь пустую, выжженную усталость. Я зарылась лицом в его грудь, вдохнула его запах – дыма, кожи и чего-то неуловимо своего – и закрыла глаза.

Последнее, что я помнила перед тем, как погрузиться в глубокий, без сновидений сон, – это его рука, всё так же лежащая на моей спине, твёрдая и обещающая защиту.

Глава 8. Горькая правда

Первым ощущением стало тепло. Глубокое, всепоглощающее тепло, исходящее от большого, твердого тела, к которому я была прижата спиной. Его рука лежала на моем боку, тяжелая и собственническая даже во сне, его ровное, глубокое дыхание шевелило мои волосы. Я медленно открыла глаза. В щель между ставнями пробивался узкий луч солнечного света, в котором танцевали пылинки, словно золотая пыль.

Я лежала, не двигаясь, просто слушая, как бьется его сердце у меня за спиной. Этот ритм был таким знакомым, таким своим. В этом не было той грубой собственности, что была раньше. Была… принадлежность. Как будто два недостающих кусочка пазла наконец-то нашли друг друга.

Его пальцы на моем боку шевельнулись. Он проснулся. Я почувствовала, как его дыхание изменилось, стало осознанным. Он не отстранился. Наоборот, его рука легонько потянула меня еще ближе к себе.

– Сплю я до сих пор или нет? – его голос был низким, хриплым от сна, и от него по спине побежали мурашки.

Он перевернул меня на спину, и его лицо оказалось надо мной. Его обычно жесткие, холодные глаза сейчас были мягкими, полными какого-то невыносимого, томного тепла. В них не было ни тени той маски надменности, что он носил днем. Здесь он был просто мужчиной. Моим мужчиной.

– Я сейчас проверю, – прошептала я, касаясь губами его щеки.

Он улыбнулся – редкой, настоящей улыбкой, которая заставляла его глаза сужаться и делала его похожим на того мальчишку, которым он мог бы быть в другом мире. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй приветствия. Нежный, медленный, сладкий, как утренняя роса. Он словно говорил: "Я здесь. Ты здесь. Мы вместе".

Но очень быстро нежность начала таять, уступая место другому, более знакомому огню. Его поцелуй стал глубже, настойчивее. Его язык коснулся моего, и по телу пробежала знакомая, сладкая дрожь. Я впустила его, ответив той же страстью, вцепившись пальцами в его растрепанные сном волосы.

Наши руки начали свое путешествие. Это был давно знакомый, но от этого не менее волнующий танец. Его сильные, с шершавыми подушечками пальцы скользнули по моей щеке, шее, остановились на ключице, заставляя кожу гореть под его прикосновением. Мои ладони скользили по его широкой спине, ощущая под кожей каждую напряженную мышцу, каждую выпуклость давнего шрама. Мы не торопились. Мы вспоминали друг друга заново.

Он спустил с меня одеяло, и утренний воздух коснулся кожи, но мне было не холодно – от его взгляда я горела. Он смотрел на меня так, будто видел впервые, с тем самым благоговением, что было в нем в ту ночь. Его пальцы обрисовали контур груди, медленно, почти мучительно медленно, прежде чем принять ее в ладонь. Его большой палец провел по соску, и я застонала, выгибаясь навстречу его руке.

– Ты так прекрасна, – выдохнул он, и его голос звучал искренне, без тени привычной насмешки. – Иногда мне кажется, что ты просто сон.

– Тогда не просыпайся, – прошептала я в ответ, притягивая его к себе для нового поцелуя.

Наше единение было не яростным штурмом, как раньше, а медленным, бесконечно сладким погружением. Он вошел в меня нежно, давая моему телу привыкнуть, приспособиться к каждому сантиметру. Его глаза не отрывались от моих, и в них я читала все то же изумление, ту же боль, ту же любовь, что были во мне.

Наши пальцы сплелись, прижавшись к простыне рядом с моей головой. Это было больше, чем просто соединение тел. Это было слияние душ. Двух одиноких, израненных сердец, нашедших, наконец, пристанище друг в друге.

Его ритм был неторопливым, глубоким, таким, что заставлял плавиться изнутри. Каждое движение было наполнено не просто желанием, а чувством. Он шептал мне на ухо слова – не похабные, а нежные, на своем языке, которые я понимала сердцем. Слова любви, преданности, обещания.

Я отвечала ему тем же, обнимая его крепче, чувствуя, как нарастает та самая, знакомая волна. Но на этот раз она была не сокрушительной, а теплой, ласковой, омывающей каждую клеточку моего тела. Я кончила тихо, с его именем на губах, зарывшись лицом в его шею. Он кончил сразу за мной, с глубоким, сдавленным стоном, и он вжался в меня, будто пытаясь стать единым целым.

Мы лежали так еще долго, тяжело дыша, наши тела покрытые легкой испариной, наши сердца, бьющиеся в унисон. Он не отстранился сразу, а остался на мне, его вес был утешительным и надежным. Он целовал мои плечи, шею, щеку, шепча что-то бессвязное и бесконечно дорогое.

Потом он перевернулся на бок, не выпуская меня из объятий, и притянул к себе, чтобы я лежала, прижавшись головой к его груди. Я слушала, как утихает бешеный ритм его сердца, и чувствовала небывалое, всепоглощающее спокойствие.

Солнечный свет, заливавший нашу комнату, казался особенно ярким и золотым, словно разделяя наше настроение. Сегодня не было уроков. Сегодня был поход.

Я с легкой улыбкой складывала в небольшой, потертый рюкзак необходимые мелочи: флягу с водой, пакетик с сухофруктами и орехами, которые дала Весна, тонкое одеяло на случай, если в горах будет холодно. Каждое движение было осознанным и приятным – это была подготовка к маленькому приключению.

И всё это время я чувствовала на себе его взгляд.

Он сидел на подоконнике, откинувшись спиной к раме, одна нога свисала, другая была подтянута. В его позе была непринужденность, которой раньше я никогда в нём не видела. Он не наблюдал за мной как надсмотрщик за подопечной. Он… любовался. Его огненные глаза, обычно такие острые и оценивающие, сейчас были мягкими, тёплыми, и в их глубине таилась ленивая, довольная улыбка.

Раньше этот пристальный взгляд заставил бы меня нервничать, съёжиться. Сейчас же он вызывал совсем другие чувства. По моей коже бежали тёплые мурашки, а в груди распускался лёгкий, воздушный комок счастья. Я делала вид, что не замечаю, но уголки моих губ предательски ползли вверх.

– Что-то не так? – наконец не выдержала я, поднимая на него глаза.

– Всё так, – он ответил просто, и его голос звучал низко и спокойно. – Просто смотрю. Мне нравится смотреть, как ты собираешься. Это… мило.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

"Мило". Раньше это слово из его уст прозвучало бы как оскорбление. Сейчас оно заставляло меня покраснеть и смущённо опустить глаза на рюкзак.

– Я просто кладу вещи в сумку, Всеволод, в этом нет ничего особенного, – я попыталась брюзжать, но получилось не очень убедительно.

Он тихо рассмеялся – глухой, приятный звук, от которого становилось тепло внутри. Он слез с подоконника и сделал несколько шагов ко мне. Его движения были плавными, как у большой кошки, абсолютно уверенной в себе и в своём праве быть здесь.

– Всё, что ты делаешь, – особенное, – заявил он, останавливаясь прямо передо мной. Его пальцы коснулись моей руки, перебирающей застёжки рюкзака. – Ты даже самый обычный жест превращаешь во что-то… волшебное.

Я фыркнула, отводя взгляд, но моё сердце бешено застучало. Он говорил такие вещи всё чаще, и я всё ещё не могла к этому привыкнуть. Это было как оказаться под ярким солнцем после долгой жизни в темноте – слепило и согревало одновременно.

Вдруг его выражение лица сменилось на озорное. В его глазах вспыхнули те самые "опасные искры", но теперь они предвещали не гнев, а нечто совсем иное.

– Кажется, ты забыла кое-что очень важное, – с легкой серьёзностью произнёс он.

– Что? – я насторожилась, оглядывая свои скромные пожитки. – Всё тут. Вода, еда…

– Вот именно! – он внезапно наклонился, его пальцы впились в мои бока, и началась самая настоящая, безжалостная атака щекоткой.

– А-а-а-ай! Всеволод! Нет! – я взвизгнула и попыталась вырваться, но он был сильнее и уже обнял меня сзади, не прекращая своих "пыток". Я смеялась. Смеялась так, как не смеялась, кажется, никогда в жизни. Это был не сдержанный смешок, а громкий, раскатистый, беззаботный смех, который рвался из самой глубины души. Я извивалась в его объятиях, откинув голову ему на плечо, и слезы брызнули у меня из глаз.

– Сдаёшься? Сдаёшься, маг жизни? – он рычал мне прямо в ухо, и сам тоже смеялся – низко и счастливо.

– Сдаюсь! Сдаюсь! Пощады! – выдохнула я, окончательно обессилев и обмякнув в его руках.

Он перестал щекотать, но не отпустил, просто развернул меня к себе и притянул в объятия. Мы стояли так, посреди комнаты, тяжело дыша от смеха, прижавшись лбами друг к другу.

– За что мне такая… жестокая… расправа? – проговорила я, ещё не до конца отойдя от приступа смеха.

– За то, что слишком серьёзная, – он отстранился на несколько сантиметров, чтобы посмотреть мне в глаза. Его пальцы мягко отодвинули с моего лица растрёпанные волосы. – И за то, что невероятно красивая, когда смеёшься. Мне нравится этот звук. Я хочу слышать его каждый день.

Моё сердце ёкнуло. Я поднялась на цыпочки и поцеловала его. Коротко, легко, но безмерно нежно.

– Тогда придётся тебе постараться, чтобы он звучал чаще, – прошептала я ему в губы.

Он улыбнулся – той самой редкой, настоящей улыбкой, которая делала его похожим не на наследника могущественного клана, а на простого, влюблённого парня.

– Это я могу, – пообещал он.

Дорога вглубь леса была не маршем, а праздником. Воздух, наполненный хвоей и сладким цветением невидимых глазу ночных цветов, казался шампанским – пьянящим и игривым. Солнце пробивалось сквозь густой полог листвы, рисуя на земле ажурные золотые узоры, которые танцевали под нашими ногами.

Я шла рядом с Софией, и мы обе без умолку смеялись. Она с преувеличенным ужасом рассказывала о своём провале на вчерашнем занятии по зельеварению, когда её зелье неожиданно приобрело сознание и начало капризничать, выплескиваясь из котла зелёными пузырями.

– А этот пузырь, – она захлёбывалась от смеха, – этот огромный, сопливый пузырь, прилип к носу у старика Зноя и лопнул только через час! Он ходил и ворчал, а от него пахло мятой и… и жареными тараканами!

Я заливалась смехом, держась за бок. Это был тот самый, лёгкий, беззаботный смех, который случается только когда на душе светло и спокойно. Я ловила на себе восхищённые и добрые взгляды других ребят – моя недавняя изолированность таяла на глазах, как утренний туман.

Лес вокруг жил своей волшебной жизнью, будто радуясь вместе с нами. Над нашими головами, словно живые драгоценности, порхали крошечные птички колибри с крыльями из синего пламени. В ветвях деревьев сновали белки, но не простые – их шёрстка переливалась, как шёлк, а хвосты оставляли за собой серебристый след. Одна из них, рыжая и наглая, спрыгнула на плечо Леонида и начала тырить у него из кармана орехи, чем вызывала всеобщий восторг.

– Эй, бандитка! Это мой стратегический запас! – возмущался он, но глаза его смеялись, и он всё равно угощал воришку.

А потом появились они – светлячки-хореографы. Стайка крошечных существ, состоящих из чистого света, выпорхнула из-за папоротников и устроила настоящее представление. Они выстраивались в сложные фигуры – то в сияющего единорога, то в цветущий лотос, то в портрет самого Зефира с комично надутыми щеками, за что и получили от него одобрительный смех.

Я шла и чувствовала, как моя собственная магия, тихая и довольная, поёт в унисон с этим лесом. Она не рвалась наружу, а просто была частью этого великолепия, лёгким, тёплым свечением где-то глубоко внутри.

И тут мой взгляд упал на него. Всеволод шёл чуть поодаль, в окружении нескольких парней из его клана и не только. И самое невероятное – он разговаривал. Не отдавал приказы, не язвил, а спокойно и даже с некоторым интересом обсуждал что-то с Леонидом о тонкостях управления пламенем в сырую погоду. Он слушал, кивал, и на его лице не было привычной маски высокомерия. Он был… просто студентом. Одним из нас.

Как будто почувствовав мой взгляд, он обернулся. Наши глаза встретились. И он… подмигнул. Легко, почти невесомо. И снова повернулся к ребятам, но теперь в уголке его рта играла та самая, сокровенная улыбка, которую он хранил только для меня.

Что-то тёплое и огромное расправило крылья у меня в груди. Это было счастье. Простое, чистое, безоговорочное счастье. Видеть его таким – расслабленным, принятым, своим. И знать, что я имею к этому отношение.

Мы шли дальше, и лес раскрывал перед нами свои чудеса. Цветы поворачивались к нам своими бутонами, распускаясь на глазах. Деревья мягко скрипели ветвями, словно приветствуя. Даже воздух, казалось, звенел от всеобщей, разделённой радости.

В какой-то момент Всеволод отстал от своей группы и оказался рядом со мной. Его мизинец незаметно зацепился за мой.

– Весело? – тихо спросил он, глядя прямо перед собой.

– Очень, – так же тихо ответила я, сжимая его палец.

– Хорошо, – он произнёс это одно слово с такой простой, искренней удовлетворенностью, что мне захотелось остановить время и остаться в этом моменте навсегда. В этом сияющем лесу, среди смеха друзей, с его рукой в моей.

Мы углублялись всё дальше, и лес словно решил показать нам свои самые сокровенные чудеса в награду за наше хорошее настроение. Тропа вывела нас на солнечную поляну, посреди которой журчал хрустально-чистый ручей. И тут София резко схватила меня за руку, затаив дыхание.

– Смотри, – прошептала она, и в её голосе был благоговейный ужас. – Смотри, Алиса!

Я подняла взгляд и сама замерла, чувствуя, как сердце замирает в груди от нереальной красоты.

На другом берегу ручья, в луче солнца, пробивавшегося сквозь кроны, стоял он. Это было не просто животное. Это было воплощение самого леса, его душа, принявшая форму.

Золотой олень. Он был огромным, величественным, и каждый мускул под его кожей казался высеченным из чистого, тёплого, сияющего золота. Но это не было металлическим, холодным блеском. Он светился изнутри, как будто в его груди билось маленькое солнце. Рога его были не просто ветвистыми – они были подобны сплетённым корням древнего дерева, инкрустированным крошечными, переливающимися жемчужинами, которые мерцали собственным мягким светом. Его глаза были огромными, тёмными и бездонными, как ночное небо, и в них светилась древняя, спокойная мудрость.

– Боги… – выдохнула я, не в силах отвести взгляд. – Он… прекрасен.

– Это же Златорогий, – прошептала София, всё ещё сжимая мою руку. – Его видят раз в сто лет. Говорят, его появление – к великой удаче или… к великим переменам.

Олень не испугался нас. Он медленно повернул свою благородную голову в нашу сторону. Его взгляд скользнул по группе учеников, замерших в немом восхищении, и на мгновение остановился на мне. В его тёмных глазах, казалось, не было оценки. Было… признание. Как будто он видел не просто девушку, а что-то гораздо большее. Он кивнул один раз, медленно и величественно, словно приветствуя или давая благословение.

Потом развернулся и сделал один прыжок – невероятно лёгкий и грациозный для своего размера – и исчез в чаще, оставив после себя лишь тишину и золотистые искорки, медленно оседающие в воздухе.

Все выдохнули разом. Послышались восхищённые возгласы, перешёптывания.

– Вы видели? Это же он!

– Я никогда не думал, что увижу его наяву!

– Это к добру, обязательно к добру!

София наконец разжала мою руку.

– Ну всё, – сказала она, делая вид, что вытирает несуществующий пот со лба. – Теперь я могу спокойно умирать. Я видела всё. Жизнь состоялась.

Я рассмеялась, но внутри всё ещё трепетало от увиденного.

– Думаешь, это и правда к переменам? – спросила я её тихо.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула тень той самой серьёзности, что была у Златорогого.

– Знаешь, с тех пор как ты здесь, перемены – это единственная константа. Так что, думаю, да.

Её слова задели что-то во мне, но Зефир весело скомандовал двигаться дальше, и настроение снова стало беззаботным.

Через пару часов мы вышли на идеальную площадку. Это было высокогорное плато, с которого открывался захватывающий вид на долины и хребты, утопающие в сизой дымке. С одной стороны его защищала скальная стена, с другой – крутой обрыв. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона.

– Вот это да! – восхищённо выдохнул кто-то. – Красота-то какая!

– Лагерь, становись! – скомандовал Зефир, скидывая свой рюкзак с намётанной лёгкостью. – Работяги, на выход! Палатки, костёр, ужин! Кто за что берется?

Началась приятная суета. Парни, соревнуясь друг с другом, принялись ставить палатки. Не просто так, а с магией – Леонид щёлкал пальцами, и металлические штыри сами вбивались в землю, а ткань натягивалась, образуя аккуратные купола.

– Эй, Земсков, не тяни так! Смотри, у меня криво получается! – кричал один.

– А ты сильнее колышек придерживай, а не зубами щёлкай! – парировал другой.

Девушки, в том числе и я с Софией, занялись костром. Вернее, его магическим аналогом. Мы сложили камни в круг, а потом несколько учеников, включая Всеволода, направили в центр сгустки контролируемого пламени. Огонь вспыхнул не желтым, а уютным голубым цветом – таким же, как у духовных светильников в Академии – и сразу же принялся волшебно потрескивать, почти не давая дыма.

– Чай, кто за чай? – позвала одна из девушек, Аграфена, доставая медный котёл.

– Я! – тут же откликнулись несколько голосов.

Она подвесила котёл над огнём на невидимых магических подпорках и начала бросать в воду не просто листья, а целые соцветия, ягоды и кусочки кореньев, которые привезла с собой. Воздух моментально наполнился божественным ароматом – сладким, пряным, с нотками мяты и мёда.

– А у меня крендели с сыром! – объявила София, раскрывая свою котомку. – Весна испекла. Берите, пока Леонид всё не сожрал!

– Эй, я слышу! – донёсся возмущённый голос Леонида из-за палатки. – Моему растущему организму много энергии нужно! И для магии тоже!

Все засмеялись. Я устроилась на брошенном кем-то плаще рядом с костром, грея руки о голубое пламя, и смотрела на эту картину. На смеющихся ребят, на парящий котёл, на палатки, на темнеющее небо, где уже зажигались первые, невероятно яркие звёзды. Я чувствовала лёгкий толчок в плечо – это Всеволод присел рядом, протягивая мне уже наполненную чашку дымящегося чая.

– Для растущего мага, – сказал он с лёгкой ухмылкой.

Я приняла чашку, наши пальцы ненадолго встретились.

– Спасибо, – улыбнулась я ему. – Красиво здесь, правда?

Он кивнул, его взгляд скользнул по лицам наших однокурсников, по костру, по звёздам.

– Да, – согласился он тихо. – Очень.

В этот момент кто-то достал свирель и начал наигрывать лёгкую, весёлую мелодию. Кто-то подхватил, начал притоптывать. Воздух звенел от смеха, музыки, треска костра и ароматного чая. И я подумала, что ради таких моментов стоит жить. Огонь, отражающийся в глазах Всеволода – всё это было так совершенно, что почти не верилось. И вот он наклонился ко мне, его плечо коснулось моего.

– Не хочешь прогуляться? – тихо спросил он, и в его голосе была не просьба, а скорее предложение. – Покажу кое-что. Без зрителей.

Я встретилась с ним взглядом и увидела в его глазах тот самый огонёк – не пламя гнева или страсти, а искру азарта, желания поделиться чем-то сокровенным. Я просто кивнула, и мы, будто по обоюдному сговору, незаметно скользнули в тень между деревьями, оставив весёлый шум лагеря позади.

Мы шли молча несколько минут, углубляясь в лес, который теперь погружался в вечерние сумерки. Светлячки зажигали свои фонарики, а воздух становился прохладнее и звонче. Наконец мы вышли на небольшую поляну, окружённую серебристыми берёзами, чья кора светилась в темноте, как лунный камень.

– Вот, – Всеволод обернулся ко мне, и на его лице играла та самая, мальчишеская ухмылка. – Никого. Только ты и я.

– И пара тысяч светлячков, – улыбнулась я, указывая на них подбородком.

– Мелочи, – отмахнулся он. Затем сделал глубокий вдох и выдохнул. Но это был не просто выдох. Это было рождение чуда.

На его ладони, прямо из воздуха, возникло маленькое, идеальное пламя. Оно было не просто огнём. Оно было живым существом. Оно танцевало, меняя форму – то в миниатюрного крылатого дракончика, то в прыгающую лису, то в сложный, вращающийся символ его клана. Оно не обжигало, а лишь излучало ласковое тепло.

– Это не для боя, – тихо сказал он, и в его голосе была непривычная нежность. Он говорил с пламенем, как с ребёнком. – Это… просто так. Для красоты. Я научился этому, когда был совсем мелким. Прятался и практиковался, чтобы не доставало отцовских "уроков".

Я смотрела, завороженная. Это была его душа. Не разрушительная сила, а творческая. Та, что он скрывал ото всех за маской холодности.

– Это… невероятно красиво, – прошептала я.

Он улыбнулся, поймал мою руку и осторожно поднёс её к пламени. Я инстинктивно дёрнулась, но он удержал.

– Не бойся. Он тебя знает.

И правда. Пламя не обожгло меня. Оно обвилось вокруг моего пальца, как тёплое, шелковистое кольцо, и мягко пульсировало.

– Теперь твоя очередь, – сказал он, глядя на меня с вызовом. – Научи меня чему-нибудь… своему. Не для битвы. Просто для радости.

Я засмеялась. Вызов был принят.

– Хорошо. Но предупреждаю, у меня нет милых дракончиков.

– Удивляй меня, – он погасил своё пламя, сложил руки на груди и приготовился наблюдать.

Я закрыла глаза, ища внутри то чувство, что переполняло меня в Священной роще. Я думала не о силе, не о контроле. Я думала о… благодарности. О том, как я благодарна этому лесу, этому вечеру, ему. Я вытянула руки ладонями вверх.

Сначала появился лишь слабый зелёный свет. Потом из моих ладоней, словно из земли, медленно проросли нежные, сияющие стебельки. Они тянулись вверх, на их кончиках набухали бутоны и, на глазах у изумлённого Всеволода, распускались в крошечные, идеальные розы из чистого света. Они пахли. Настоящим, сладким ароматом роз и летнего дождя.

– Вот чёрт… – выдохнул он, не в силах сдержать удивления. – Это… Алиса…

– Дай руку, – улыбнулась я.

Он протянул ладонь, и я осторожно направила к нему один из светящихся ростков. Он обвил его запястье, как браслет, и расцвел ещё одной розой.

Всеволод смотрел на это, завороженный, поворачивая руку.

– Они же живые… – прошептал он.

– В некотором смысле, да, – кивнула я. – Это не иллюзия. Это настоящая жизнь, просто очень-очень маленькая и короткая. Она продлится, пока я её подпитываю.

Мы стояли так несколько минут, практикуясь. Он пытался создать из своего пламени не хищника, а что-то нежное – бабочку, птичку. У него получалось кособоко и смешно, пламя норовило стать острым и колючим. Я смеялась, а он ворчал, но не сдавался. А я пыталась сделать свои цветы не зелёными, а алыми, как его магия. Получалось странно, фиолетово-бурое, и он теперь смеялся надо мной.

Наконец, мы, уставшие и довольные, плюхнулись на мягкий мох у подножия берёзы, прислонившись спинами к её светящемуся стволу.

– Знаешь, – сказал он после паузы, глядя на розу у себя на запястье, которая потихоньку начинала угасать, – я иногда думаю… о твоём мире. О мире без всего этого. – Он обвёл рукой поляну, светлячков, наши угасающие творения.

– Что там в нём? – спросил он с искренним любопытством. – Как вы… живете? Без того, чтобы вот так просто создать цветок или зажечь огонь в ладони?

Я задумалась, глядя на звёзды, которые здесь были такими яркими и близкими.

– Мы живём… иначе, – начала я. – Мы создаём красоту по-другому. Мы рисуем картины. Пишем музыку. Строим высокие здания, которые достают до облаков. У нас есть устройства… маленькие коробочки, в которых можно говорить с человеком на другом конце мира. Мы летаем по небу в железных птицах.

Он слушал, широко раскрыв глаза, как ребёнок, слушающий сказку.

– Железные птицы? – переспросил он с недоверием. – Без магии?

– Без магии, – подтвердила я. – Только наука. Знания о мире. Это… сложно объяснить. Это другой вид волшебства. Более приземлённый, но от этого не менее удивительный. Но… – я вздохнула, – там нет этого. – Я ткнула пальцем в землю. – Нет этой связи. С лесом, с землёй, с ветром. Люди там… очень одиноки, даже находясь в толпе.

Он помолчал, обдумывая.

– Звучит… пусто, – наконец сказал он.

– Иногда и да, – согласилась я. – Но там есть своя прелесть. Там проще скрыться. Стать никем. – Я посмотрела на него. – А здесь… здесь всё чувствуют. Здесь нельзя спрятать то, кто ты есть на самом деле.

Он встретился со мной взглядом, и в его глазах читалось понимание.

– Да. Здесь нельзя. И слава богам, – он улыбнулся. – Иначе я бы до сих пор думал, что ты просто назойливая мушка, которую нужно прихлопнуть.

Я фыркнула и толкнула его плечом.

– А я до сих пор думаю, что ты высокомерный чурбан.

– Но теперь твой высокомерный чурбан, – парировал он, обнимая меня за плечи и притягивая к себе.

Мы сидели так в тишине, слушая, как лес засыпает вокруг нас, и глядя на угасающие на наших руках следы магии – его тлеющую искру и мой последний светящийся лепесток. Два разных мира, два разных вида волшебства. Но в этой тишине, в этом объятии, они не противоречили друг другу. Они просто были. Дополняли друг друга. Как и мы.

Мы вернулись в лагерь рука об руку, и на душе у меня было так светло и спокойно, как давно не было. Костер догорал, оставляя после себя тёплые угли, которые всё ещё отливали мягким голубым светом. Большинство ребят уже разошлись по палаткам, в воздухе витала сонная, умиротворённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей и далёким уханьем совы.

Всеволод остановился у своей палатки, всё ещё не отпуская мою руку.

– Спокойной ночи, Искра, – сказал он тихо, его большой палец провёл по моим костяшкам.

– Спокойной ночи, – прошептала я в ответ, поднимаясь на цыпочки, чтобы оставить быстрый, нежный поцелуй у него в уголке губ.

Он улыбнулся, и я, с лёгким, счастливым вздохом, повернулась и направилась к своей палатке, которую делила с Софией. В голове ещё звучал его смех, а на губах чувствовался вкус его магии и чая.

Я уже почти подошла к полотняному входу, как вдруг услышала голоса. Изнутри. Софии и… ещё кого-то. Мужской, приглушённый, незнакомый. Я замерла, как вкопанная. В лагере все уже спали. Кто это мог быть?

И тогда до меня донеслись слова. Чёткие, ясные, обжигающие, как удар раскалённым железом.

– …не волнуйся, всё под полным контролем. – Это был голос Софии, но какой-то чужой, холодный и деловой, без намёка на её обычную весёлость. – Она доверяет мне. Следит за каждым моим словом, как милый, глупый щенок.

В груди у меня что-то ёкнуло и замерло. Она?

– Его светлость может быть спокоен, – продолжила она, и моя кровь похолодела в жилах. Его светлость. Отец Всеволода. – Алиса полностью под моим влиянием. Я её лучшая подруга, её единственная поддержка. Она даже не подозревает…

Мужской голос что-то пробормотал неразборчиво, и София рассмеялась. Лёгкий, ядовитый, злой смешок, от которого по спине побежали мурашки.

– Скоро всё будет кончено. Я узнала всё, что нужно. О её силе, о её слабостях, о её… чувствах к Вашему сыну. Этой информации более чем достаточно. От неё избавятся быстро и чисто. Никаких следов. Как и приказывали.

Мир перевернулся с ног на голову. Почва ушла из-под ног. Я не дышала, прижавшись лбом к прохладной ткани палатки, пытаясь осознать услышанное. "Под контролем. Избавятся. Как и приказывали." Каждое слово было ножом, разрывающим мою душу на части. София. Моя подруга. Её смех, её поддержка, её советы… Всё это было ложью? Холодной, расчётливой игрой?

Паника, острая и слепая, сжала моё горло. Мне было физически плохо. Я отшатнулась от палатки, споткнулась о корень и чуть не упала. Ноги сами понесли меня. Куда? Только к нему. Только к Всеволоду.

Я бежала по спящему лагерю, не видя ничего перед собой, спотыкаясь о растяжки палаток. Слёзы застилали глаза, но я их даже не чувствовала. Во мне был только всепоглощающий, животный ужас.

Я ворвалась к нему в палатку, даже не постучав. Он сидел на своём спальнике и чинил какой-то ремень, но при моём появлении резко поднял голову. Увидев моё лицо, перекошенное от ужаса, он мгновенно вскочил.

– Алиса? Что случилось? – его голос был резким, мгновенно собранным.

Я не могла говорить. Я просто стояла, трясясь как осиновый лист, и пыталась поймать воздух, который не шёл в лёгкие.

– Она… – выдохнула я, наконец, и голос мой был хриплым, срывающимся. – София… я слышала… она…

Он схватил меня за плечи, его пальцы впились в кожу почти болезненно, но это ощущение вернуло меня к реальности.

– Дыши. Говори. Что с Софией?

– Она не та, за кого себя выдаёт! – выпалила я, и слёзы наконец хлынули ручьём. – Она… она работает на твоего отца! Она сказала… "всё под контролем", что я "под её влиянием", что скоро от меня "избавятся"! Она всё ему передаёт! Всё! Всё, что я ей рассказывала!

Я смотрела на него, ища в его глаза недоверие, отказ, надежду, что это какая-то ужасная ошибка. Но я увидела нечто иное. Его лицо не выразило удивления. Оно стало каменным. Холодным. Страшным. В его глазах вспыхнуло знакомое пламя, но на этот раз это была не страсть, а чистая, безраздельная ярость. Та, что способна испепелить всё на своём пути.

– Что именно она сказала? – его голос был тихим, низким и опасным, как шипение стали.

– "Его светлость может быть спокоен… скоро всё будет кончено… избавятся быстро и чисто… как и приказывали", – я выдавила из себя, зажмуриваясь, будто слова обжигали губы.

Он отпустил мои плечи. Его руки сжались в кулаки так, что кости затрещали. Он отшатнулся от меня, и по его телу прошла судорога бешенства. Он задышал тяжело и прерывисто.

– Этот… – он прошипел слово, которое я никогда от него не слышала, полное такой ненависти, что мне стало страшно. – Этот трусливый, подлый… Я знал. Чёрт возьми, я чувствовал, что он что-то замышляет! Но чтобы так… чтобы через неё…

Он ударил кулаком по центральному столбу палатки, и та содрогнулась. В его глазах бушевала буря – гнев, боль, разочарование и горькое, горькое понимание.

– Мой отец, – он выдохнул это слово с таким презрением, что оно звучало как самое страшное оскорбление. – Он никогда не остановится. Ни перед чем. Даже перед тем, чтобы использовать против меня… против нас… самую грязную игру.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде, сквозь ярость, читалась теперь ещё и решимость. Стальная, несгибаемая.

– Всё кончено. Игры окончены. Он перешёл черту.

Он схватил свой плащ.

– Сиди здесь. Не выходи. Ни с кем не разговаривай. Поняла?

– Куда ты? – испуганно спросила я.

– Я найду её. Сейчас же. И мы с ней очень серьёзно поговорим, – его голос звучал зловеще. – А потом… потом я поговорю с моим дорогим отцом.

И он выскочил из палатки, растворившись в ночи, оставив меня одну с трепещущим от его ярости полотном и с холодным, липким ужасом, медленно заполнявшим всё моё существо. Предательство жгло сильнее любой магии. И единственным светом в этой тьме был теперь лишь его гнев – яростный и защищающий.

Глава 9. Предатель клана

Он не вернулся. Я пролежала всю ночь на его спальнике, закутавшись в его плащ, от которого пахло дымом и чем-то неуловимо тёплым. Я ворочалась, прислушиваясь к каждому шороху снаружи, к каждому скрипу дерева, надеясь, что это его шаги. Но ночь тянулась мучительно долго, тихая и неумолимая, а его всё не было.

Я, наверное, ненадолго провалилась в беспокойный, поверхностный сон, потому что когда открыла глаза, в щели палатки уже пробивался серый, безрадостный свет утра. Я мгновенно села, сердце бешено колотилось в надежде, что он спит рядом. Но палатка была пуста. Его спальник лежал свёрнутым там же, где и был. Он не возвращался.

Холодная, липкая паника снова начала подползать к горлу. Я накинула плащ и, дрожа от страха и утренней прохлады, вылезла наружу.

И тут я увидела, что творится в лагере.

Тишины и умиротворения как не бывало. Лагерь был похож на разворошенный муравейник. Ребята бегали между палатками с растерянными, испуганными лицами. Зефир, обычно такой невозмутимый, стоял посредине всего этого хаоса с нахмуренным лицом, отдавая какие-то короткие, резкие распоряжения. Я услышала обрывки фраз:

– …нигде не могут найти!

– Палатка пустая, вещи на месте…

– Может, ушли рано утром по ягоды?

И тут до меня донеслось главное, то, что заставило моё сердце остановиться.

– Сварогов и София… Оба пропали. Их никто не видел с ночи.

Мир сузился до одной этой фразы. В ушах зазвенело. Всеволод и София. Пропали.

И я всё поняла.

Он не просто "поговорил" с ней. Он взял её. Взял как пленницу. Как живое доказательство предательства и заговора своего отца. И он повёз её туда. Прямо в логово льва. К нему.

О, Боги. Нет. Он же покойник! Он один против всего клана Свароговых, против своей собственной семьи, против могущественнейшего мага в империи!

Без единой мысли, движимая чистейшим инстинктом, я бросилась через лагерь к Зефиру. Я расталкивала ребят, не обращая внимания на их удивлённые взгляды.

– Зефир! – мой голос сорвался на визгливый шёпот. Я схватила его за рукав. – Я знаю! Я знаю, где они!

Он резко обернулся, его глаза, цвета грозового неба, были суровы.

– Орлова? Что ты знаешь? Говори быстро!

Я задыхалась, слова путались, вырываясь наружу обрывками.

– Всеволод… он ушёл ночью… он взял Софию… она… она шпионка! Работает на его отца! Подслушала я… она всё ему передавала… обо мне… Всеволод узнал и… он повёз её к отцу! Как доказательство! Он один! Он…

Я замолчала, понимая, что вот-вот расплачусь от беспомощности и ужаса. Зефир слушал, не перебивая, и его лицо становилось всё мрачнее и каменнее. В его глазах не было недоверия. Был холодный, профессиональный расчет и… понимание. Словно он лишь сейчас сложил последний пазл в картине, которая давно его беспокоила.

Он выругался сквозь зубы, коротко и ёмко.

– Чёрт. Глупый, отважный мальчишка. Ринулся на рожон.

Он отстранился от меня и крикнул на весь лагерь, и его голос, обычно такой насмешливый, прозвучал как удар хлыста:

– Всем слушать! Сбор за две минуты! Сворачиваем лагерь! Мы возвращаемся в Академию! Немедленно!

В лагере воцарилась мгновенная, оглушительная тишина, а затем поднялся ещё больший шум – уже не панический, а организованный. Ребята бросились к палаткам, тушить костёр, собирать вещи.

Зефир схватил меня за плечо, его взгляд был тяжёлым.

– Ты уверена в этом, Орлова? Всё, что сказала? Это очень серьёзное обвинение.

– Я слышала это своими ушами! – выдохнула я, глотая слёзы. – Она говорила… что я под её контролем… что скоро от меня избавятся…

Он кивнул, его лицо было мрачным.

– Хорошо. Значит, так оно и есть. – Он отпустил меня. – Иди собирайся. Быстро. Нам нужно двигаться. Сейчас же.

Я кивнула, чувствуя, как ноги подкашиваются, и побрела к своей палатке. Внутри всё валилось из рук. Мысли путались, в голове стучало только одно: Он один. Он один против всех.

Через невероятно короткое время лагерь был свёрнут. Никто не шутил. Никто не смеялся. Все молча, с суровыми лицами, строились в колонну. Веселье и беззаботность испарились, словно их и не было. Их место заняла тревожная, гнетущая тишина.

Зефир вышел вперёд. Его лицо было непроницаемым.

– Выдвигаемся. Быстрым шагом. Без отставаний. – Он посмотрел на меня, и в его взгляде читалось что-то похожее на… жалость? – Орлова, ты идёшь рядом со мной.

Мы тронулись в путь. Лес, вчера такой дружелюбный и волшебный, сегодня казался мрачным и враждебным. Ветви деревьев цеплялись за одежду, как костлявые пальцы, пытаясь удержать. Я шла, уставившись в спину Зефиру, и внутри меня бушевала буря. Страх за Всеволода. Гнев на Софию. Ненависть к его отцу. И леденящее душу понимание: игра в прятки закончилась. Война началась. И мы возвращались не в Академию. Мы возвращались на поле битвы.

Всеволод влетел в тронный зал, как ураган. Двери с грохотом распахнулись перед ним, не выдержав магического импульса его ярости. Воздух внутри гудел от напряжения, которое Всеволод принёс с собой.

И он был там. Отец. Стоял перед своим проклятым троном, спиной к сыну, словно любуясь пульсирующим в его основе пламенем. Но его поза была не расслабленной. Она была собранной, готовой. Как будто он ждал. Ждал Всеволода.

– Отец! – его голос грохотом отозвался от каменных стен, полных ненависти и боли.

Он медленно, театрально неспешно обернулся. Его лицо было маской холодного спокойствия, но в глазах, таких же огненных, как у Всеволода, плясали знакомые искры презрительного удовлетворения.

– Сын. Какой неожиданный визит. И с подарком, – его взгляд скользнул по Софии, которую Всеволод грубо толкнул вперед. Она пошатнулась и упала на колени, рыдая, не смея поднять глаз.

– Заткнись! – прошипел Всеволод, не глядя на неё. Его взгляд был прикован к нему. – Объяснись. Сейчас же. Или я сам выбью из неё все признания перед всем Советом!

Отец усмехнулся – коротко, сухо, без единой капли тепла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

– Что именно объяснить? Тот факт, что я делаю всё, чтобы защитить нашу семью? Нашу власть? Наследие нашего рода от… случайностей? – Он сделал шаг вперёд, и его тихий голос зазвучал громче, заполняя зал. – Они были слабыми, Всеволод. Сентиментальными дураками, которые думали, что их дар жизни даёт им право поучать нас, сильных! Они могли бы стать нашими слугами, нашим оружием! Но нет! Они отказались! Бросили нам вызов! И я… я просто принял этот вызов. Я сделал то, что должен был сделать любой правитель на моём месте – устранил угрозу. Выкорчевал её под корень.

Он говорил это с такой ледяной, неуязвимой уверенностью, что у Всеволода перехватило дыхание. Не было ни капли раскаяния. Ни тени сомнения. Только холодная, политическая целесообразность.

– Они никому не угрожали! – закричал он, и голос его сорвался. – Они просто хотели жить! У тебя не было права!

– Право? – Игнат Сварогов внезапно взорвался, его спокойствие лопнуло, как мыльный пузырь. Его лицо исказила гримаса ярости. – Я даю права! Я и есть право! Их магия была слишком опасной, чтобы оставлять её без контроля! А они не желали подчиняться! И я уничтожил их! Да! Я приказал убить эту глупую парочку! И я бы убил их щенка, если бы та служанка не оказалась проворнее! Я не позволю никому встать между моим кланом и абсолютной властью!

Его слова падали на Всеволода, как удары молота. Каждое – подтверждение самого страшного. Он видел это. Видел картины, нарисованные его словами. Моих родителей. Убитых по его приказу.

Что-то в нем порвалось. Разум помутнел от белой, всепоглощающей ярости. Он не думал. Он действовал.

С криком, в котором была вся боль, всё разочарование и ненависть, Всеволод швырнул в него огненный шар. Не маленький сгусток, а огромный, яростный ком чистого пламени, в который вложил всю свою мощь.

Но он был готов. Он даже не пошевелился. Просто поднял руку, и шар ударился в невидимый барьер перед ним, разлетевшись на миллионы искр, которые погасли, не причинив ему вреда.

– Недостаточно, сынок, – его голос снова стал ледяным. – Гнев слеп. А сила без контроля – бесполезна. Я же учил тебя.

И тогда началась настоящая битва. Они метали друг в друга молнии огня, сгустки энергии. Воздух в зале раскалился, пахло озоном и пеплом. Всеволод бросался на него в ярости, а он парировал его атаки с убийственной, безразличной эффективностью. Он был сильнее. Опытнее. Холоднее. Он отводил его удары в стены, оставляя на камне обугленные пятна, в пол, плавя плиты.

Отец и сын сцепились, не в физической схватке, а в противостоянии магий. Два огня – яростный, необузданный и холодный, выверенный. Всеволод чувствовал, как силы покидают его, исчерпываемые слепой ненавистью.

Наконец, после особенно мощного столкновения, они отлетели друг от друга, тяжело дыша. Пот стекал с его лба, руки тряслись. Игнат же стоял почти невредимый, лишь его мундир был слегка опалён по краям.

– Довольно? – прорычал он. – Ты видишь? Ты не можешь победить меня. Никогда не смог бы.

Всеволод выпрямился, глотая воздух. Гнев ещё кипел в нем, но его сменила другая, более страшная и более ясная эмоция – решимость.

– Это не обо мне, – выдохнул он, и мой голос прорезал дымную пелену в зале. – Это о ней. Ты можешь пытаться убить её. Ты можешь объявить нас предателями. Ты можешь бросить на нас всю свою мощь. Но я… я никогда не оставлю её. Я буду рядом с ней. Я буду защищать её. До последнего вздоха.

Он посмотрел ему прямо в глаза, в эти бездонные, холодные глаза, лишённые всякой любви.

– Потому что я люблю её.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Затем лицо отца исказилось. Сначала недоверием, потом яростью, такой чистой и примитивной, что он уже даже не выглядел правителем. Он выглядел как разъярённый зверь.

– ЛЮБИШЬ?! – его рёв потряс фундамент зала. – Ты… ты променял кровь своего рода на какую-то… бесприданницу??! На потомков тех, кого я стёр с лица земли! Это она так на тебя повлияла? Её жалкая магия жизни сделала из тебя слюнтяя?!

– Её магия сильнее твоей! – крикнул Всеволод в ответ, и это была не просто защита, это была правда, которую он почувствовал кожей. – Сильнее твоей ненависти, сильнее твоей жажды власти! Она создаёт, а ты только уничтожаешь! И поэтому тебе никогда не победить её! Никогда!

Всеволод видел, как он буквально багровеет от ярости. Казалось, он вот-вот взорвётся.

– Хватит! – он прошипел, и его шёпот был страшнее любого крика. – Ты для меня мёртв. С этого момента. Ты – никто. Изгой. Предатель.

Он повернулся к своим стражникам, которые робко жались у стен, и его голос, налитый сталью и ненавистью, прокатился по залу, вынося нам приговор:

– Мой сын мёртв. Алиса Орлова – предательница и враг государства. Приказываю найти их и уничтожить. Любой ценой. Кто приведёт мне их головы, получит несметные богатства и мою вечную милость! А кто посмеет помочь им – разделит их участь!

Всеволод не стал ждать больше. Он не стал смотреть на его искажённое лицо. Он развернулся и побежал. Не от страха. А к ней. К единственному человеку, который теперь имел значение.

Крики Сварогова "Держать его!" и лязг оружия преследовали Всеволода по коридорам, но он уже мчался прочь, оставляя позади тронный зал, своего отца и всю свою прошлую жизнь. Путь назад был отрезан. Оставался только путь вперёд. К ней. Навстречу войне.

Повозка, мчавшаяся обратно в Академию, казалась похоронной каретой. Никто не говорил. Мы молча сидели, вжавшись в скамьи, и только скрежет колёс и тяжёлое дыхание нарушали гнетущую тишину. Каждый визг оси отдавался в моём сердце ледяным ужасом. Что мы застанем? Что он натворил?

Стены Академии, обычно такие величественные и внушающие трепет, показались мне стенами гигантской тюрьмы, когда мы вкатились во внутренний двор. В воздухе висело странное напряжение, будто все замерли в ожидании грозы.

Едва повозка остановилась, Зефир резко повернулся ко мне. Его лицо было жёстким, как скала.

– Орлова. В свою комнату. Сейчас же. И не выходи, пока я не позвоню. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и, спотыкаясь, выпрыгнула наружу. Я бежала по знакомым коридорам, не видя ничего перед собой. Сердце колотилось где-то в горле. Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, пытаясь перевести дух. И тут дверь с силой распахнулась, едва не сбив меня с ног.

В проёме стоял он.

Всеволод. Он был бледен, его волосы растрёпаны, на щеке алела свежая ссадина, а глаза горели лихорадочным, диким огнем. Его одежда была в пыли и слегка опалена по краям. Он пах дымом, потом и яростью.

– Алиса, – его голос был хриплым, срывающимся. – Собирай вещи. Только самое необходимое. У нас есть две минуты.

– Что? Что случилось? – выдохнула я, но он уже мчался по комнате, хватая мой рюкзак и сметая с полок и из шкафа всё, что попадалось под руку: тёплую накидку, недоеденную пачку галет, флягу.

– Отец. Всё знает. Объявил нас предателями. На всю Академию дан приказ – убить на месте. Любой ценой, – он говорил отрывисто, не глядя на меня, его движения были резкими и точными.

Мир поплыл. Приказ на убийство. Нас. Холодный ужас сковал меня, но его паника, его абсолютная, не оставляющая сомнений решимость, заставила меня действовать. Я не задавала больше вопросов. Я просто кинулась помогать ему, дрожащими руками засовывая в рюкзак всё, что могла, не думая, не соображая.

Мы работали молча, как слаженный механизм, подгоняемые одним лишь свистом смерти у себя за спиной. Казалось, прошли секунды, когда он резко затянул ремни рюкзака и накинул его мне на плечи.

– Пошли. Сейчас.

Мы выскочили в коридор и чуть не врезались в двух людей, стоявших прямо напротив моей двери. Я взвизгнула от страха, отскакивая назад, но Всеволод мгновенно встал передо мной, заслоняя меня, в его ладонях уже вспыхнуло знакомое пламя.

– Стоять! – прорычал он.

– Успокойся, мальчик, это мы, – раздался спокойный голос Зефира.

И второй голос, тихий и печальный:

– Мы ждали вас.

Это была Весна. Она стояла рядом с Зефиром, и её лицо, обычно такое мудрое и спокойное, было исчерчено печалью. В её руках был ещё один, уже собранный и туго набитый рюкзак.

– Зефир всё мне рассказал, – сказала она, глядя на нас с безмерной грустью. – Глупый, отважный мальчик… – она покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. – Бегите. Сейчас же. У вас нет ни секунды.

Она протянула Всеволоду рюкзак.

– Еда, вода, лекарства, немного монет. Хватит на первое время.

– Куда? – выдохнул Всеволод, всё ещё не в силах поверить в происходящее.

– В Дикий Лес, – твёрдо сказал Зефир. – Туда, где не ступала нога человека из Академии веками. Там опасно. Магия там дикая, неукротимая. Но вас там не станут искать. По крайней мере, сразу.

Весна шагнула ко мне и взяла моё лицо в свои тёплые, шершавые ладони. Её глаза были полны слёз.

– Помни, дитя, твой дар – твой ключ. Ты слышишь лес. Он услышит тебя в ответ. Ищи ответы в медитациях. Помни, кто ты. Помни свою силу.

Её слова прозвучали как прощание и как завещание. Я поняла, что вижу её, возможно, в последний раз. Что вижу Зефира, этот коридор, эту жизнь – в последний раз.

Ком подкатил к горлу. Слёзы, наконец, хлынули из моих глаз. Я бросилась к ней, обняла её так крепко, как только могла, чувствуя, как её тело дрожит.

– Спасибо, – прошептала я, задыхаясь от рыданий. – За всё.

Я обняла Зефира, который неловко похлопал меня по спине, бормоча что-то суровое и ободряющее сквозь сжатые зубы.

– Бегите уже, чёрт возьми! – он оттолкнул нас. – Западные ворота. Я отвлёк стражу. У вас есть пять минут!

Всеволод схватил меня за руку. Его взгляд встретился со взглядом наших наставников – в нём была благодарность, боль и обещание.

– Мы не подведём.

И мы побежали. Оставив позади всё, что знали. Оставив наших друзей, наших учителей, наше прошлое. Рука Всеволода в моей руке была единственной нитью, связывающей меня с реальностью. Мы мчались по пустым коридорам навстречу неизвестности, навстречу опасности, навстречу нашему новому, страшному и такому хрупкому будущему. Вместе.

Глава 10. Дикий Лес

Мы бежали, не разбирая дороги, подгоняемые адреналином и животным страхом. Запах Академии – воска, озонa и камня – сменился запахом сырой земли и хвои, а потом и он исчез, вытесненный чем-то иным.

Мы замедлили шаг, достигнув невидимой, но ощутимой границы. Воздух перед нами словно сгустился, стал тяжёлым и вязким. Это было не просто продолжение знакомого леса. Это было другое место. Дикий Лес.

Он был похож на кошмар, воплотившийся в реальность. Деревья здесь не тянулись к солнцу – они скрючивались, переплетались друг с другом черными, склизкими от мха стволами, образуя непроглядный, тесный частокол. Кроны их сомкнулись так плотно, что сверху не пробивалось ни лучика света, погружая всё в вечные, зелёно-серые сумерки. Воздух был холодным и влажным, он пах гнилью, влажной землёй и чем-то металлическим, кровяным.

Повсюду стлался белесый, неестественный туман. Он не был легким и воздушным – он был густым, как молоко, и цепким. Он скрывал корни, поваленные деревья, и, казалось, скрывает в себе что-то ещё. Что-то, что тихо шевелится и наблюдает.

И звуки… Боги, звуки. Здесь не пели птицы. Здесь стоял постоянный, навязчивый гул – то ли насекомых, то ли самого леса. Время от времени его прорезали леденящие душу звуки: далёкий, скрежещущий вой, похожий на скрип трущихся друг о друга костей; короткие, отрывитые щелчки, словно кто-то ломал сухие палки огромными невидимыми пальцами; и шёпот. Где-то в глубине тумана кто-то шептался на непонятном, шипящем языке.

Я замерла на месте, сжимая руку Всеволода так, что кости хрустнули. По моей спине бежали ледяные мурашки. Сердце колотилось где-то в горле, глотая воздух короткими, прерывистыми рывками.

– Всеволод… – мои губы едва шевельнулись, выдавив испуганный шёпот. – Мы не можем туда. Мы не сможем там выжить. Это… это смерть.

Он обернулся ко мне. Его лицо было бледным и напряжённым, в глазах читалась та же настороженность, но не паника. Он видел мой ужас. Он видел, как я дрожу.

– Сможем, – его голос прозвучал тихо, но твёрдо, пройдем сквозь леденящий гул леса. Он повернулся ко мне полностью, взял меня за обе руки. Его ладони были тёплыми, настоящими, словно якорем в этом безумном мире. – Мы сможем. Потому что мы вместе.

– Но посмотри на это! – я почти закричала, указывая подбородком в сторону непроглядной чащи. – Это же… гиблое место! Там что-то есть!

– Конечно, есть, – он не стал отрицать. Его взгляд был серьёзным. – Но теперь и мы здесь есть. И у нас нет выбора, Алиса. Там, – он кивнул назад, в сторону Академии, – верная смерть. А здесь… здесь есть шанс. Пусть один из ста. Но он есть.

Он прикоснулся к моей щеке, заставив меня посмотреть ему в глаза.

– Ты самая сильная девушка, которую я когда-либо встречал. Ты говоришь с лесом. Так поговори с этим. Заставь его услышать тебя. Заставь его бояться нас.

Его слова не убрали страх. Но они зажгли рядом с ним маленькую, слабую искру чего-то другого. Долга. Ответственности. Силы.

– Я… я боюсь, – призналась я, и голос мой дрогнул.

– И я тоже, – он улыбнулся, и это была кривая, безрассудная, но такая нужная мне улыбка. – Но мы будем бояться вместе. Идём. Держи меня за руку. И не смотри по сторонам. Смотри только на меня, если станет страшно.

Он снова взял меня за руку, уже не так яростно, а крепко, уверенно. И сделал первый шаг вперёд.

Туман сомкнулся за нашими спинами, словно поглотив последний след прежнего мира. Холодная, липкая влага обволокла нас. Под ногами хрустнуло что-то костлявое. Где-то совсем рядом раздался тот самый скрежещущий вой, теперь уже громче, ближе.

Я вжалась в его спину, стараясь дышать ровно. Его рука была единственным тёплым и реальным предметом в этом ледяном, бредовом кошмаре.

– Всё будет хорошо, Искра, – его шёпот дошёл до меня сквозь шепот и гул. – Обещаю. Пока я с тобой, ничего плохого не случится.

Я не знала, верила ли я ему. Но я верила его руке в моей. И этого пока что было достаточно, чтобы сделать следующий шаг. Глубже. В самое сердце тьмы.

Мы шли несколько часов. Ноги ужасно болели, но мы не останавливались. Нельзя было. Иначе бы нас поймали. Вероятнее всего, стража Сварогова давно уже знает где мы, и держит за нами путь. Поэтому мы мчались вперед, не оглядываясь. И только иногда останавливались на пару минут, чтобы перевести дыхание.

Мы шли, цепляясь друг за друга, как слепые котята в этом кромешном, враждебном мраке. Каждый шаг отзывался эхом в звенящей тишине, нарушаемой лишь нашим тяжёлым дыханием и тем непонятным, пугающим гулом, что исходил отовсюду и ниоткуда одновременно. Я уже начала думать, что нам просто мерещится что-то в этом тумане, что наш страх рисует монстров в каждом шевелящемся тенёчке.

И тогда это случилось.

Из густой пелены тумана прямо перед нами, без единого звука, возникла фигура. Высокая, донельзя худая, она выпрямилась во весь свой неестественный рост. Это было похоже на человека, но искажённого, извращённого до неузнаваемости. Ростом под три метра, с длинными, непропорциональными конечностями, покрытыми свалявшейся, чёрной шерстью. Его лицо было вытянутым, как у голодной собаки, с запавшими глазницами, в которых горели две точки тусклого красного света. А изо рта, разорванного в безмолвном рыке, торчали длинные, изогнутые, желтоватые клыки. Но самое страшное были его руки – вернее, лапы с длинными, острыми как бритва, костяными когтями, которые скребли по земле с противным скрежетом.

Он двинулся на нас с пугающей, размашистой грацией. Не бежал. Просто сделал два огромных шага – и был уже передо мной. Запах гнилого мяса и медного страха ударил в нос.

Я застыла, парализованная ужасом. Мозг отказывался верить в то, что он видит.

Когтистая лапа взметнулась, целясь прямо в мою голову.

– НЕТ! – рёв Всеволода разорвал оцепенение.

Он рванулся вперёд, отталкивая меня в сторону так, что я кубарем полетела в колючий папоротник. В ту же секунду пространство перед монстром взорвалось ослепительным огненным вихрем. Всеволод встал между мной и тварью, его руки были подняты, а из ладоней вырывались сконцентрированные потоки белого, яростного пламени. Он был похож на древнего бога войны, ослепительный и ужасный в своей ярости.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Пламя ударило монстра в грудь. Тварь отшатнулась с оглушительным, скрежещущим воплем боли и ярости. На её шерсти задымилось, почернела кожа. Но она не упала. Её красные глазницы сузились, теперь целиком сосредоточившись на Всеволоде. Она забыла обо мне.

Я лежала в грязи, не в силах пошевелиться, и смотрела, как они сражаются. Это был танец смерти. Всеволод палил её огнём, заставляя отступать, но монстр был невероятно быстр. Он уворачивался, его длинные конечности молниеносно атаковали, когти рассекали воздух в сантиметрах от лица Всеволода. Я видела, как он уже тяжело дышал, как на его лбу выступил пот. Его магия была сильна, но тварь была живуча, как сама смерть.

И тогда во мне что-то щёлкнуло. Страх за него, острый и всепоглощающий, прорвал паралич. Нет. Нет! Он один не справится!

Я вскочила на ноги. Мои руки сами вытянулись вперёд. Я не думала о заклинаниях, о контроле. Я думала только об одном – защитить его. Остановить это.

Из моих ладоней рванулся не зелёный свет жизни, а нечто иное. Яростное, колючее, созданное из моего ужаса и гнева. Это были острые, как бритва, шипы из спрессованной магии, тысячи их, они понеслись в монстра с свистом рассекаемого воздуха. Они впивались в его шкуру, обламывались, но новые и новые летели в цель.

Монстр взревел, отвлекаясь на новую угрозу. Это была секунда, но её хватило. Всеволод, воспользовавшись моментом, сконцентрировал весь свой гнев в один сгусток пламени и швырнул его твари прямо в лицо.

Раздался оглушительный взрыв. Монстр завыл, отшатываясь, ослеплённый и обожжённый.

Но и это не остановило его. В ярости он сделал последний, отчаянный бросок. Его когтистая лапа пронеслась по дуге – и впилась Всеволоду в предплечье.

Раздался отвратительный звук рвущейся плоти, хруст кости. Всеволод глухо вскрикнул от боли, его огонь на мгновение погас. По его руке хлынула алая кровь.

Что-то во мне оборвалось. Белая, холодная ярость, абсолютная и всепоглощающая, затопила всё внутри. Нет. Не его. НЕ ЕГО!

Я не кричала. Я издала низкий, нечеловеческий звук, больше похожий на рычание. Вся моя магия, вся моя боль, весь мой страх вырвались наружу единым порывом. Это не было ни огнём, ни шипами. Это была волна чистой силы жизни, но искажённая, извращённая моим ужасом в нечто чудовищное.

Волна ударила в монстра. Он не отлетел. Он просто… рассыпался. Его тело, его кости, его шкура – всё обратилось в чёрный, мелкий прах, который тут же развеялся в липком тумане. Не осталось ничего. Ни когтя, ни клыка. Только тишина, далеко разносящаяся эхом моего мощного удара.

Я стояла, тяжело дыша, всё ещё в позе атаки. Потом реальность вернулась ко мне. Кровь. На его руке.

– Всеволод! – я бросилась к нему.

Он стоял, зажав раненую руку, его лицо было белым от боли, но глаза смотрели на меня с немым изумлением.

– Это… это что было? – выдохнул он.

– Неважно! – я почти кричала, роясь в его рюкзаке дрожащими руками. Я нашла чистую тряпку и флягу с водой. – Дай сюда! Быстро!

Он молча протянул мне руку. Рана была глубокой, страшной. Я старалась не смотреть, старалась не думать, что это могло быть с его головой. Я промыла рану, стянула её тряпкой как могла туже, завязала узлом. Мои пальцы дрожали и были все в крови.

– Всё, всё, – бормотала я, больше для себя, чем для него. – Всё будет хорошо. Держись. Держись.

Он положил свою здоровую руку мне на плечо.

– Успокойся, Искра. Я жив. Спасибо тебе. – Его голос был слабым, но твёрдым.

Мы посмотрели друг на друга – перепачканные кровью, грязью, полные дикого ужаса и адреналина. Битва была выиграна. Но лес вокруг внезапно показался в тысячу раз страшнее. Если здесь водятся такие твари… что же ждёт нас впереди?

– Пошли, – сказал он, с трудом выпрямляясь. – Мы не можем здесь оставаться. Этот… запах… может привлечь других.

Я кивнула, сглотнув комок в горле, и снова взяла его за здоровую руку. Мы пошли дальше, вглубь кошмара, оставив позади лишь пятно чёрного пепла и холодный, всепроникающий ужас, что теперь поселился в нас навсегда.

В Диком Лесу было настолько темно из-за тумана, что было непонятно, какое вообще сейчас время суток. Но очень хотелось спать. Конечно, это всё из-за усталости, но подсознательно, я чувствовала, что близится ночь.

– Нам нужно где-то переночевать. – Выпалила я.

– Нельзя. Нам нельзя останавливаться. – лицо Всеволода было уставшим и грустным.

– Как твоя рука?

– Болит. Но не сильно. – Он обхватил свою руку, и я поняла, что он врёт. – Давай ты поспишь, а я буду тебя караулить.

Я ответила ему, что не хочу спать и мы продолжили идти дальше, молча, погруженные в свои мысли.

Нога наступила на хрусткую ветку, и звук этот – такой обыденный – почему-то отозвался эхом в памяти. Не здесьшней. А той, настоящей. Звук шагов по паркету в тихих запасниках музея…

Пыль. Я вдруг явственно почувствовала её запах. Не запах гнили и влажной земли, а знакомый, уютный запах старой бумаги, древесной смолы и времени. Я видела его – то самое зеркало. Завернутое в пожелтевшую газету. Серебряную оправу с незнакомыми рунами. Как я аккуратно стирала с него вековую грязь…

Порез. Острый, внезапный укол боли в подушечке пальца. Капля алой крови, упавшая на тёмную поверхность. И тогда… тогда мир перевернулся.

Почему? Почему именно в тот день? Почему именно то зеркало? Я могла найти его годом раньше или позже. Могла вообще не пойти на ту подработку. Судьба? Нелепая случайность? Или что-то большее? Что-то, что дремало во мне всё это время и ждало своего часа, чтобы прорваться наружу именно через этот артефакт?

А мама… О, Боги, мама.

Сердце сжалось от внезапной, острой, физической боли. Я представила её. Она стоит на кухне утром, помешивает мои любимые сырники, смотрит на часы. "Алиса задерживается… Наверное, засиделась в библиотеке". Потом звонки друзьям. Потом в деканат. Потом в полицию. Её лицо, измождённое от бессонных ночей, глаза, красные от слёз. Она листает мои фотографии, не в силах понять, как её дочь, её единственный ребёнок, могла просто исчезнуть без вести. Словно сквозь землю провалиться.

Меня стало тошнить. Я остановилась, прислонившись лбом к холодному, склизкому стволу дерева, пытаясь выдавить из себя это видение. Слёзы сами потекли по моим щекам, смешиваясь с грязью и потом.

– Алиса? – его голос прозвучал прямо у меня за спиной, тревожный и усталый. – Что случилось? Опять что-то почуяла?

Я не смогла сразу ответить, лишь сдавленно всхлипнула. Он осторожно положил руку мне на плечо, развернул к себе. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные тени, но в глазах читалась только забота.

– Я… я вспомнила, – прошептала я, голос срываясь. – Всё. Как я нашла зеркало. Как порезалась. Как сюда попала. И… и маму. – Последнее слово сорвалось с губ почти беззвучно. – Она же не знает… Она думает, я пропала. Что со мной что-то случилось. Она сходит с ума от беспокойства… а я здесь…

Новое моё рыдание прозвучало громко и жалобно в зловещей тишине леса. Всеволод не перебивал, давая мне выговориться, его пальцы слегка сжали моё плечо.

Когда я замолчала, исчерпавшись, он тяжело вздохнул.

– Слушай меня, – сказал он тихо, но очень чётко. – Я плохо разбираюсь в межмировых порталах. Этому не учат даже наследников Свароговых. Но я знаю одно. Время… оно здесь течёт иначе.

Я подняла на него заплаканные глаза.

– Что?

– Не линейно. Не так, как в твоём мире, – он пытался подобрать слова. – Портал… он не просто переносит тебя в пространстве. Он разрывает саму ткань реальности. Для мира, который ты покинула, ты не "пропала". Скорее всего, в тот самый миг, когда ты коснулась зеркала, твой мир просто… перестал для тебя существовать. А для него перестала существовать ты.

Я смотрела на него, не понимая.

– То есть… что? Для них я умерла?

– Нет, – он покачал головой. – Хуже. Или лучше. Они… они тебя даже не вспомнят.

Я замерла, не в силах осознать.

– Как это?

– Как страница, вырванная из книги. Как будто тебя никогда и не было. Твоя мать… она будет жить своей жизнью. Она будет помнить, что у неё была дочь, но все конкретные воспоминания о тебе, твоё лицо, твой голос… они сотрутся, как будто их стёрли ластиком. Она будет чувствовать легкую грусть, может быть, но не боль утраты. Потому что для неё ты не умерла. Ты просто… никогда не существовала в её реальности.

Его слова звучали как самое жестокое и самое милосердное, что я когда-либо слышала. Это было ужасно. Стать никем. Исчезнуть из памяти самого близкого человека. Но в то же время… это означало, что она не страдает. Не рыдает ночами в подушку. Не ищет меня. Она просто… живёт. И её сердце не разорвано от горя.

Слёзы текли по моему лицу, но теперь это были слёзы не боли, а странного, горького облегчения.

– Правда? – выдохнула я, жадно всматриваясь в его лицо, ища подтверждения. – Ты уверен?

– Я уверен, что так работает магия такого уровня, – сказал он твёрдо. – Это не просто дверь, Алиса. Это разрыв. И законы по ту сторону разрыва – другие. Ты не причинила ей боли. Я обещаю.

Он вытер мои слёзы большим, шершавым пальцем, и его прикосновение было на удивление нежным.

– Тебе есть о ком грустить. Но не о её горе. Грусти о том, что ты не можешь быть с ней. Но не мучай себя мыслями, что она мучается.

Я глубоко вздохнула, и казалось, что огромная, давящая гора свалилась с моих плеч. Да, было невыносимо грустно. Было чувство потери. Но это была моя потеря. Не её. И это было легче нести.

Я кивнула, снова пытаясь дышать полной грудью.

– Спасибо, – прошептала я. – Я… я не думала об этом.

– Теперь думай о нас, – он слабо улыбнулся. – О том, как нам выжить здесь и вдвоём построить новую реальность. Ту, где мы будем существовать. Обещаю, она того стоит.

Мы шли ещё какое-то время, но мои ноги подкашивались уже не от страха, а от чистой физической усталости. Слёзы и эмоциональная буря вымотали меня окончательно. Я споткнулась о корень, и Всеволод едва успел меня подхватить.

– Всё, – твёрдо заявил он, останавливаясь. Его собственное лицо было серым от усталости, рана на руке, казалось, пульсировала синхронно с моим сердцем. – Дальше никуда. Здесь и сейчас – отдых. Иначе мы просто свалимся замертво, и нас сожрёт первое же существо, которое наткнётся на наши трупы.

Он огляделся. Место было не лучше и не хуже предыдущих – мрачное, туманное, окружённое скрюченными деревьями.

– Придётся спать по очереди, – вздохнул он, скидывая с плеча рюкзак. – Я первый на посту.

Я посмотрела на него – израненного, истощённого, но всё ещё готового стоять за меня насмерть. И что-то во мне возмутилось. Нет. Не сейчас. Теперь я могу постоять за нас сама.

– Нет, – сказала я тихо, но так, что он обернулся. – Мы будем спать вместе. И выспимся.

– Алиса, это безумие, здесь же…

– Доверься мне, – перебила я его.

Я закрыла глаза, отгородившись от ужасающего леса, от его запахов и звуков. Я искала внутри не ярость, не страх, а то чувство, что было у меня в Священной Роще. Чувство дома. Чувство единения. Я мысленно протянула руки к земле, к деревьям, к самому воздуху, наполненному дикой магией.

"Мы не враги. Мы просим приюта. Всего на одну ночь. Подари нам безопасность, и мы ничего не тронем".

Я не произносила слов вслух. Я просто… чувствовала. И посылала эту просьбу вовне.

Сначала ничего не происходило. Потом земля под ногами мягко затрепетала. Из мшистой почвы, с тихим шелестом, полезли толстые, упругие лианы. Они не были колючими или враждебными. Они сплетались друг с другом, изгибались, образуя стены и свод. За несколько секунд они создали небольшой, уютный "домик" с низким входом, похожий на сплетённое из живых растений гнездо.

Всеволод замер, наблюдая за этим, с открытым от изумления ртом.

Но на этом чудо не закончилось. Из темноты, из-под папоротников, из трещин в коре деревьев, появились они – светлячки. Десятки, сотни крошечных созданий, несущих в себе мягкий, золотистый свет. Они вплыли внутрь нашего живого укрытия и замерли под потолком, словно живая люстра, наполняя пространство тёплым, уютным сиянием.

И, я почувствовала, как из моих собственных стоп, из моих ладоней, истончается лёгкая, почти невидимая дымка моей собственной магии. Она поднялась в воздух и сформировала вокруг нашего убежища прозрачный, переливающийся радугой купол, словно мыльный пузырь. Он был хрупким на вид, но я чувствовала его прочность. Он говорил всем обитателям леса: "Спите. Здесь нет добычи. Здесь нет врагов. Здесь только покой".

Я открыла глаза. Всё было сделано. Перед нами стоял удивительный, волшебный домик, светящийся изнутри и защищённый куполом.

Я обернулась к Всеволоду. Он смотрел на меня. Смотрел не с изумлением, а с… благоговением. С тем самым взглядом, который был у него раньше, но умноженным в сто раз. В его глазах светилось что-то новое – не просто уважение к силе, а настоящий, безоговорочный восторг.

– Боги… Алиса… – он прошептал, и голос его дрожал. – Это… это ты?

Он не стал ждать ответа. Он сделал два шага, подхватил меня на руки – так легко, будто я ничего не весила – и крепко, почти до боли, прижал к себе. Потом он отстранился всего на сантиметр и поцеловал меня.

Это был не нежный поцелуй утешения. Это был поцелуй-ликование. Поцелуй-открытие. В нём была вся его гордость, всё его изумление и та бешеная, восторженная радость, которая переполняла его. Он целовал меня, как будто хотел впитать в себя часть той магии, что только что сотворила чудо.

– Ты невероятна, – выдохнул он, прижимая мой лоб к своей груди. Его сердце билось так же часто, как и моё. – Я никогда… я даже представить не мог…

Он снова поцеловал меня, уже мягче, и поставил на землю.

– Ладно, – он улыбнулся своей редкой, счастливой улыбкой. – Прикажи своему дворцу пустить нас внутрь, архитектор.

Я рассмеялась, чувствуя, как усталость отступает перед волной странной эйфории. Я сделала шаг вперёд, и лианы мягко раздвинулись, пропуская нас.

Внутри было тесно, но уютно. Пол был устлан мягким мхом, пахло живой землёй и чем-то сладковатым. Светлячки мерцали над нами, отбрасывая тёплые тени. А снаружи был виден лишь смутный силуэт леса – купол надежно скрывал нас от всех опасностей.

Мы свалили наши рюкзаки в угол и рухнули на мох рядом друг с другом, не в силах больше держаться на ногах. Всеволод сразу же обнял меня, притянул к себе, и я прижалась к его груди, слушая ровный, уже успокаивающийся стук его сердца.

Никакие кошмары, никакие монстры не могли до нас добраться. Мы были в безопасности. В нашем маленьком, живом, светящемся мире. И впервые с момента побега я чувствовала не всепоглощающий страх, а тихую, глубинную уверенность.

Я проснулась от странного ощущения полного покоя. Не сразу, а медленно, как будто всплывая со дна тёплого, спокойного моря. Первое, что я почувствовала, – это тепло. Твёрдое, надёжное тепло Всеволода, к которому я была прижата всей спиной. Его рука лежала на моём боку. Второе – это тишину. Не ту, зловещую, что была в лесу, а мягкую, уютную, нарушаемую лишь мерцающим светом наших светлячков-хранителей и ровным дыханием Всеволода у моего уха.

Я улыбнулась, не открывая глаз, и потянулась, как котёнок. Мы выспались. Мы были в безопасности. Пусть ненадолго, пусть иллюзорно, но этот миг был совершенным.

И тут его дыхание изменилось. Стало резче, сдавленнее. Он вздрогнул во сне, и его рука непроизвольно дёрнулась. Раздался тихий, сдавленный стон.

Я мгновенно перевернулась к нему.

– Всеволод?

Его лицо было бледным, на лбу выступили капельки пота. Его зубы были стиснуты от боли. И тогда я увидела. Его рана. Та, что я так спешно перевязала вчера. Повязка была пропитана свежей, алой кровью, которая сочилась сквозь ткань и капала на зелёный мох. Вся его рука была распухшей и воспалённой, а кожа вокруг раны отливала синевато-багровым, страшным цветом. Заражение. Яд. Что-то ужасное.

Паника, острая и слепая, сжала мне горло. Нет. Нет, нет, нет! Не после всего! Не теперь!

– Всеволод, просыпайся! – я тряхнула его за здоровое плечо.

Он открыл глаза, и в них сразу же отразилась та же боль, что была в его стоне. Он посмотрел на свою руку, и его лицо исказилось не страхом, а яростной досадой.

– Чёрт… Лапы той твари… должно быть, были отравлены…

– Что делать? – мой голос сорвался на визг. – Что мне делать?!

– Ничего, – он попытался сесть, сжав зубы. – Перетяни туже. Перетерплю. Это пройдёт…

– Нет! – это слово вырвалось у меня с силой, которой я сама от себя не ожидала. Я не позволю ему мучиться. Не позволю ему терпеть. Я не была тогда просто Алисой. Я была магом Жизни. И пора было вести себя соответственно.

– Дай мне руку, – приказала я, и в моём голосе прозвучала незнакомая ему твёрдость.

Он посмотрел на меня с удивлением, но послушно протянул мне свою больную руку. Я осторожно, стараясь не причинить ему ещё больше боли, размотала окровавленную тряпку. Вид раны заставил меня сглотнуть комок тошноты. Это было ужасно.

Я закрыла глаза, отбросив панику. Я представила себе его руку здоровой. Сильной. Той, что держала меня, ласкала, творила магию огня. Я вспомнила ощущение его кожи под своими пальцами – не горячей от лихорадки, а просто тёплой и живой.

Я положила свои ладони на его рану. Сначала ничего не происходило. Только дрожь в моих пальцах и его сдавленное дыхание. Я сосредоточилась сильнее. Я не просто хотела исцелить. Я умоляла. Я взывала к самой сути жизни, к той силе, что заставляла цвести мёртвые камни.

– Работай, – прошептала я сама себе сквозь зубы. – Работай, чёрт возьми!

И тогда я почувствовала слабый, едва уловимый отклик. Лёгкое, тёплое покалывание в кончиках пальцев. Из-под моих ладоней полился мягкий, зелёный свет. Он был слабым, неуверенным. Он касался раны, но та, казалось, сопротивлялась, отталкивала его.

– Не получается… – всхлипнула я от отчаяния. – Почему не получается?!

– Ты можешь, – его голос прозвучал тихо, но уверенно. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было и тени сомнения. – Ты самый сильный маг в этом мире. Ты говорила с лесом. Ты убила того монстра. Ты построила этот дом. Ты сможешь и это. Я верю в тебя.

Его слова стали катализатором. Что-то щёлкнуло внутри. Страх отступил, уступив место сосредоточенной, абсолютной воле. Я захотела его исцелить. Не просто попыталась. А захотела всей силой своей души.

Зелёный свет из моих рук вспыхнул с новой, ослепительной силой. Он стал густым, как мёд, живым и пульсирующим. Я чувствовала, как под моими пальцами происходит чудо. Ткани начинали срастаться. Воспаление уходило, спадал отёк, ужасный сине-багровый цвет сменялся здоровым розовым оттенком. Я чувствовала, как яд растворяется, уничтожаемый чистой силой жизни, которую я в него вливала.

Это длилось вечность. Я чувствовала, как силы покидают меня, но я не останавливалась. Пока последняя царапина не затянулась, пока кожа не стала гладкой и чистой, не осталось ни шрама, ни воспоминания о страшной ране.

Я убрала руки и чуть не рухнула от истощения. Передо мной была его рука. Совершенно целая. Здоровая.

Мы оба молча смотрели на неё, не веря своим глазам. Он сгибал и разгибал пальцы, поворачивал кисть. Ни тени боли. Ни намёка на повреждение.

– Алиса… – он произнёс моё имя с таким благоговением, что по моей коже побежали мурашки.

Он поднял на меня глаза. В них было всё – изумление, бесконечная благодарность, облегчение и та самая, дикая, всепоглощающая радость, что была у него вчера. Он не стал говорить. Он просто потянул меня к себе и поцеловал.

Это был поцелуй не страсти, а счастья. Огромного, безграничного счастья от того, что мы живы, что мы вместе, что мы можем творить чудеса. Мы смеялись прямо в поцелуй, слёзы текли по нашим щекам, но это были слёзы радости.

– Ты сделала это, – он повторял, целуя меня в губы, в щёки, в лоб. – Ты сделала это, моя невероятная, прекрасная волшебница.

Я смеялась и плакала одновременно, обнимая его за шею. И тогда что-то переключилось. Наше счастье, наше облегчение, наша благодарность друг другу – всё это слилось в одно мощное, неудержимое желание. Желание чувствовать, подтверждать жизнь, которую мы только что отстояли.

Наш поцелуй из нежного стал жарким, глубоким, полным немого вопроса. Я ответила ему всей страстью, на которую была способна. Он простонал против моих губ, его руки скользнули вниз, прижимая меня к себе.

– Я хочу тебя, – прошептал он, и его голос был хриплым от желания. – Сейчас. Здесь.

– Да, – это было всё, что я смогла выдохнуть в ответ.

В один миг он перевернул меня, уложив на мягкий мох, и оказался сверху. Его вес, его тепло, его запах – всё это опьяняло. Мы спешили, как будто боялись, что этот миг ускользнёт. Его пальцы дрожали, когда он стаскивал с меня одежду, мои руки торопились расстегнуть ширинку его штанов и пояс.

И когда наша кожа наконец соприкоснулась, мы оба застонали от облегчения и желания. Это не было нежно и медленно. Это было страстно, яростно, полно благодарности и жажды жизни. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох говорили: "Мы живы. Мы вместе. И мы хотим чувствовать это"

Он вошёл в меня с единым, мощным движением, и я приняла его, обвив ногами его спину. Мы двигались в унисон, наш ритм был быстрым, требовательным, почти отчаянным. Я впивалась пальцами в его спину, он покрывал мою шею жаркими поцелуями.

Это было неистово, животно и до слёз прекрасно. Мы смотрели друг другу в глаза, и в них не было ничего, кроме чистого, ничем не омрачённого чувства. Мы достигли пика почти одновременно, с криками, в которых смешались наши имена, облегчение и счастье.

Он рухнул на меня, тяжело дыша, и я обняла его, чувствуя, как бьётся его сердце, точно также, как и моё. Мы лежали так, сплетённые воедино, в нашем светящемся домике, за пределами которого был враждебный мир.

Глава 11. Другой мир

Тот миг совершенного покоя растворился, как дымка. Его сменила удушающая реальность – густой, молчаливый лес, что сомкнулся вокруг нас, словно частокол из древних, недобрых исполинов. Воздух был тяжёлым, влажным и густым, им было трудно дышать. Он не звенел тишиной, а поглощал все звуки, делая каждый наш шаг по хрустящему валежнику неестественно громким, предательским.

Мы шли несколько часов. Тени ползли за нами по пятам, сплетаясь в узоры, которые навязчиво напоминали чьи-то то ли лица, то ли когти. Казалось, мы уже видели этот покосившийся, мшистый валун, это мёртвое дерево с обломанными, словно костяными, сучьями. Сердце сжималось от щемящего чувства безысходности. Мы ходили по кругу. Лес водил нас за нос, насмехаясь над жалкими попытками найти дорогу.

Всеволод шёл впереди, его плечи были напряжены, а взгляд, острый и охотничий, метался между стволами, выискивая малейшую угрозу. Его исцелённая рука время от времени непроизвольно сжималась в кулак, будто вспоминая недавнюю боль. Я видела, как капли пота катятся по его вискам, и моё собственное сердце колотилось в такт этому немому отчаянию.

И тогда, в разрыве сплетённых крон, мелькнуло нечто иное. Прямая линия. Угол. Творение рук, а не природы.

– Смотри, – я хрипло прошептала, хватая его за рукав.

Мы замерли. Впереди, в обрамлении иссохших лиан и колючего кустарника, стоял дом. Вернее, то, что от него осталось. Он был низким, приземистым, сложенным из почерневших от времени и влаги брёвен. Крыша просела с одного бока, окна были пустыми, чёрными глазницами, в которых копилась тьма. От него веяло забвением и холодом. Но он был убежищем. Стенами. Крышей. Местом, где можно было перевести дух.

– Мы не можем идти дальше без цели, – голос мой звучал устало, но твёрдо. Я повернулась к Всеволоду. – Мы заблудимся окончательно. Или наткнёмся на что-то хуже.

Он мрачно окинул взглядом строение, его взгляд выражал глубочайшее недоверие.

– Это место… оно нехорошее, Алиса.

– Хуже, чем блуждать по этому кругу ада? – я не отводила взгляда. – Мне нужно… мне нужно услышать. Лес. Я не знаю. Мне нужно уйти в себя, найти ответ. Узнать, куда нам двигаться. Где мы можем быть в безопасности. Для этого мне нужно тихое место. Хоть какое-то укрытие. И этот дом… он идеально подходит.

Он изучал моё лицо, ища в нём признаки неуверенности или страха. Но я выдержала его взгляд. Во мне говорила не Алиса, напуганная и потерянная, а маг Жизни, у которой закончились варианты и которой нужно было действовать.

Наконец он тяжело вздохнул и кивнул, его собственное бессилие перед магией леса было сильнее предчувствий.

– Ладно. Но ненадолго. И я буду настороже.

Мы молча подошли к скрипучей, полуразрушенной калитке и замерли на пороге тёмного, пахнущего плесенью и тлением проёма. Казалось, та тьма внутри шевельнулась, приветствуя нежданных гостей.

– Готов? – тихо спросила я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Всеволод выдохнул, и в его руке появился огненный шар.

– Веди. Я с тобой.

И мы шагнули внутрь, оставив за спиной серый, ненавидящий нас свет.

Воздух у порога был густым и сладковато-гнилостным, словно дом выдыхал застоявшееся дыхание давно забытой смерти. Скрип доски под ногами прозвучал оглушительно громко в гробовой тишине. Мы замерли на секунду, вглядываясь в кромешную темноту. Лучи света, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях, освещали плавающие в воздухе частицы пыли и запустения: сломанную мебель, груды тряпья, почерневшие от сырости стены.

– Ничего, – тихо выдохнул Всеволод, но его рука так и не отпустила огненный шар. – Кажется, пусто.

И в тот же миг тень в дальнем углу зашевелилась.

Это было не просто движение. Это был сгусток тьмы, который оторвался от стены, принял форму и ринулся на нас с тихим, свистящим рыком. Оно не было похоже ни на одного зверя, которого я знала. Это была пародия на волка – длинные, тощие конечности с когтями, скрежещущими по полу, вытянутая морда с пустыми глазницами и пастью, полной игольчатых, синеватых зубов. От него веяло леденящим холодом и той же древней злобой, что и от самого леса. Страж. Хранитель этого места.

У нас не было времени на слова. Только на действие.

Всеволод рывком оттолкнул меня в сторону, одновременно выхватывая клинок. Он не стал метать огонь – в замкнутом пространстве это было бы самоубийством. Вместо этого он принял удар на себя.

Зверь врезался в него с силой тарана. Они обрушились на пол, взметнув тучи пыли. Когтистая лапа взметнулась, готовая к удару по горлу. Всеволод уклонился, и когти впились в пол в сантиметре от его головы с сухим треском.

– Нет! – закричала я, и паника снова сжала горло, но на сей раз она была короче. Я отшвырнула её прочь, как ненужную ветошь.

Мои руки сами взметнулись вверх. Я не думала о сложных заклинаниях. Я думала о жизни. О силе, что пробивается сквозь камень, о корнях, что ломают стены. Я вцепилась взглядом в пол под тварью.

– Дерево, живи! – скомандовала я, и моя магия хлынула наружу не изумрудным, а яростным, бурым светом.

Мёртвые, прогнившие доски вздыбились. Из щелей, из-под пыли, ринулись вверх толстые, узловатые побеги, похожие на щупальца. Они обвили лапы чудовища, с хрустом сжимая, впиваясь в него, приковывая к месту. Зверь взревел от ярости и боли, пытаясь вырваться, но древняя магия жизни, грубая и неукротимая, держала его.

Это был наш шанс.

– Огонь! – крикнул Всеволод, откатываясь в сторону.

Он был уже на ногах. Его лицо исказила не боль, а чистая, нефильтрованная ярость. Он не стал создавать шар или луч. Он сконцентрировал всё пламя в точке на лезвии своего ножа. Клинок загорелся ослепительным белым светом, от которого слезились глаза, и жар волной покатился по комнате.

Зверь, увязший в моих живых оковах, рванулся к нему, но было поздно.

Всеволод сделал один молниеносный выпад. Не рубящий, а колющий. В самое сердце тьмы.

Белый клинок вошёл в грудь твари беззвучно. На секунду воцарилась тишина. А потом из пасти чудовища вырвался не крик, а свет. Яркий, очищающий свет. Трещины побежали по его телу, изливаясь наружу ливнем сияния. Оно затрепетало, стало прозрачным и – рассыпалось на мириады сверкающих пылинок, которые тут же погасли, словно их и не было.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Тишина. Снова тишина, но теперь она была другой. Напряжённой, выжженной, пропахшей гарью и озоном.

Мы стояли, тяжело дыша, не в силах вымолвить ни слова. Победа далась нам дорогой ценой – адреналином, выжавшим все силы, и страхом, который ещё звенел в ушах.

Всеволод первым пришёл в себя. Он подошёл ко мне, его рука дрожала от напряжения.

– Всё в порядке?

Я кивнула, не в силах говорить. Я просто смотрела на то место, где исчез страж.

– Твой план, – он тяжело дышал, – с медитацией. Всё ещё в силе?

– Да, – наконец выдавила я. – Теперь… теперь здесь точно пусто.

Мы переглянулись. В его глазах читалась та же усталая решимость, что и во мне. Битва была выиграна. Теперь предстояло выиграть войну. И первый шаг к этому лежал здесь, в этом заброшенном, проклятом доме, который теперь на какое-то время стал нашей крепостью.

Он протянул мне руку.

– Тогда пошли. Найдём место поспокойнее.

И мы шагнули глубже в тёмные покои, оставив за спиной лишь опалённый пол и запах победы.

Всеволод осторожно толкнул массивную, покосившуюся дверь в глубине прихожей. Она с неохотой поддалась, издав протяжный, скрипучий стон, словно не желая впускать живых в свои владения.

Мы замерли на пороге.

Это была не просто комната. Это была капсула времени, законсервированный сон.

Комната была небольшой, вероятно, когда-то гостиной или кабинетом. Воздух здесь был другим – не гнилостным, как в прихожей, а сухим, пыльным, со слабым, едва уловимым ароматом засохших трав и старого дерева. Пыль висела в воздухе толстым, медленным танцем в лучах света, что пробивались сквозь единственное окно. Оно было круглым, словно иллюминатор, расположенным высоко под потолком, и его стекла, удивительно целые, были цветными – вставки густого винного и тёмно-синего стекла отбрасывали на пол причудливые, мистические блики, похожие на застывшие капли крови и ночного неба.

Стены были сплошь уставлены полками. Не простыми, а резными, из тёмного, почти чёрного дерева, с причудливыми узорами, напоминающими сплетённые ветви. Полки ломились от книг в кожаных переплётах с потрескавшимися корешками, от склянок и флаконов причудливой формы, где в густой жидкости застыли непонятные сухие соцветия, корешки и насекомые. Казалось, тишина здесь была не мёртвой, а думающей, насыщенной эхом тысяч прочитанных страниц и сотен проведённых ритуалов.

В центре комнаты стоял низкий столик из того же тёмного дерева, а перед ним – кресло. Большое, глубокое, с высокой спинкой и широкими подлокотниками. Обивка когда-то была бархатной, тёмно-зелёной, как хвоя, но теперь выцвела и истёрлась до дыр на локтях. Оно выглядело как трон отшельника, мага, учёного – того, кто когда-то искал в этой комнате ответы, как теперь искала их я.

В углу, свернувшись калачиком, лежал истлевший ковер, на котором ещё угадывались следы сложного орнамента. На каминной полке, заваленной огарками свечей, стояла небольшая бронзовая статуэтка оленя, покрытая патиной, а на стене над камином висел портрет. От него остался лишь почерневший холст в раме, лик человека или существа навсегда канул в лету, стёрся временем.

Но главное – это ощущение. Полной отрезанности от мира. Толстые стены поглощали зловещие шумы леса. Цветные стёкла создавали таинственный, отстранённый полумрак. Здесь было тихо. Уединённо. И, как это ни парадоксально, безопасно. Даже пыль лежала нетронутым саваном, не тронутая ни лапами того зверя, ни чьим-либо другим присутствием.

– Здесь, – я выдохнула, и моё слово прозвучало негромко, но абсолютно уверенно. – Я останусь здесь.

Всеволод обвёл комнату взглядом, оценивающим, внимательным. Его взгляд задержался на запертых ставнях, на единственной двери.

– Я буду стоять здесь. У входа. – Он повернулся ко мне, и в его глазах читалась та же суровая решимость, что и в лесу, когда он принимал удар на себя. – Ничто не потревожит тебя.

Я кивнула, уже мысленно отпуская его, погружаясь в атмосферу этого места. Он вышел, и я осталась одна в компании призраков знаний и цветного света.

Я медленно подошла к креслу, провела рукой по бархатной обивке. Пыль мягко осела на пальцы. Я села, и кресло приняло меня, как старого знакомого, с лёгким скрипом. Я положила ладони на прохладные, отполированные временем подлокотники, закрыла глаза, стараясь заглушить ровный гул в собственных ушах.

Готовясь погрузиться в пучину медитации, я в последний раз ощутила под ногами узор ковра, вдохнула аромат старой бумаги, сухих трав и вечности. Это место было идеально. Оно было моим якорем в безумном мире. Теперь оставалось только отпустить его и найти путь.

Я закрываю глаза. И погружаюсь.

Сначала – лишь тьма под веками. Давление бархата на кончиках пальцев. Горечь старой пыли на языке. Но я отпускаю это. Я отпускаю тяжесть своих век, вес собственного тела, свинцовую усталость в костях. Я растворяюсь в собственном дыхании – ровном, мерном, как биение какого-то великого сердца.

И тогда тьма оживает. Она начинает струиться. Медленно, как густой мёд. Из неё проступают пятна – не цвета, а его намёки, его обещания. Смутный отсвет где-то вдали, будто сквозь толщу океанской воды. Я плыву ему навстречу, и с каждым ударом сердца реальность старого дома истончается, становится прозрачной пеленой.

Пелена рвётся. Я открываю глаза. И мир взрывается сиянием.

Я стою на берегу. Но это не берег. Это край, где заканчивается одно чудо и начинается другое. Подо мной не песок, а бесконечное зеркало, в котором отражается небо. А небо… Боже, небо. Оно не просто синее. Оно – живой аквамарин, глубочайший сапфир, нежнейший аметист. Оно дышит, переливается, и по его бархатной поверхности плывут облака, сотканные из света и перламутра. Они отбрасывают на зеркальную гладь тени цвета спелой сливы и лаванды.

Воздух… он не просто воздух. Он плотный, как нектар, сладкий на вкус, и каждый глоток его – это глоток чистой, незамутнённой магии. Он звенит. Тончайшим, едва уловимым звоном, словно миллионы хрустальных колокольчиков звенят в унисон.

Я делаю шаг. Зеркальная поверхность под ногой расходится кругами, но не дрожит, а поёт – низкую, вибрирующую ноту. Я иду по воде, а под ногами расцветают лилии из застывшего света. Их лепестки – это капли утренней росы, пойманные в ловушку вечности.

Я иду дальше. Мимо меня проплывают деревья. Их стволы – отполированное серебро и белое золото. Листья – изумруды и аквамарины, они не шелестят, а перезваниваются, как тысячи крошечных камертонов, настраивающих вселенную на гармонию. С их ветвей струится вниз живой свет, стекает на зеркальную землю и застывает в причудливые узоры, похожие на письмена древнего, забытого языка.

Ветра нет. Но есть движение – плавное, вечное танго света и тени. В воздухе кружат существа из шёлка и дымки, с крыльями из лепестков магнолии и глазами из чёрного обсидиана. Они издают звуки, похожие на смех ребёнка и на музыку сфер. Я протягиваю руку, и на ладонь мне опускается одно из них. Оно невесомое, я чувствую лишь лёгкую прохладу и безмерную, древнюю нежность. Существо смотрит на меня, и в его взгляде – вся мудрость мира. Потом оно взмывает вверх, рассыпаясь тысячей сияющих блёсток.

Я шла, завороженная музыкой хрустальных листьев, и вдруг мир передо мной изменился. Воздух затрепетал, загудел низко, как струна космоса, и свет стал гуще, золотее. Я остановилась, сердце замерло в груди – не от страха, а от предчувствия чего-то несоизмеримо большего.

И тогда я увидела её.

Она была горой, небом и океаном одновременно. Её форма была женственной и бесконечно величественной, но Она вся была словно выточена из чистого, прозрачного янтаря, и внутри неё текли реки сияющего золотого света. Её волосы были водопадами из расплавленного солнца и лунного молока, низвергающимися в бездну и рассыпающимися на мириады мерцающих брызг-звёзд. Её руки, простёртые в благословении, были дремучими лесами – я видела в Их очертаниях вековые дубы и нежные побеги папоротника, скалы и мягкий мох. А в центре, в груди, пульсировало и горело ослепительным, тёплым зелёным пламенем её сердце. Оно было огромным, как гора, и в то же время крошечным, как капля росы, и каждый его удар отзывался во мне бешенным хрустом костей, заставляя мою собственную душу трепетать в унисон.

Я стояла, совершенно забыв как дышать. Мой разум отказывался верить, цепляясь за жалкие слова: "великан", "видение", "иллюзия". Но моя душа, самая глубьянная её часть, уже пала и замерла в немом благоговении. Это была не иллюзия. Это был исток. Начало и конец.

Мать… – прошептало что-то во мне, и это было не слово, а чувство, чище и яснее любого звука.

И тогда она обратила на меня свой взор. У неё не было глаз в человеческом понимании. Были бездны, полные мудрости всех эпох, сияние всех звёзд и бездонная нежность всего живого.

– Дитя моё. Алиса.

Голос был не звуком. Он был рождён шелестом листьев, рокотом рек, пением китов в глубине и тишиной между звёздами. Он звучал не снаружи, а внутри, рождаясь в самой сердцевине моего существа.

– Я ждала тебя. Так долго ждала.

Я не могла пошевелиться. Слёзы, светлые и солёные, текли по моим щекам, но я не замечала их.

– Вы… Вы ждали меня? – мой голос прозвучал жалким писком, потерянным в этом великолепии, но она услышала.

– Всех вас я жду. Но лишь немногие слышат зов. Лишь немногие могут прийти. Ты пришла. Ты услышала песню жизни, что я вложила в тебя в момент твоего первого вздоха.

Она медленно двинула рукой-лесом, и от неё потянулась ко мне золотая нить света. Она коснулась моего лба, и в меня хлынуло…Знание. Не слова, а ощущения. Картины.

Я увидела первых. Тех, кто ходил босиком по утренней росе и чувствовал, как сила земли поднимается по их жилам. Тех, кто разговаривал с дубами не словами, а тишиной, и дубы шептали им свои секреты. Тех, кто клал руки на раны зверей, и раны затягивались, потому что сама жизнь слушалась их.

– Они не брали силу. Они принимали её, – звучал голос Природы, и я чувствовала, как каждое слово отпечатывается в моей памяти. – Они пили дождь, вдыхали ветер, заключали союзы с реками и горами. Их сила росла с каждым распустившимся бутоном, с каждым новым рождением, с каждым взмахом крыла бабочки. Они были не повелителями, а частью целого. Моими детьми. Моими проводниками.

Я видела, как они улыбались, чувствуя боль стареющего дерева, и делились с ним своей жизнью. Как они пели песни, от которых урожай становился обильнее. Они не воевали, а исцеляли. Не разрушали, а созидали.

– А потом… пришли другие. Те, кто захотел брать. Кто увидел в даре – оружие. Кто отгородился стенами от шепота трав и забыл язык зверей. – В её голосе прозвучала тихая, вселенская грусть, от которой сжалось моё сердце.

– Нить истончилась. Почти порвалась. Но не совсем.

Золотой свет вокруг меня сгустился, согревая, наполняя силой, которую я не могла даже вообразить.

– Ты одна из немногих, кто помнит. Кто может слышать. Ты вернулась ко мне, дитя. И теперь ты видишь. Сила мага Жизни – это не твоя сила. Это моя сила, что течёт через тебя. Чем больше ты отдаёшь, чем глубже чувствуешь, чем яростнее любишь всё живое – тем могущественнее становится этот поток. Ты – моё русло в мире, что забыл о гармонии.

Я смотрела на неё, на это живое, дышащее чудо, и всё во мне переворачивалось. Всё обретало смысл. Мои страхи, мои попытки исцелить, моя связь с лесом… это был не дар. Это было наследие. Ответственность. Любовь.

– Я… я так мала, – прошептала я, чувствувая всю свою ничтожность перед этим величием.

– Река тоже начинается с маленького родника, – Её мысль ласково коснулась моего сознания. – Но она может напоить целые народы. Не будь мала. Будь собой. Чувствуй. Люби. И позволь мне течь через тебя.

И тогда свет от её сердца стал таким ярким, что поглотил всё. Он вошёл в меня, затопил каждую клеточку, и я поняла. Поняла всё.

Поток света, любви и абсолютного знания был таким всепоглощающим, что я растворилась в нём, как река в океане. Я была частью неё, частью великого дыхания мира, и это было совершенством. Я чувствовала, как моя собственная, маленькая душа расширяется, чтобы вместить всю вселенную. Как трещины и раны во мне затягиваются этим золотым сиянием.

И тогда всё остановилось. Резко. Как будто вселенскую музыку перерезали ножом. Золотой свет, тёплый и живой, дрогнул. Он не погас – он испортился. Внутри него прорвалось что-то чёрное, маслянистое, как яд. Он стал мертвенным, болезненно-жёлтым, как гнойник. Тот ласковый гул сменился нарастающим, оглушительным рёвом, словно содрогалась сама материя.

Сердце Природы – то самое, что пылало изумрудным жизненным огнём, – сжалось в комок и вспыхнуло алым, яростным, разрушительным пламенем. Оно больше не билось – оно бешено колотилось, извергая адский жар.

Я отпрянула, но было поздно. Образ передо мной исказился, перекосился в гримасе невыразимой ненависти.

Её черты, ещё мгновение назад полные вселенской нежности, сплавились в маску чистейшей ярости. Тело из прозрачного янтаря почернело, покрылось трещинами, из которых сочилась раскалённая магма. Вместо водопадов сияющих волос с плеч обрушились потоки жидкого огня и дыма, испепеляя хрустальные деревья, выжигая зеркальную гладь под ногами. Её руки-леса превратились в скрюченные, обугленные сучья, тянущиеся ко мне, чтобы схватить, разорвать, испепелить.

А глаза… Боже, глаза. Те бездны мудрости стали котлами с расплавленной породой, полными древней, безумной злобы. В них не было ни капли того, что было секунду назад. Только бесконечная, всепоглощающая жажда уничтожения.

– Обманщица! – проревел голос, но это был уже не хор вселенной. Это был скрежет ломающихся пластов, рёв извергающегося вулкана, полный ненависти и презрения. – Маленькая воришка! Ты пришла не чтобы слушать! Ты пришла, чтобы взять! Как и все они!

Я застыла в ужасе, парализованная этим чудовищным преображением. Моё сердце, только что певшее в унисон с ней, теперь бешено колотилось в животном страхе.

– Нет… я… я не… – я попыталась крикнуть, но мой голос был пустым в оглушительном рёве.

– Молчи! – Её мысль ударила меня по сознанию с силой физического удара. Я отлетела назад, как щепка, и боль, острая и реальная, пронзила всё моё существо. Это уже не был мир духа. Это была реальная угроза, реальная боль.

Она двинулась на меня. Каждый её шаг заставлял мир содрогаться. Там, где её ступни касались земли, зеркальная поверхность вздымалась и лопалась, открывая пропасти, полные багрового пламени. От неё исходил невыносимый жар, плавивший кристаллы вокруг, воздух звенел и выгорал.

Я откатилась, поднялась на колени, инстинктивно выбросив вперёд руки.

– Нет! Я не хочу брать! Я хочу понять! – закричала я, и из моих ладоней, повинуясь чистейшему инстинкту самосохранения, хлестнул поток изумрудного света. Тот самый, что исцелил Всеволода.

Он ударил её в грудь, в то самое пылающее сердце-вулкан.

И ничего не произошло. Мой свет не исцелил. Он не принёс жизни. Он словно капля воды, упавшая на раскалённую плиту, – с шипением испарился, не оставив и следа.

Существо издало звук, похожий на скрежет камней. Оно смеялось.

– Жалкая искорка! Ты думаешь, твоя мизерная сила может что-то изменить? Ты – болезнь. Паразит. И я выжгу тебя!

Одна из её рук-сучьев взметнулась. Из когтистых пальцев вырвался кнут из чистого, белого огня. Он свистнул в воздухе, пахнущем серой и пеплом, и со всей силой хлестнул меня.

Агония была немыслимой. Это был не огонь, что жжёт кожу. Это был огонь, что жёг саму душу. Я закричала, крик сорвался с моих губ, но его поглотил вселенский грохот. Я почувствовала, как моя собственная, хрупкая магия трещит и ломается под этим ударом, не в силах защитить.

Я пыталась отползти, создать щит, создать хоть что-то похожее на мою прежнюю магию, которая столько раз спасала меня – но мои силы, ещё недавно такие полные, были рассеяны, подавлены этой чудовищной мощью. Я была муравьём, пытающимся остановить лавину.

Она надвигалась на меня, затмевая собой всё небо, которое теперь было кроваво-багровым. Её дыхание было ураганом из пепла и углей.

– Всё живое рождается из меня! И всё живое вернётся ко мне! Я заберу обратно то, что дала тебе, червь! Всё! До последней капли!

Её рука снова взметнулась. На этот раз не для удара. Пальцы из обугленного дерева и камня сомкнулись вокруг меня. Жар прожигал насквозь. Я чувствовала, как моя плоть дымится, как моё сознание плавится от боли. Я билась в этой сжимающейся огненной ловушке, задыхаясь, крича без звука.

Она подняла меня к своему лицу. Её раскалённые глаза-кратеры пылали так близко, что я чувствовала, как плавятся мои ресницы.

– Исчезни. – и она швырнула меня.

Не просто отпустила. Швырнула с силой, способной сорвать звёзды с неба.

Я пролетела сквозь пылающий, рушащийся мир, который ещё несколько мгновений назад был раем. Хрустальные деревья взрывались, реки света испарялись. Всё, к чему я прикасалась, рассыпалось в прах. А потом подо мной не стало ничего. Только пустота. Бездонная, чёрная, холодная, как сама смерть. Я падала. Сквозь пепел и расплавленные осколки красоты. Сквозь последние отголоски того рёва. Свет гас. Жар сменялся леденящим холодом пустоты. Боль стала отдалённой, приглушённой, как сигнал бедствия из другого измерения. Последнее, что я увидела перед тем, как тьма окончательно поглотила меня, – это два огненных шара её глаз, сужающиеся в щели от удовлетворённой ненависти.

Глава 12. Искупление

Я открыла глаза. И ничего не изменилось.

Тьма. Абсолютная, густая, осязаемая. Она давила на веки, заливала рот, забивалась в лёгкие. Не было ни звука. Ни малейшего шороха, ни биения сердца, ни собственного дыхания. Только звенящая, оглушительная тишина, от которой закладывало уши.

Я лежала на чём-то твёрдом, холодном и абсолютно гладком. Ни пылинки, ни шероховатости. Как будто я лежала на отполированном льду бесконечного, мёртвого зеркала.

Я попыталась пошевелиться. Моё тело слушалось с неохотой, будто после долгой болезни. Каждое движение отдавалось глухой, одинокой болью в костях. Я села. Тьма вокруг не дрогнула, не изменила своей плотности. Не было ни верха, ни низа. Только я и бесконечное ничто.

Что-то было не так. Не только вокруг. Во мне.

Я подняла руку перед лицом. Я не видела её. Но я чувствовала её. И это ощущение было… чужим. Пустым. Как будто внутри, там, где раньше всегда телился ровный, тёплый огонёк, пульсирующий в такт моему дыханию, теперь зияла дыра. Чёрная, холодная и бездонная.

Сердце заколотилось чаще, но не от силы, а от нарастающей, липкой паники. Я попыталась вдохнуть глубже, успокоиться, как всегда это делала. Собраться. Почувствовать течение жизни внутри себя.

Но внутри не было ничего. Только тихий, леденящий ужас.

"Свет, – подумала я, и мысль прозвучала жалко и громко в этой тишине. – Мне нужен свет".

Я закрыла глаза – бессмысленный жест в абсолютной темноте – и попыталась сделать то, что делала сотни раз. Я представила их. Маленькие, тёплые искорки, танцующие в воздухе. Их мягкое, золотисто-зелёное сияние, разгоняющее мрак. Я представила их рождение из самой магии жизни, из моей радости, из моей воли. Я протянула руку в пустоту, концентрируясь, взывая к тому, что всегда было моей частью.

– Явитесь, – прошептал мой голос, хриплый и чужой. – Пожалуйста.

Ничего.

Ни вспышки. Ни искорки. Ни малейшего намёка на ответ. Только давящая, насмешливая тишина.

"Нет, – застучало у меня в висках. – Нет, нет, нет!"

Я попробовала снова. Вложила в зов всю свою силу воли, всё отчаяние, всю память об их свете. Я представляла их так ярко, что у меня заболела голова. Я умоляла, я требовала.

– Зажгись! – крикнула я уже в полный голос, и мой крик бесследно утонул в темноте.

Снова ничего. Абсолютный ноль. Вакуум. Моя рука, всё ещё протянутая вперёд, дрожала от напряжения и страха.

Паника, острая и слепая, вцепилась в горло. Она поднялась из той самой пустоты внутри меня, заполнила собой всё, вытеснила все мысли.

Я попробовала снова. И снова. И ещё раз. Я меняла образы, пыталась вызвать не светлячков, а просто шарик света, даже искру, даже тусклое свечение на кончиках собственных пальцев.

Каждая неудачная попытка была как нож в ту самую пустоту. Она расширялась, пожирая меня изнутри.

"Почему не получается?" – металась я, вскакивая на ноги. Я зажмурилась, вцепилась пальцами в виски, будто силой могла выдавить из себя хоть каплю былой силы.

Но её не было. Её не было!

И тогда, сквозь гул крови в ушах и учащённое, прерывистое дыхание, ко мне пришло осознание. Холодное, железное, не оставляющее никаких сомнений.

Она не просто отняла у меня силы. Оно отняло у меня "меня".

Я медленно опустилась на колени на ледяную, гладкую поверхность. Дрожь пробежала по всему телу, но это была не магия. Это был просто страх. Животный, всепоглощающий ужас.

– Нет… – прошептала я, и мои губы онемели. – Верните. Верните мне магию. Пожалуйста.

Но мольбы остались без ответа. Я сидела в абсолютной темноте, в абсолютной тишине, и впервые в жизни я была совершенно одна. Без внутреннего света. Без своего дара.

Просто Алиса. Одна. В ничто. И это было страшнее любой твари, любого монстра, любой битвы. Это была смерть ещё до того, как ты перестал дышать.

Сначала был только леденящий душу ужас. Абсолютная пустота внутри и снаружи. Я была пустой скорлупкой, брошенной на холодное стекло бесконечности. Слёзы текли по моим щекам, но я даже не чувствовала их тепла – только ледяные дорожки, которые тут же застывали в неподвижном воздухе.

Я не знаю, сколько времени я просидела так, сжавшись в комок. Минуты? Часы? Годы? В этой тьме время потеряло всякий смысл. Оно было таким же мёртвым, как и всё остальное.

Но где-то в самой глубине, на самом дне этой выжженной пустыни, что была теперь моей душой, тлела одна-единственная искра. Не магии. Нет. Магии не было. Это была искра ярости.

Ярости на ту тварь, что обманула меня, приняв облик самого святого. Ярости на собственную слабость. Ярости на эту пустоту, что пыталась меня проглотить.

"Нет, – прошипела я в тишину, и мой голос прозвучал хрипло, но уже твёрже. – Нет. Я не останусь здесь. Я не позволю этому случиться".

Я заставила себя подняться. Ноги дрожали, подкашивались. Но я сделала шаг. Потом другой. Шла наугад, протянув вперёд руки, как слепая. Гладкий, холодный пол под ногами казался бесконечным. Я шла, считая шаги, теряя счёт, снова начиная. Я шла, пока мышцы не заныли от непривычной нагрузки, пока в горле не встал ком от отчаяния.

И вдруг под пальцами я ощутила не гладкость, а шероховатость. Холодный, неровный камень. Я прислонилась к нему лбом, чувствуя его твёрдость. Это было хоть что-то. Не идеальная пустота. Значит, у этого места есть границы.

Я стала двигаться вдоль стены, ощупывая её ладонями. Камень был влажным, местами скользким. И он изгибался, образуя узкий, тесный проход. Я протиснулась в него, чувствуя, как стены сжимают меня со всех сторон. Дышать стало тяжелее. Темнота стала ещё гуще, давящей. Я ползла вперёд, подчиняясь слепому инстинкту, уже не надеясь, а просто двигаясь, потому что остановиться – значило сдаться. И тогда впереди мелькнул слабый отсвет. Не свет, а всего лишь намёк на свет, разница в оттенках абсолютной черноты. Я поползла быстрее, царапая руки и колени о неровности скалы, задыхаясь.

Проход расширился. Я выбралась из него и замерла, ослеплённая. После кромешной тьмы даже этот тусклый, серый, рассеянный свет резал глаза. Я стояла на небольшой каменной земле. Подо мной не было бесконечного зеркала – был воздух. Влажный, солёный на вкус воздух. Я услышала звук. Глухой, мощный, ритмичный грохот. Рёв океана. Я сделала шаг к краю и посмотрела вниз. У меня захватило дух. Я стояла на вершине невероятно высокой скалы, одинокого пика, уходящего в свинцовое, низкое небо. До воды внизу было, возможно, километр, а может, и больше. Бескрайний, свинцово-серый океан простирался до самого горизонта, сливаясь с таким же серым, тяжёлым небом. Гигантские волны с белыми гребешками пенились у подножия скалы, разбиваясь о камни с тем самым грохотом, что наполнял собой всё пространство.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я обвела взглядом горизонт. Ничего. Ни клочка земли. Ни паруса. Ни признака жизни. Только вода, небо и этот одинокий утёс, на котором я стояла.

Вариантов не было. Совсем. Вернуться в ту тёмную пещеру? В ту пустоту, где я чуть не сошла с ума? Нет. Ни за что. Остаться здесь? Ждать, пока силы окончательно не оставят меня, и я упаду от голода и жажды? Нет.

Сердце заколотилось, сжимаясь от страха. Я посмотрела вниз, на бушующие воды. Глубина была пугающей. Но это было хоть что-то. Это было движение. Жизнь. Даже такая суровая и опасная. Пустота внутри меня кричала от ужаса. Разум умолял остаться, искать другой путь. Но другого пути не было. Это была ловушка. Я закрыла глаза, пытаясь найти внутри себя тот огонёк, что помогал мне раньше. Ту связь с жизнью. Но натыкалась только на холодную, мёртвую стену.

"Я должна, – прошептала я сама себе. – Я должна верить, что это не конец".

Я сделала глубокий вдох, пахнущий солью и свободой. И шагнула вперёд.

Пространство подо мной провалилось. Ветер засвистел в ушах, рвал волосы, одежду. Падение казалось бесконечным. Я не кричала. Я смотрела на приближающуюся водную гладь, превращающуюся в бурлящую, пенящуюся бездну. В последний миг я вдохнула полной грудью. Удар о воду был оглушительным. Как будто меня ударили по всему телу бетонной плитой. Свет померк. Холод пронзил до костей, выжав из лёгких весь воздух. Вода сомкнулась над головой, и рёв океана сменился глухим, давящим гулом. Меня крутило, бросало, как щепку в водовороте. Я пыталась бороться, плыть, но могучие течения хватали меня и тащили вниз, в темноту. Лёгкие горели, требуя воздуха. Я выпускала пузыри, отчаянно двигая руками и ногами, но тяжесть моей одежды, моё собственное бессилие тянули меня ко дну. Тьма снова смыкалась вокруг. На этот раз водяная, ледяная. Я чувствовала, как сознание уплывает, как тело немеет от холода. Последней мыслью было горькое сожаление. Я ошиблась. Это был конец.

Я перестала бороться. Позволила течению нести меня. И погрузилась во мрак.

…Тепло.

Первое, что я ощутила – тепло на своей коже. Влажное, густое, пахнущее гниющими листьями, цветами и чем-то незнакомым, пряным.

Я открыла глаза. Надо мной было не серое небо и не свинцовые воды. Сквозь гигантские, раскидистые листья, больше меня ростом, пробивался зелёный, рассеянный свет. Он падал на меня пятнами, тёплыми и живыми. Я лежала на ковре из мягкого, влажного мха. Моя одежда… она была абсолютно сухой. Ни капли воды, ни намёка на соль. Как будто падения и не было. Как будто всё это был страшный, яркий сон.

Я медленно поднялась, опираясь на руки. Вокруг всё гудело, трещало, щёлкало, пело. Джунгли. Не просто лес, а буйные, непроходимые, первозданные джунгли. Деревья уходили ввысь на десятки метров, их стволы были оплетены лианами толщиной с мою руку. Воздух дрожал от жизни.

И тогда я увидела их.

В десяти шагах от меня, медленно перебирая длинными, мохнатыми лапами, полз паук. Его брюшко, покрытое жёсткими волосками и чёрными с жёлтыми полосами, было размером с лошадь. Каждый его шаг был размеренным, царственным, а его глаза на приподнятой головогруди блестели, как полированный обсидиан, бесстрастно осматривая окрестности.

Я замерла, не в силах пошевелиться, не веря своим глазам. Это было невозможно. Неправдоподобно. Через секунду я покрутила головой, как будто стряхиваю мысли из головы и вспомнила, что в этом мире возможно всё.

Прямо над моей головой, с легким шелестом, спускалась на серебристой паутине другая тварь, поменьше, но всё равно больше крупной собаки. Она замерла в воздухе, её тонкие лапки подрагивали, ощущая вибрации мира.

Я сидела на мху, вся перемазанная в земле, и смотрела на этот кипящий, гигантский, смертельно опасный мир. Пустота внутри заныла по-новому – не от отсутствия силы, а от осознания полного, абсолютного безумия происходящего.

Я сидела, вцепившись пальцами в мягкий мох, и не могла оторвать взгляд от гигантского паука, медленно скрывающегося в зеленой мгле. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим эхом в пустоте, оставшейся внутри меня. Но теперь эта пустота была уже не просто отсутствием силы. Она была заполнена одним навязчивым, жутким образом.

Она. Тот огненный лик, искаженный вселенской ненавистью. Глаза-раскаленные угли, которые смотрели на меня с обещанием полного уничтожения. Тот голос, что был не голосом, а скрежетом ломающихся миров. Как она могла притвориться ею? Как могла осквернить тот образ вселенской нежности, материнской любви? Эта мысль жгла изнутри сильнее любого огня.

Я поднялась на ноги, пошатываясь. Ноги были ватными. Мне нужно было двигаться. Стоять на месте в этих джунглях, где каждое насекомое было размером с теленка, значило подписать себе смертный приговор. Я выбрала направление наугад и пошла, раздвигая перед собой огромные, кожистые листья, с которых капала тяжелая, теплая роса.

И снова лес. Всегда лес. Почему именно лес? Первый раз я очнулась в лесу после падения из моего мира. Тот лес был другим – светлым, пугающим, но не враждебным. Тогда я была просто испуганной девочкой, потерявшей все.

Шаг за шагом. Лиана за лианой. Память, яркая и болезненная, накатывала на меня, как волна. Я вспомнила тот случай в лесу, когда на нас с Всеволодом вышла тварь из теней – такая же огромная, как эти пауки, и даже больше и которая хотела нас убить. Я помнила леденящий ужас, запах гнили из ее пасти, ощущение полной, окончательной безысходности. И тогда… тогда из глубины отчаяния, из самого страха, что-то рванулось наружу. Не осознанный поступок. Инстинкт. Желание жить. Желание спасти его. Всеволода. Я вспомнила, как моя магия стала сильней именно в лесу. Именно в нём я крепчала с каждым днём. Моя уверенность в завтрашнем дне и в том, что я непобедима росла каждый день именно в лесу.

И теперь… теперь этого не было. Тот родник, что бил из самой глубины моей души, был запечатан. Засыпан камнями и пеплом. Я шла по этому новому, чудовищному лесу, и была такой же беспомощной, как в самый первый день. Только теперь я знала, что теряю. Я знала вкус этой силы. И ее отсутствие было в тысячу раз мучительнее.

Всеволод. Его имя возникло в сознании с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Твердое тепло его груди у моей спины. Тяжесть его руки на моем боку. Его голос, тихий и уверенный: "Ты самый сильный маг в этом мире. Я верю в тебя".

Где он сейчас? Что он думает? Чувствует ли он, что я жива? Или он уже считает меня мертвой? Чувствует ли он мою боль? Щемящая, физическая тоска сжала мне горло. Мне нужно было вернуться к нему. Во что бы то ни стало. Я должна была найти способ. Для него. Для нас.

Я шла, почти не видя путь перед собой, слепая от воспоминаний и боли. Слезы снова текли по моим щекам, но я уже не обращала на них внимания.

И вдруг земля ушла у меня из-под ног. Неожиданно. Беззвучно. Плотный ковер мха и переплетения корней просто провалились, и я рухнула вниз. Я даже крикнуть не успела – только ощутила удар обо что-то упругое и скользкое, и затем меня понесло вниз по крутому, извилистому склону. Я кубарем летела в полной темноте, ударяясь о стенки какого-то узкого туннеля. Он был гладким, будто выкопанным каким-то гигантским червем, и пах землей, влагой и чем-то еще – сладковатым, мистическим запахом, который щекотал ноздри. Падение прекратилось так же внезапно, как и началось. Я выкатилась на ровную, мягкую поверхность и замерла, отчаянно пытаясь отдышаться, вслепую ощупывая пространство вокруг. Я была в полной темноте, но иной, чем та, первая. Та была метафизической, пустой. Эта была земной, длинющей. Я чувствовала под пальцами прохладную, гладкую землю, ощущала движение плотного, насыщенного воздуха. Передо мной уходил вдаль туннель. Его стены и свод светились мягким, голубоватым сиянием, как будто были пронизаны мириадами светящихся грибных нитей. Это был призрачный, зыбкий свет, но его было достаточно, чтобы видеть. Выбора не было. Я могла только ползти вперед.

Я поползла. Туннель был невысоким, мне приходилось двигаться на корточках. Светящиеся нити на стенах пульсировали в такт моему дыханию, словно это было живое существо. Воздух становился все гуще, а тот сладковатый запах – все сильнее. Он напоминал мне о чем-то… о теплой хвое, о меде, о застывшей смоле и о чем-то древнем, дремучем.

Я ползла, казалось, целую вечность. Мысли о Всеволоде, о той огненной лживой богине, о потерянной магии – все это отступило, вытесненное необходимостью двигаться, выживать в этот конкретный момент. И тогда впереди показался свет. Не голубоватый, а теплый, золотистый. Конец туннеля. Я выползла на четвереньках из узкого прохода и замерла, застыв в немом изумлении. Я оказалась на огромной поляне, скрытой глубоко под землей. Свод над головой был таким высоким, что терялся в темноте, и с него свисали гигантские, светящиеся сталактиты, похожие на хрустальные люстры. Они и наполняли пещеру тем самым золотистым сиянием. Воздух был теплым и все таким же сладким. Но самое невероятное было на самой поляне.

Они спали. Десятки существ. Магические, мифические, те, о которых я читала только в старых книгах в библиотеке Магической Академии. Одногорбые олени с серебряными рогами, от которых исходило мягкое свечение. Крылатые волки, свернувшиеся клубками, их мех переливался, как лунный камень. Небольшие, похожие на барсуков, зверьки с глазами-аметистами, мирно посапывающие у корней гигантских, подземных цветов. В центре поляны, положив свою огромную, покрытую чешуей голову на лапы, спал дракон. Не огромный и ужасный, а скорее изящный, словно выточенный из дымчатого хрусталя. Его бока мерно поднимались и опускались в ритме сна. Его чешуя переливалась, как перламутр, отливая молочно-белым, серебряным и нежным сиреневым. Крылья, сложенные за спиной, напоминали тончайший, прочнейший шелк, пронизанный прожилками света. Он дышал ровно, и с каждым его выдохом в воздухе расцветали и гасли крошечные, мерцающие искорки. И вот, беззвучно, словно повинуясь моей единственной, жаждущей мысли, он открыл глаза. Это были не глаза зверя. Это были целые миры. Глубокие, бездонные озера из расплавленного золота, в которых плавала мудрость тысячелетий. В них не было ни угрозы, ни удивления. Было… узнавание. Тихое, спокойное, как будто он ждал меня здесь всегда.

Мое сердце замерло. Я не осмеливалась пошевелиться. Но мои ноги сами подняли меня, и я сделала шаг вперед. Потом другой. Я шла через поляну спящих существ, и ни одно из них не шевельнулось. Их сон был неприкосновенен.

Я остановилась перед ним. Его голова была больше всего моего тела. Он медленно, с невероятной, царственной грацией, склонил ее передо мной. Его теплое дыхание, пахнущее озоном и дикими цветами, овеяло мое лицо.

Я протянула дрожащую руку. Я уже не помнила страха. Во мне была только жажда – жажда хоть капли тепла, хоть намека на то, что я не одна в этом безумном мире. Я коснулась его чешуи у самого основания мощной челюсти.

Чешуя была на удивление теплой и гладкой, как отполированный морской камень. И в тот же миг в моем сознании прозвучал голос. Не звук. Чистое чувство, обволакивающее и глубокое, как океанский прилив.

– Маленькая искра. Потерявшая свой свет. Мы ждали тебя.

Слезы снова потекли по моим щекам, но на этот раз – от невыразимого облегчения. Он не говорил словами, но я понимала всё. Вся пустота во мне сжалась в один тугой, болезненный узел, готовый наконец-то распуститься.

– Ты должна вернуться. Путь долог, а время истекает.

Он выпрямил шею, а затем плавно опустил передо мной свое крыло, создав из него своего рода сияющий трап. Приглашение.

У меня не было ни капли сомнений. Я забралась на его спину, устроившись между двумя выступами позвоночника. Чешуя была удобной и надежной. Я вцепилась в нее пальцами, чувствуя под ладонями скрытую, исполинскую силу.

И тогда он взлетел. Это не было похоже ни на что. Не было ни толчка, ни падения. Просто земля уплыла вниз, а свод пещеры расступился перед ним, словно он был призраком. Мы вынеслись вверх по бесконечному, черному каменному колодцу с такой скоростью, что у меня захватило дух и потемнело в глазах. Ветер свистел в ушах, рвал волосы, и я могла только пригнуться к его шее, зажмурившись и пытаясь не отлететь.

Затем резко стало светло. Мы вырвались сквозь слой облаков – и я увидела солнце. Ослепительное, яркое, бесконечно далекое. Мы были так высоко, что небо было не голубым, а густо-фиолетовым, почти черным, и звезды были видны даже сквозь солнечный свет.

Я едва успела перевести дух, как он сложил крылья и ринулся вниз. Это было падение камня. Стервятника, увидевшего добычу. Облака, как клочья ваты, проносились мимо с оглушительным свистом. Я кричала, но ветер вырывал звук из моих легких.

И вдруг внизу что-то проступило. Знакомые очертания. Поляна. Заброшенный дом. Мы неслись к нему с немыслимой скоростью. Крыша, окно…

Я увидела себя. Сидящую в том самом кресле, в той самой комнате. Мои глаза были закрыты, лицо – абсолютно спокойное, отрешенное. Я была так беззащитна… А потом я увидела его. Всеволод. Он стоял спиной к дому, перед ним, на поляне, кольцом сходились твари. Не такие, как тот волк. Эти были из плоти и тьмы, низкорослые, корявые, с когтями, как серпы, и горящими красными глазками. Их было чертовски много. Он отбивался огненным кнутом, но он был слаб. Я видела, как он пошатывается. Видела свежую рану на его плече, сочившуюся кровью. Видела его лицо – искаженное не болью, а яростью и отчаянием. Он защищал меня. Безпомощную меня. И проигрывал.

"НЕТ!" – крик вырвался из меня наконец, дикий, раздирающий горло. Это был крик всей моей души, всего моего существа.

В тот же миг дракон резко рванул в сторону, словно его что-то ударило. Картина пропала. Дом, поляна, Всеволод – все смешалось в цветовом пятне и исчезло. Мы снова мчались сквозь облака, но теперь я не чувствовала ни страха, ни скорости. Во мне было только одно. Железное, холодное, абсолютное знание. Я должна вернуться. Прямо сейчас. Он умирает. Он умирает там, защищая меня. Пустота внутри вдруг наполнилась не силой, не магией. Гораздо более мощной силой. Любовью. Яростью. Желанием быть с ним. Защищать его, как он защищал меня всегда.

– Верни меня! – прошипела я, вцепившись в чешую дракона с такой силой, что побелели костяшки пальцев. – Немедленно верни меня к нему! Он мне нужен! Слышишь?! МНЕ НУЖЕН ОН!

Мы летели сквозь вихрь света и теней, и я не чувствовала ни страха, ни скорости. Внутри меня бушевала только одна мысль, одно требование, выжженное в самой душе: "Вернись. Вернись к нему. Спаси его". Но дракон не повиновался. Он просто летел дальше – он разрезал слои реальности, и мир вокруг снова превратился в калейдоскоп рушащихся образов. Золотые поляны, хрустальные пещеры, свинцовый океан – всё смешалось и исчезло в вихре. А потом мы снова оказались там. Там, где всё началось. Там, где небо было багровым, а земля – потрескавшимся, обугленным стеклом. Там, где воздух выгорел и пахло серой и пеплом. Дракон мягко опустил меня на ноги и отпрянул, его золотые глаза посмотрели на меня с бездонной грустью. Он был лишь проводником. Дальше – мне одной. Дракон улетел и почувствовала, что она уже ждала.

Она стояла в центре этого апокалипсиса, всё такая же исполинская, сделанная из огня, ярости и лжи. Её раскалённые глаза-кратеры сузились, увидев меня. Из её горла вырвался скрежет, от которого задрожала почва под ногами.

– Вернулась за новыми порциями боли, червь? – проревел её голос в моём сознании, и это было похоже на удар током. – Я с удовольствием исполню твоё желание!

Я стояла, едва держась на ногах. Во мне не было магии. Не было силы. Была только тоска по Всеволоду. И яростная, холодная решимость.

– Ты – не она, – сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но чётко сквозь её рёв. – Ты – болезнь. И я тебя исцелю.

Она засмеялась. Звук был похож на ломающиеся скалы.

– Исцелишь? Ты? Своей украденной силой, которую я уже отняла?

Она двинулась на меня. Её рука-сучье взметнулась, и из пальцев вырвался кнут из белого, обжигающего душу пламени. Он свистнул, оглушительный для моего сердца. Инстинкт сжатия. Я прыгнула в сторону. Недостаточно быстро. Раскалённый кончик кнута чиркнул по моему плечу. Вспыхнула ткань, потом плоть. Я закричала от дикой, всепоглощающей боли, катаясь по земле, пытаясь сбить пламя. Запах горелого мяса ударил в нос.

– Слабая! Жалкая! – Она надвигалась, её шаги заставляли землю трещать. – Ты ничего не можешь!

Я встала на колени, вслепую хватая руками обугленные осколки под ногами. Я закидывала их в неё, зная, что это бессмысленно. Камни испарялись, не долетая. Она лишь смеялась.

Вторая плеть. На этот раз я не увернулась. Удар пришёлся по ногам. Я снова рухнула, кусая губы до крови, чтобы не закричать. Боль была настолько сильной, что мир померк. Я чувствовала, как моя магия, моя связь с жизнью, где-то там, далеко, зовёт меня, но между нами была эта стена, эта огненная преграда.

– Нет… – прошипела я, поднимаясь. Моя одежда тлела. Кровь текла по руке и ноге, смешиваясь с пеплом. – Я… вернусь… к нему…

– К кому? К тому жалкому парнишке, что умирает там, без тебя? – Она издевалась надо мной, медленно приближаясь, чтобы растянуть мучения. – Он уже мёртв. Из-за тебя.

Эти слова стали последней каплей. Не ярость. Не отчаяние. Любовь. Дикая, животная, всепоглощающая любовь к нему. Воспоминание о его тепле, о его вере в меня. Я закрыла глаза. Я не искала силу внутри. Её там не было. Я искала его. Его образ. Его улыбку. Твёрдость его руки в моей. Его голос: "Ты самая сильная".

И тогда я почувствовала. Не внутри. Снаружи. Сквозь жар и боль, сквозь её чёрную ненависть – тончайшую, серебристую нить. Она шла от меня куда-то вдаль, в другую реальность. Она пульсировала. Слабо. Больно. Он умирал. Нить истончалась. Но она ещё была.

– ТЫ ЛЖЕШЬ! – закричала я, открывая глаза.

Я пошла на неё. Не побежала. Пошла. Хромая, истекая кровью, с обугленной кожей. Я шла на это исполинское воплощение зла с голыми руками и одной лишь верой. Она взревела от ярости и выпустила в меня целую лавину огня. Я подняла руки, не для защиты, а в немом приказе, в мольбе. Огонь обрушился на меня. Он пожирал одежду, кожу, волосы. Боль была за гранью мысли. Но я не остановилась. Я шла сквозь пламя, как сквозь ливень. Я чувствовала, как та нить, что связывала меня с Всеволодом, натягивается, становится прочнее. Моя любовь. Моя воля вернуться к нему. Это было моим щитом.

– КАК?! – проревело существо, отступая на шаг. В её голосе впервые прозвучало нечто, кроме ненависти. Изумление.

– Ты… не… понимаешь… – выдохнула я, падая на колени уже перед самым её исполинским телом. Всё вокруг было пламенем. Я горела заживо. – Сила… не в магии… Она… в любви…

Я протянула руку. Не для атаки. Я протянула руку, чтобы коснуться её. Её раскалённой, покрытой трещинами ноги. В тот миг, когда мои обугленные пальцы коснулись её, случилось нечто. Весь огонь, что пожирал меня, весь жар, вся боль – хлынули из меня наружу. Но это был уже не её разрушительный огонь. Это был свет. Золотой, тёплый, живой. Тот самый, что был когда-то в сердце настоящей Матери. Он бил из моей груди, из моих ран, из моих глаз. Он ударил в существо. Оно закричало. Но на этот раз это был не рёв ярости, а визг боли и страха. Мой свет не жёг его. Он… исцелял. Выжигал из него ту чёрную, маслянистую скверну, что захватила его. Трещины на её теле начали сходиться. Алый, яростный огонь в её сердце стал блекнуть, сменяясь на тот самый, чистый изумрудный. Её черты поплыли, исказились – ужасная маска стала таять, и на мгновение, всего на одно мгновение, я увидела её. Настоящую. С глазами, полными вселенской скорби и… благодарности.

Потом раздался оглушительный хлопок, и меня отбросило назад.

Я упала на спину, вся в крови, в ожогах, едва живая. Передо мной, там, где только что было исполинское чудовище, теперь висело лишь облачко золотой пыли, которое медленно рассеивалось.

Тишина. Только моё прерывистое, хриплое дыхание. Боль была везде. Во всём теле. Но сквозь боль я чувствовала… течение. Слабый, но уверенный ручеёк. Он поднимался из самой глубины земли, из воздуха, из самого моего сердца. Моя магия. Она возвращалась. Очищенная. Искуплённая страданием.

Я лежала и смотрела в багровое небо, которое понемногу начинало светлеть. Я сделала это. Я победила. Теперь я могу вернуться. Теперь я должна спасти его.

Глава 13. Дом

Сознание вернулось ко мне не плавно, а резким, болезненным рывком, как будто меня вырвали из ледяной воды и швырнули в огонь. Я вздохнула – резко, с хрипом, и сразу закашлялась, чувствуя, как в легких обжигающе знакомый воздух – пахнущий дымом, кровью и старым деревом. Первое, что я увидела… Это его. Только сейчас я по-настоящему поняла, как же скучала по его запаху. Казалось он заполнил всё пространство вокруг своим огненным щлейфом. В него сложно было не влюбиться.

Всеволод стоял в проеме развороченной двери, широко расставив ноги, заслоняя собой всю комнату. Его рука с зажатым ножом была вытянута, и от клинка, тускло поблескивавшего в сумеречном свете, тянулась тонкая струйка дыма. За его спиной, на полу, валялись несколько тел тех самых корявых, низкорослых тварей. Воздух гудел от тишины, наступившей после боя.

– Всеволод… – его имя сорвалось с моих губ хриплым, чужим шепотом.

Он вздрогнул, как от удара, и резко обернулся. Его лицо было бледным, иссеченным свежими царапинами, в глазах – дикая, звериная усталость и… страх. Настоящий, неприкрытый страх. Он смотрел на меня, не веря, замирая на месте.

– Алиса? – его голос прозвучал сдавленно, хрипло.

Я попыталась встать с кресла, но тело не слушалось. Вся боль из того мира, из той битвы, отозвалась в нем жгучими, огненными вспышками. Я застонала, и это стало сигналом.

Он бросился ко мне, забыв про нож, который с грохотом упал на пол. Он рухнул перед креслом на колени, его большие, сильные руки схватили меня за плечи, не то чтобы поддержать, не то чтобы убедиться, что я настоящая.

– Ты… ты здесь? – он смотрел на меня, вглядываясь в мои глаза, и его пальцы дрожали. Дрожали! Его руки, всегда такие твердые и уверенные.

– Я здесь, – прошептала я, и сама подняла руки, касаясь его лица, ощущая под пальцами шероховатость щетины, влагу крови, тепло живой кожи. Настоящее. Это было настоящее. – Я вернулась.

– Ты…ты видела свои волосы?

На секунду я расстерялась, в недоумении посмотрев сначала на него, а потом на своё отражение в зеркале. Мои волосы стали другими. Они стали словно дикий, годами заброшенный сад. Они были усыпаны цветами. Я не верила своим глазам.

– Что с тобой там случилось? Ты нашла ответы на свои вопросы? – продолжил Всеволод.

– Нет. Но я стала сильнее. Я сгорела до тла. И воскресла вновь. Я потеряла себя и нашла вновь. И всё – благодаря тебе.

– Благодаря… мне?

– Да.

Мы сидели в тишине, не веря глазам друг друга. Между нами выросла какая-то стена. Мне было страшно вернуться в эту реальность другой. Он не сказал больше ни слова. Он просто потянул меня к себе, обнял так крепко, что у меня снова перехватило дыхание, но на этот раз – от счастья. Я вцепилась в него, в его пропитанную потом и дымом рубаху, в его широкие плечи, утопила свое лицо в его шее. Я боялась разжать пальцы, боялась, что он исчезнет, что это ещё один жуткий сон.

И тогда меня прорвало. Тихие, сдержанные всхлипывания перешли в настоящие, громкие, надрывные рыдания. Я плакала о той пустоте, об том огне, что жег мою душу, о том ужасе, что я видела в его глазах на прощание. Я тряслась в его объятиях, как в лихорадке, а он только молча держал меня, прижимая к себе всё крепче, и я чувствовала, как бьется его сердце – часто-часто, выстукивая тот же ритм страха и облегчения.

– Всё… всё хорошо, – наконец прошептал он, его голос глухо звучал у моего уха. Он гладил мою спину больной, забинтованной рукой, но его касание было невероятно нежным. – Я здесь. Я с тобой. Ты в безопасности.

– Я видела… я видела, как они на тебя напали… я видела, ты был ранен… я думала… – я захлебывалась словами и слезами, не в силах выговорить самое страшное.

– Ш-ш-ш, – он успокаивал меня, как ребенка. – Ничего. Видишь? Я цел. Это просто царапины. Ты вернулась, и это всё, что имеет значение.

Мы сидели так, кажется, целую вечность, пока мои рыдания не стихли, сменившись тихой, изматывающей дрожью. Он не отпускал меня ни на секунду. Наконец я оторвалась от его шеи, чувствуя, как опухли мои глаза, и посмотрела на него.

– Что… что случилось? – спросила я, смахивая ладонью мокрые щеки.

– После того как ты ушла… в себя, началось. Сначала просто чувствовалось – что-то идёт. Потом они появились. Как саранча. Не сильные, но… их было много. Очень. – Он кивнул в сторону трупов тварей. – Думали, ты беззащитна. Они чувствовали твой уход. Он тяжело вздохнул, его взгляд стал суровым. Его слова заставили меня содрогнуться. Я чуть не стала причиной его гибели.

– Прости… это я… я тебя чуть не…

– Ничего не "чуть не", – он резко перебил меня, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. – Ты вернулась. И всё кончено. А теперь расскажи мне. Что это было? Я чувствовал… будто тебя нет. Совсем. Будто ты погасла.

И я рассказала. Всё. С самого начала. Тёплое море пробуждения, ужас от его раны, первое исцеление. Потом – пустоту. Абсолютную, леденящую пустоту. Я говорила тихо, с паузами, и он слушал, не перебивая, его лицо было каменной маской, но глаза выдавали всё – ужас, гнев, боль за меня.

Я рассказала про скалу и океан, про прыжок. Про джунгли с гигантскими пауками. И наконец – про неё. Сначала – прекрасную, всезнающую, ту, что назвала меня дочерью. А потом – ту, что явилась настоящим ликом. Огненным, ненавидящим.

– Она… она отняла у меня всё, – голос мой сорвался. – Всю магию. Всю связь. Я пыталась вызвать светлячков… и не могла. Это было… это было хуже смерти. Он слушал, и его пальцы все крепче сжимали мои. Потом я рассказала про пещеру. Про дракона. Про полёт. И про то, как я увидела его – израненного, отчаянно сражающегося.

– Я поняла, что должна вернуться. Что только так я смогу вернуть себе силу. Что должна победить её, – я замолчала, глотая ком в горле. – Это было… больно.

– Ты сражалась с ней? С этой… сущностью? Одна? – его голос был низким, опасным.

– Я была одна. И без сил. Но… я вспомнила тебя. Твои слова. Твою веру в меня. Это было моим щитом. Моим оружием. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Это любовь, Всеволод. Не магия. Любовь. Она сильнее.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он не смог ничего сказать. Он просто снова притянул меня к себе и прижал так сильно, как будто хотел вобрать в себя всю мою боль, все мои воспоминания.

Потом настала его очередь. Он рассказывал, как отбивался от тварей. Говорил скупо, по-военному, стараясь приуменьшить опасность. Но по тому, как он напрягался, вспоминая отдельные моменты, по его взгляду, я понимала – всё было гораздо хуже.

– Один особенно прыткий попытался прорваться к тебе, – он хмыкнул, но в звуке не было веселья. – Пришлось немного поджарить. Дом, кстати, почти цел, только дверь пострадала и немного пола.

Мы сидели на полу, прислонившись спиной к тому самому креслу. Он не отпускал мою руку, словно боялся, что я исчезну. Я прижалась к его плечу, слушая его голос, и постепенно дрожь внутри утихла. Её сменила странная, тихая эйфория. Мы были живы. Мы были вместе. Мы прошли через ад и вернулись.

– Знаешь, – сказал он вдруг, глядя в потолок, – когда ты крикнула "нет"… это был не просто звук. Это было… как ударная волна. Они все застыли на секунду. А я… я почувствовал, как что-то щёлкнуло. Как будто замок сломался. И я понял – ты возвращаешься.

– Это я, наверное, там, с драконом, кричала. Просила вернуть меня к тебе. Я улыбнулась сквозь слезы. – Никогда больше, – прошептал он сурово. – Никогда не уходи так далеко. Я не переживу этого. Он повернулся ко мне, его глаза в сумерках казались бездонными. – Обещаю, – прошептала я в ответ.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был не страстный поцелуй. Это было что-то другое. Тихое, бесконечно нежное, полное такой боли, такой тоски и такого бесконечного облегчения, что у меня снова навернулись слезы. Мы целовались, сидя на полу среди обломков и хаоса, и это был самый сладкий, самый долгожданный поцелуй в моей жизни. Потом мы просто сидели, обнявшись, и смотрели, как через развороченную дверь пробиваются первые звезды. Мы не говорили о будущем. Не строили планов. Мы просто были. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.

Я проснулась от того, что всё тело ныло и затекло. Холодный, жесткий пол под боком, вместо теплой и надежной груди Всеволода. Я открыла глаза, моргнула, пытаясь сообразить, где я. В памяти всплыли обрывки: плач, его объятия, тихие разговоры в темноте, его губы на моих… А потом – ничего. Мы, видимо, так и уснули здесь, на полу, среди осколков двери и запаха гари, не в силах сдвинуться с места. Я повернула голову. Всеволод спал сидя, прислонившись спиной к креслу. Его голова была склонена на грудь, лицо в свете утреннего солнца, пробивавшегося сквозь пыльные окна, казалось уставшим, но спокойным. Его рука всё ещё сжимала мою.

Я пошевелилась, пытаясь разогнуть затекшие конечности, и он мгновенно открыл глаза. В них не было и тени сна – только мгновенная, привычная готовность. Взгляд метнулся ко мне, оценил, что я в порядке, и только тогда он выдохнул, позволив себе расслабиться.

– Доброе утро, – прошептал он, и его голос был хриплым от сна.

– Доброе, – улыбнулась я, чувствуя, как по телу разливается странное, теплое спокойствие. Ад позади. Мы встретили рассвет.

Мы молча поднялись, помогая друг другу, потирая затекшие спины и шеи. Комната выглядела ещё более плачевно при дневном свете. Но сейчас это не имело значения.

– Что дальше, Искра? – спросил Всеволод, смотря на меня с легкой улыбкой, но в глазах у него была серьезность.

Я закрыла глаза. Не для медитации. Просто чтобы прислушаться. К себе. К тому тихому, но уверенному течению, что вернулось ко мне. Магия жизни плыла по венам внутри, как второй пульс. И она… вела. Тончайшая, невидимая нить тянулась от самого моего сердца куда-то на восток, сквозь стены, сквозь чащу.

Я открыла глаза.

– Я знаю, куда идти.

Он поднял бровь, но не усомнился ни на секунду.

– Куда?

Я сделала глубокий вдох. Сказать это вслух было… страшно. Но это было единственно верным путём.

– Туда, куда я должна была вернуться раньше. В дом моих родителей.

Его улыбка исчезла. Он знал. Он знал, что случилось в том доме.

– Алиса… ты уверена?

– Да, – ответила я твёрдо, чувствуя правоту своих слов каждой клеточкой. – Это единственное место, где мы будем в безопасности. Он… ждёт меня. Лес ведёт меня туда. И я чувствую… что должна это сделать. Закрыть круг.

Он молча кивнул, его взгляд стал твёрдым, решительным.

– Тогда идём.

Мы собрали наши скудные пожитки. Я наложила свежие повязки на его раны, а он – на мои ожоги, которые уже начинали затягиваться, благодаря вернувшейся магии. Перед уходом я на мгновение остановилась на пороге, окинув взглядом комнату, где я чуть не потеряла всё, но обрела нечто большее. Затем мы шагнули на поляну, залитую утренним солнцем.

Воздух был свежим и чистым, пахло хвоей и влажной землёй. Казалось, вчерашняя битва была дурным сном. Но лес помнил всё. И он… приветствовал меня.

Стоило мне сделать первый шаг в сторону востока, как ветерок шевельнул верхушки деревьев, и с них посыпался серебристый иней, хотя было не холодно. Он кружился в воздухе, сверкая на солнце, указывая путь.

– Впечатляюще, – тихо сказал Всеволод, идя рядом со мной, его рука лежала на рукояти ножа, но больше по привычке.

Мы шли, и лес менялся вокруг. Дикий, непроходимый частокол постепенно становился… дружелюбнее. Тропинка, едва заметная, сама появлялась под ногами. Колючие кустарники отступали в стороны, пропуская нас. Птицы, обычно умолкавшие при приближении путников, не улетали, а сидели на ветках и пели, провожая нас взглядами.

Я чувствовала каждое дерево, каждый камень, каждый ручеёк. Моя магия, усиленная пережитым, пульсировала в унисон с жизнью леса. Я протянула руку, и с ветки прямо ко мне в ладонь спрыгнула белка с ярко-рыжей шубкой. Она посмотрела на меня блестящими глазками-бусинками, что-то быстро пропищала и скрылась в листве.

– Она что, доложила обстановку? – пошутил Всеволод, но в его голосе слышалось неподдельное изумление.

– Предупредила о поваленном дереве впереди, – улыбнулась я, сама поражаясь этому новому уровню связи. Я не слышала слова. Я чувствовала образы, ощущения.

Так и шли. Лес был нашим проводником и защитником. Один раз с тропы на нас выскочил огромный кабан с клыками, как кинжалы. Всеволод мгновенно встал ко мне спиной, но я положила руку ему на плечо.

– Стой. Он не злой. Он напуган.

Я сделала шаг вперёд, навстречу разъярённому зверю. Он фыркал, бил копытом землю. Я закрыла глаза и послала ему волну спокойствия, понимания, уважения к его территории. Я чувствовала его страх, его ярость, его желание защитить свой дом. И я послала ему ответ – мы просто идём. Мы не тронем его.

Кабан замер, перестал фыркать. Потом флегматично хрюкнул, развернулся и неспешно скрылся в зарослях.

Всеволод выдохнул.

– Когда-нибудь я к этому привыкну.

– Надеюсь, что нет, – рассмеялась я.

Шли мы несколько часов. Пейзаж постепенно менялся. Дикий лес сменялся более старыми, величественными рощами. Воздух становился гуще, пахнул не просто хвоей, а временем. Памятью. И тут я начала чувствовать другое. Лёгкую, едва уловимую дрожь в том самом внутреннем компасе. Не страх. Нет. Грусть. Огромную, древнюю грусть.

Я замедлила шаг. Всеволод сразу это почувствовал.

– Что-то не так?

– Нет… просто… мы близко.

И тогда мы вышли на опушку. Перед нами расстилалась большая, заросшая полевая поляна. А посреди неё… Дом. Не заброшенная избушка, не охотничья хижина. Большой, некогда крепкий и красивый дом из тёмного дерева и серого камня. С резными ставнями, теперь покосившимися, с широким крыльцом, где не хватало нескольких ступеней. Крыша кое-где провалилась, сквозь дыры был виден чёрный узор стропил. Окна были слепы, затянуты пыльной паутиной. Вокруг дома буйно разросся сад – старые яблони с кривыми, будто заколдованными ветвями, кусты сирени, превратившиеся в непроходимые заросли. Воздух здесь был абсолютно неподвижным и тихим. Даже ветер не смел тревожить эту тишину.

В горле встал ком. Сердце забилось чаще. Я стояла, не в силах пошевельнуться, и смотрела на место, где жили мои родители. Где всё закончилось.

Всеволод молча взял меня за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, тёплые и твёрдые. Он ничего не сказал. Он просто был рядом.

– Они… они погибли здесь, – прошептала я, и голос мой прозвучал чужим.

Слёзы текли по моим щекам, но я не всхлипывала. Это были тихие, очищающие слёзы. Я не видела призраков. Я чувствовала… любовь. Грустную, уставшую, но всё ещё живую любовь, что навсегда впиталась в эти стены.

И я знала – я права. Мы пришли домой. Это место хранило самую страшную боль моей жизни, но именно поэтому оно было единственным, что могло нас защитить. Потому что никакая тьма извне не могла сравниться с той, что уже побывала здесь и ушла. Это место прошло через самое страшное и выстояло. Оно скорбело, но оно ждало. Я сделала шаг вперёд. Потом другой. Трава шуршала под ногами. Всеволод шёл рядом, настороженный, как страж, но позволяя мне вести. Мы подошли к крыльцу. Я поднялась по уцелевшим ступеням и положила ладонь на почерневшую от времени дверь. Дерево было холодным и шершавым под пальцами.

– Я вернулась, – прошептала я. И мне показалось, что дом вздохнул в ответ, будто с него свалилась огромная тяжесть. Дверь тихо, без скрипа, отворилась внутрь.

Воздух, ударивший в лицо, был не спёртым и затхлым, каким должен был быть в заброшенном доме. Он был… особенным. Пахнущим старой полированной древесиной, засохшими травами, которые когда-то висели пучками у печки, и едва уловимыми нотами маминых духов – лёгких, цветочных. Пахло памятью. Пахло домом. Я замерла на пороге, сердце сжалось то ли от боли, то ли от щемящей нежности. Всеволод стоял сзади, его молчаливое присутствие было моим якорем.

Первое, что я увидела в полумраке – цветы. Они были повсюду. На подоконниках, на грубом деревянном столе, у камина. Засохшие, покрытые толстым слоем пыли, но сохранившие свои формы. Букеты, аккуратно поставленные в вазы и кувшины. Мама любила цветы. Она всегда говорила, что дом без них – как тело без души.

Я сделала шаг внутрь, и пол тихо вздохнул под моей ногой. Я подошла к столу и медленно, почти с благоговением, провела пальцами по лепесткам самого близкого букета – засохших васильков и ромашек. И случилось чудо. От прикосновения моих пальцев, от того ручейка магии жизни, что наконец-то свободно тек во мне, сухие, серые лепестки дрогнули. Они стали наливаться цветом – сначала бледным, едва уловимым, потом всё более ярким и сочным. Серый пепел осыпался, и вот уже передо мной сияли васильки небесной синевы, а ромашки ослепительно белели своими свежими лепестками. Зелёные стебли выпрямились, упругие и живые. Аромат – свежий, сладковатый, пыльный – ударил в нос. Я ахнула, отшатнувшись. Цветок за цветком, букет за букетом, по всей комнате, волной расходилось оживление. Комната наполнялась цветом и жизнью, как будто время повернуло вспять и остановилось на том самом миге, когда всё было прекрасно.

Я обернулась к Всеволоду. Он стоял, заворожённо глядя на это преображение, и на его суровом лице было редкое, неприкрытое изумление.

– Камин, – прошептала я, указывая на огромную, чёрную от старой копоти топку. – Здесь так холодно… Он кивнул, подошёл. В его глазах заиграли знакомые золотые искорки. Он не стал искать дрова. Он просто щёлкнул пальцами. Сначала в очаге вспыхнула одна маленькая, яркая искорка. Потом она разрослась, превратилась в ровное, теплое, живое пламя. Оно затрещало, как настоящий огонь, запылало, отбрасывая на стены оранжевые, танцующие тени. Тепло, такое же живое и настоящее, как и свет, разлилось по комнате, прогоняя вековой холод и сырость. Пахнуло жареным деревом и уютом.

И тогда я почувствовала их. Сначала – лёгкое движение воздуха в углу, где пламя не могло достать. Потом – тихий, едва слышный шелест, похожий на падение сухого листа. В воздухе запорхали, словно пылинки в луче света, крошечные огоньки – зелёные, голубые, серебристые. Они выплывали из щелей в полу, из-за печки, спускались с потолка, покрытого паутиной, которая теперь тоже серебрилась и переливалась, как кружево. Лесные духи. Хранители этого места. Они не были похожи на людей – скорее, на сгустки света, на осколки радуги, на живые искорки любопытства и радости. Они кружились вокруг меня, касались моих волос, плеч, рук – лёгкими, прохладными прикосновениями, от которых по коже бежали мурашки. И в моё сознание, не ушами, а самой душой, полились их "голоса". Не слова, а чувства. Волна безмерной радости, светлого любопытства и… Узнавания.

Один из духов, поярче других, сияющий изумрудным светом, завис прямо перед моим лицом. Я застыла, завороженная. Он игрался с моими прядками волос, и мне почудился в нём образ старого дуба что рос прямо напротив окна. Он был здесь. Всегда был здесь. Ждал.

– Я… я дома, – выдохнула я, и это было обращено и к духам, и к самому дому, и к Всеволоду, который смотрел на эту магию не с опаской, а с тихим, глубоким пониманием. Духи ответили мне всплеском сияния. Они заплясали в воздухе быстрее, их свет стал теплее, ярче. Они обвили Всеволода, и он не отшатнулся, лишь улыбнулся своей немногословной улыбкой, когда голубой огонёк прикоснулся к его забинтованной руке, и боль там сразу притихла.

Комната, ещё недавно мёртвая и холодная, теперь жила и дышала. Цветы благоухали, в камине весело потрескивал огонь, а по воздуху кружили хранители этого места, празднуя возвращение своей потерянной хозяйки. Я закрыла глаза, вдыхая этот воздух – воздух моих воспоминаний, смешанный с дымом от огня Всеволода и свежим ароматом воскресших цветов. И впервые боль от потери уступила место чему-то новому. Тихой, светлой грусти. И огромной, всеобъемлющей благодарности. Я была дома.

Мы стояли посреди ожившей комнаты, и мир сузился до треска огня в камине, до танцующих теней на стенах и до его взгляда. Того самого, тёмного, глубокого, в котором теперь плескалось нечто большее, чем любовь. И ответное пламя зажглось в глубине моего собственного живота. Он не сказал ни слова. Он просто шагнул ко мне, и его руки поднялись, чтобы коснуться моего лица. Пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и метать огненные шары, были на удивление нежными. Он провел нежное прикосновение по моей щеке, смахнул прядь волос, и всё тело содрогнулось от этого простого прикосновения.

– Алиса, – прошептал он, и мое имя на его устах прозвучало как заклинание.

Я встала на цыпочки и сама нашла его губы. Первый поцелуй был нежным, почти робким. Исследующим. Словно мы оба боялись спугнуть хрупкое чудо этого момента. Его губы были теплыми, чуть шершавыми, и на них остался вкус дыма и диких яблок. Я отвечала ему, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. Но очень быстро нежность переросла в нечто большее. Что-то давно сдерживаемое, выстраданное, выкованное в боях и страхах, рвануло наружу. Его руки скользнули с моих щёк на затылок, притягивая меня ближе, глубже. Поцелуй стал жадным, властным. Я вцепилась пальцами в его рубашку, слыша, как ткань трещит по швам под моими пальцами, и отвечала ему с той же яростью.

Мы дышали в унисон, короткими, прерывистыми вздохами. Он оторвался от моих губ, чтобы засыпать поцелуями мое лицо, шею, ключицы. Каждое прикосновение сопровождалось гулким стоном. Его руки скользнули вниз, обхватили мои бёдра и с силой, от которой у меня перехватило дух, подняли меня. Я обвила его ногами вокруг талии, чувствуя твёрдые мышцы его спины под ладонями. Он понёс меня, не отрывая рта от моей кожи, к грубому шерстяному ковру перед камином. Пламя освещало его профиль, делая его одновременно незнакомым и бесконечно родным. Он опустил меня на мягкую шерсть, и сам рухнул рядом, поддерживая себя на руках, чтобы не придавить меня.

– Я так боялся потерять тебя, – его голос был хриплым шёпотом прямо у моего уха. – Никогда больше. Ты моя. Понимаешь? Моя.

– Да, – прошептала я в ответ, сама не веря, что могу издавать такие низкие, хриплые звуки. – Только твоя.

Его пальцы нашли застёжки моей одежды. Они дрожали. Дрожали! Он торопился, не мог совладать с дрожью, и тогда я сама принялась помогать ему, срывая с себя всё, что мешало ему видеть, касаться меня. Ткань рвалась с тихим шелестом, но нам было плевать. Ему было плевать. Его одежда летела следом – грубая рубашка, пояс с оружием, отброшенный в сторону с глухим стуком.

И вот мы обнажённые друг перед другом. Его тело было картой сражений – шрамы пересекали загорелую кожу, мышцы играли под ней при каждом движении. Он был прекрасен. Совершенен. И весь мой. Он склонился надо мной, и его губы, его язык, его зубы принялись исследовать каждую пядь моей кожи. Он спускался всё ниже, сжигая меня поцелуями, и я вздрагивала, извивалась под ним, не в силах сдержать стонов. Мои пальцы впились в его волосы, спутанные и пахнущие дымом.

– Всеволод… пожалуйста… – я сама не знала, о чём прошу. Остановиться? Продолжать? Это было выше меня.

Он понял без слов. Его сильные руки раздвинули мои бёдра, и он вошёл в меня. Нежно, но властно. Я вскрикнула – не от боли, а от этого внезапного, всепоглощающего чувства заполненности, единения. Мир сузился до треска камина, до его тяжёлого дыхания у моего уха, до ритма, который он задавал.

Он двигался сначала медленно, почти мучительно, вглядываясь в моё лицо, ловя каждую эмоцию. Потом его движения стали быстрее, увереннее. Каждый толчок заставлял меня терять почву под ногами, вознося куда-то высоко-высоко. Я цеплялась за него, за его мощные плечи, отвечая ему встречными движениями, стараясь быть к нему ближе, ещё ближе. Его имя срывалось с моих губ с каждым вздохом, с каждым стоном. Он шептал моё в ответ, его слова перемешались признаниями, проклятьями, мольбами. Мы были двумя половинками, что наконец-то нашли друг друга после долгой разлуки, и теперь пытались слиться в одно целое, стирая границы между телами и душами. Волна нарастала где-то глубоко внутри, жаркая и неотвратимая. Я чувствовала, как его тело напрягается, слышала, как его дыхание срывается. Он впился пальцами в мои бёдра, и я закричала. Конвульсии наслаждения прокатились по мне, и я чувствовала, как он содрогается во мне, изливаясь, заполняя меня своим теплом, своей сущностью. Он рухнул на меня, заслонив от мира своим телом, тяжелый, потный, настоящий. Его сердцебиение стучало в такт моему, бешено, безрассудно. Мы лежали так, не в силах пошевелиться, слушая, как потрескивают поленья и постепенно возвращается дыхание.

Он медленно, будто боясь причинить боль, перевернулся на бок, не отпуская меня, притянув к себе так, чтобы моя спина оказалась прижатой к его груди. Его руки обвились вокруг меня, одна легла на живот, другая – на грудь, прикрывая меня, защищая даже сейчас.

Никто не говорил ни слова. Они были не нужны. Треск огня, наше выравнивающееся дыхание и тихий, беззвучный диалог наших душ – этого было более чем достаточно. Я прикрыла глаза, чувствуя, как счастье разливается по мне тёплой, ленивой волной.

Глава 14. Битва

Я проснулась от того, что в доме было слишком тихо. Слишком… прислушивающе тихо. Треск камина давно затих, остались лишь тёплые угли, отбрасывающие багровые отсветы на стены. Всеволод спал глубоким, безмятежным сном рядом со мной, его рука тяжёлым тёплым грузом лежала на моей талии. Его дыхание было ровным, лицо – спокойным. После вчерашнего… после всего, он заслужил этот покой. И тогда я услышала это. Тихий, металлический шорох. Приглушённый скрип доски под чьей-то осторожной, но тяжёлой ногой. Не лесной зверь. Не дух. Это был чёткий, организованный звук. Звук приближающейся опасности. Сердце упало куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, бешено заколотившись. Я замерла, не дыша, стараясь услышать сквозь гул крови в ушах. Шорох повторился. Ближе. Их было несколько.

Осторожно, сантиметр за сантиметром, я высвободилась из-под руки Всеволода. Он крякнул во сне, но не проснулся. Я на цыпочках, босая и голая, подкралась к запылённому окну, припала к стеклу, раздвигая пальцами слои пыли, чтобы выглянуть наружу. И у меня перехватило дыхание.

Поляна. Наша, вчера ещё безмятежная поляна, была заполнена людьми. Вооружёнными людьми в мундирах с знакомой, ненавистной эмблемой. Стража отца Всеволода.

В центре строя, на великолепном вороном жеребце, сидел сам командующий, Лорд Кассиан, правая рука отца Всеволода. Его лицо, обычно выражающее лишь холодную надменность, сейчас было искажено гримасой чистого, неподдельного гнева. Его глаза, холодные как сталь, были устремлены на наш дом. И в этот миг он заговорил, и его голос, усиленный магией или просто силой ярости, рухнул в тишину утра, громоподобный и чёткий:

– Предатели! Выходите и сложите оружие! Вы обвиняетесь в измене и посягательстве на власть! Сдайтесь – и ваша смерть будет быстрой!

Предатели. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и ядовитые. Паника, острая и слепая, сжала мне горло. Я рванулась от окна, чтобы разбудить Всеволода, чтобы схватить что-то, что можно использовать как оружие, чтобы…

Скрипнула дверь. Я застыла на полпути, обернувшись. В проёме, заполняя его собой, стояли трое стражей в полном боевом облачении. Их клинки были обнажены. А позади них, в главной комнате, уже слышались тяжёлые шаги – другие входили в дом. Но самое страшное было не это. Один из них, высокий и жилистый, с безжалостными глазами, был уже внутри спальни. И он стоял над спящим Всеволодом. Его длинный, отточенный кинжал был приставлен остриём к обнажённой шее Всеволода. Лезвие уже впилось в кожу, и тонкая струйка крови медленно сползала на грубую шерсть одеяла. Всеволод зашевелился, его веки дрогнули, сознание возвращалось сквозь пелену сна. Но прежде чем он успел понять что-либо, страж надавил на клинок сильнее, и Всеволод замер, его глаза широко распахнулись, настигнутые реальностью в самое уязвимое мгновение.

– Ни с места, Алиса, – голос стража был низким, безэмоциональным, как скрежет камня. – Шагнёшь – и твой любимый истечёт кровью на этом же ковре, где вы так мило резвились.

Я застыла, как вкопанная. Весь мир сузился до этого лезвия у его горла, до алой капли на его коже. Во рту пересохло. Мысли метались, как затравленные звери, не находя выхода. Магия? Но я не успею. Ни один жест, ни одна мысль не успеют опередить движение его руки.

Я была абсолютно беспомощна. Одна. Против целого отряда. И единственное, что имело для меня значение в этой вселенной, находилось в секунде от смерти.

– Что… вы хотите? – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипо, едва слышно.

Страж ухмыльнулся, оскалив желтые зубы, но промолчал. Его молчание перебил Всеволод.

– Отец… он уже здесь? – голос Всеволода прозвучал хрипло, но удивительно спокойно, учитывая, что к его горлу всё ещё был приставлен клинок.

– Великий Игнат Сварогов почтит нас своим присутствием, – ответил страж, и в его голосе сквозь официальный тон пробивалась злорадная усмешка. – Он пожелал лично присутствовать при…при вашем убийстве. А пока… – Он сделал едва заметный кивок своим подручным.

Двое других стражей шагнули вперёд. В их руках вспыхнули не верёвки, а сплетённые, шипящие жгуты из чистого огня. Магические узы. От них исходил невыносимый жар, искажая воздух вокруг.

– Не двигайся, Всеволод – предупредил страж с кинжалом, – а то моя рука может дрогнуть.

Всеволод замер, его глаза встретились с моими. В них не было страха. Была ярость. Холодная, сконцентрированная ярость хищника, попавшего в капкан. И… предостережение. "Не сопротивляйся сейчас," – словно говорил его взгляд. "Не давай им повода."

Жгуты огня обвили мои запястья и лодыжки с болезненной точностью. Боль была острой, обжигающей, но не смертельной – лишь сковывающей каждое движение. Меня грубо поставили на колени на пол. То же самое проделали с Всеволодом. Огненные путы тянулись от наших рук к ногам, заставляя спины выгибаться в неудобной, унизительной позе.

Страж с кинжалом наконец убрал клинок от шеи Всеволода, оставив на ней тонкую, кровавую полоску.

– Сидите смирно. Не пытайтесь использовать магию, – он пнул ногой в сторону тлеющих углей камина, и те разлетелись искрами. – Огонь мой. Он чувствует каждую вашу дрожь. Попробуете что-то – сожжёт заживо. Понятно?

Мы молчали. Он фыркнул и, развернувшись, вышел из комнаты. Двое других последовали за ним, оставив дверь приоткрытой. Из гостиной донёсся грохот передвигаемой мебели, грубый смех, звон переворачиваемой посуды. Они обустраивались. Чувствовали себя хозяевами.

Тишина в комнате стала густой, звенящей. Было слышно только наше прерывистое дыхание и отдалённые похабные шутки стражников. Я пыталась пошевелить рукой – огненный жгут тут же сжался, боль впилась в запястье, заставив меня тихо ахнуть.

– Не надо, – тихо, почти беззвучно прошептал Всеволод. Он сидел ко мне спиной, но, видимо, почувствовал мою попытку. – Это узлы ненависти. Они питаются сопротивлением.

– Как… как мы… – голос мой сорвался.

– Ш-ш-ш, – он успокоил меня. Помолчал. И вдруг… тихо хмыкнул. – Знаешь, я ему всегда говорил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я замерла, не понимая.

– Кому? О чём?

– Отцу. Говорил, что он отвратительно выбирает людей в стражу. – Его голос звучал спокойно, даже с лёгкой, горькой иронией. – Смотрит на физическую мощь, на умение метко плеваться огнём. А на то, что у человека внутри – плевать. Вот и результат. Упыри и садисты в его личной гвардии. Надо же, как я был прав.

Я не сразу осознала, что он делает. А потом из моей груди вырвался сдавленный, нервный смешок. Это было не смешно. Это было ужасно. Но его абсурдное, чёрное замечание в самой середине кошмара стало тем крючком, который выдернул меня из оцепенения.

– Он… он действительно недальновидный, – выдавила я, чувствуя, как истерический смех смешивается со слезами.

– Ещё бы, – пафосно вздохнул Всеволод, будто мы обсуждали это за бокалом вина, а не сидя связанные посреди руин. – Целую империю построил, а выбрать пару десятков преданных ребят не может. Позор.

Мы замолчали, но атмосфера уже переменилась. Паника отступила, уступив место странной, сосредоточенной ясности. Мы были в ловушке.

– Эти узы… – я осторожно повернула запястье, чувствуя, как боль прожигает кожу. – Они из твоего огня?

– Нет, – ответил он сразу. – Это другое. Более… грязное. Обугленная магия. Они не сгорят, пока их не снимут по приказу того, кто их создал. Моя сила здесь бесполезна. Скорее, наоборот – попробую я что-то, и они сожмутся так, что кости треснут.

Сердце упало. Значит, магия нам не поможет. Во всяком случае, его.

– А моя? – рискнула я предположить. – Магия жизни… она может…

– Не знаю, – честно сказал он. – Не сталкивался. Но… – он замолчал, прислушиваясь к звукам из гостиной. – У нас есть время. Они там… надолго. Пока отец не приедет.

Я закрыла глаза, отбросив остатки страха. Я должна была попробовать. Я сосредоточилась на ощущении огня на своей коже. На этой жгучей, чужой боли. Я представила себе не борьбу с ней. Не насилие. Я представила, как моя магия, тёплая и живая, как весенний ручей, омывает это пламя. Не тушит его. А… успокаивает. Уговаривает. Просит отпустить. Я послала в огненные путы тихий, ласковый импульс. Представила, как они не веревки из ненависти, а просто свет. Энергия. Которой можно придать иную форму.

Сначала ничего не происходило. Только боль. Потом… показалось, будто жжение ослабло на какую-то долю градуса. Не исчезло. Стало… мягче.

– Что-то? – тихо спросил Всеволод, почуяв изменение.

– Не знаю… кажется, да… – прошептала я, не прерывая концентрации.

Я делала это снова и снова. Не атаковала. Не сопротивлялась. Я впускала боль, чувствовала её природу – колючую, едкую, но в основе своей – просто энергию. И я предлагала ей другой путь. Не сжимать. Не жечь. А просто быть. Я заливала её своим светом, своей волей, своей любовью к жизни, которая была сильнее любой ненависти. Прошло наверное десять минут. Может, час. Время потеряло смысл. Но я чувствовала – мои запястья уже не пылали адским огнём. Они просто были тёплыми. Очень тёплыми.

Я рискнула. Чуть-чуть. Миллиметр. Сдвинула запястье.

Огненный жгут не сжёг мне руку. Он… подался. Словно растянулся.

– Всеволод, – задыхаясь, прошептала я. – Я… я думаю, у меня получается.

Он резко обернулся, насколько позволяли путы. Его глаза расширились, когда он увидел, что петли на моих руках уже не пылают ярко-алым, а светятся мягким, почти оранжевым светом, и не впиваются в плоть, а лишь лежат на ней.

– Чёрт возьми… – выдохнул он с благоговейным ужасом. – Ты это серьёзно?

– Они… они слушаются, – сказала я, и сама не могла в это поверить. – Они не хотят причинять боль. Им просто… приказали.

Я снова послала импульс. И оковы на моих запястьях… растворились. Просто рассыпались на тысячи тёплых, безобидных искр, которые погасли, не долетев до пола.

Я ахнула, едва не плача от облегчения. Свобода в руках была таким головокружительным чувством, что я на мгновение забыла, где нахожусь. Теперь нужно было освободить ноги. И его. Я потянулась к своим лодыжкам, но в этот момент из гостиной донёсся особенно громкий хохот и звон разбиваемой бутылки. Я замерла. Они были совсем близко. Одного неверного звука было бы достаточно… Я посмотрела на Всеволода. Он смотрел на меня, его глаза горели в полумраке.

– Тихо, – беззвучно прошепел он. – Делай, что должна. Мы выбираемся отсюда. Обещаю.

Я кивнула и, затаив дыхание, наклонилась к огненным путам на своих ногах. Звуки похабного веселья из гостиной теперь казались не просто фоном, а громким, неминуемым отсчётом до катастрофы. Каждый хохот, каждый звон – это была секунда, отнятая у нашей свободы. Я снова закрыла глаза, погружаясь в себя. Освобождение ног прошло быстрее. Огненные путы на моих лодыжках, уже смягчённые общей концентрацией, дрогнули и рассыпались в искры после нескольких целенаправленных импульсов жизни. Я задержала дыхание, прислушиваясь – не вызвал ли тихий шелест угасающей магии чьего-либо внимания. Но из-за двери доносился только грохот кубка о стол и чьё-то пьяное бормотание о "мягкой постельке для барчука".

Теперь очередь была за Всеволодом. Я переползла к нему на коленях, стараясь не издавать ни звука. Его взгляд был тяжёлым, полным тёмной решимости. Он молча протянул мне свои сведённые за спиной руки.

Прикосновение к его огненным узам было иным. Его магия, даже извращённая и подчинённая чужой воле, чувствовалась чуждой, сопротивляющейся. Она жгла мои пальцы с удвоенной силой, словно чувствуя во мне противника. Я стиснула зубы, чувствуя, как пот стекает по вискам. Я не боролась. Я снова представляла себе не борьбу, а диалог. Я показывала этой энергии его – его силу, его боль, его право на свободу. Я заливала её не просто жизнью, а нашей жизнью, нашей общей волей.

Это заняло больше времени. Мускулы на его спине напряглись от усилия сохранять неподвижность. Наконец, с тихим, похожим на вздох шипением, путы на его запястьях ослабели и погасли.

Он резко, но бесшумно развёл руки, растирая изуродованные красными полосами запястья. Его лицо исказила гримаса боли и ярости, но он тут же взял себя в руки, кивнув мне. Теперь ноги.

Мы работали быстро и молча. Я сосредоточилась на его лодыжках, а он тем временем, ловко двигая ещё не до конца отошедшими пальцами, начал ощупывать край камина, выискивая что-то в грубой каменной кладке.

Последние огненные нити на его ногах погасли. Мы были свободны. Но мы всё ещё были в ловушке, без оружия, против целого отряда.

– Окно, – беззвучно прошептал Всеволод, указывая подбородком на единственное не заколоченное окно в дальней стене. Оно было узким, но мы могли пролезть. – Но сначала… – Его пальцы нашли то, что искали – небольшой, потрёпанный кожаный мешочек, заправленный в щель между камнями. Он сорвал его и развязал. Внутри лежала горсть чёрного, зернистого порошка. – Старая привычка. Прятать "гостинцы" в самых неожиданных местах. На случай визитов незваных гостей.

– Что это? – я придвинулась ближе.

– Пыль мглы, – он осклабился в волчьей ухмылке. – Сильно концентрированная. Вызывает мгновенную, но кратковременную слепоту и кашель. Хватит на несколько секунд. Но нам и этого достаточно.

План сложился сам собой, без слов. Он был безумным. Но другого не было.

Всеволод жестом велел мне отойти к окну, а сам, крадучись, как тень, подобрался к двери в гостиную. Он замер, прислушиваясь.

– …а потом он говорит: "Да это же не огненный шар, это его обед!" – гремел чей-то хриплый голос, и взрыв хохота заполнил соседнюю комнату.

Это был наш шанс. В момент всеобщего веселья внимание притупляется.

Всеволод встретился со мной взглядом. Я кивнула, уже откидывая скобу на старом, заржавевшем окне. Оно податливо заскрипело. Звук показался мне оглушительно громким.

– Эй! Что там? – сразу же донёсся окрик из-за двери. Смех стих.

Всеволод не стал ждать. Он резко швырнул горсть порошка в дверной проём, в сторону гостиной.

– Спички, родная! – крикнул он мне.

Я не растерялась. Магия жизни была бесполезна для создания огня, но я сконцентрировалась на мельчайшей пылинке, летящей в воздухе. Я не подожгла её – я ускорила её, заставила трение о воздух достичь точки воспламенения.

Раздался не громкий хлопок, а глухой вздох, и дверной проём заполнила густая, чёрная, удушающая пелена. Тут же из-за неё донёсся припадки кашля, ругань, крики: "Ничего не вижу!".

– Теперь! – рыкнул Всеволод, и мы оба рванулись к окну.

Я проскользнула первой, чувствуя, как облупившаяся краска и щепки впиваются в ладони. Всеволод последовал за мной, его мощные плечи с трудом протиснулись в узкий проём. Сзади, сквозь кашель и ругань, уже слышался злобный рёв того самого стража с кинжалом: "В комнате! Их нет! Через окно!"

Мы кубарем вывалились на сырую, прохладную землю с метровой высоты. Я тут же вскочила на ноги, оглядываясь. Поляна! Нужно бежать в лес!

Но Всеволод схватил меня за руку и рванул не к деревьям, а вдоль стены дома, вглубь зарослей дикого сада.

– Не к лесу! Они там первым делом будут искать! – прошипел он. – К реке! За домом!

Мы не бежали – мы летели, спотыкаясь о корни и бурелом, срываясь в колючие кусты сирени. Сзади уже раздались тяжёлые шаги и крики погони. Послышался свист арбалетного болта – он вонзился в ствол яблони в сантиметре от моей головы.

Сердце колотилось, как бешеное. Лес, ещё вчера бывший нашим союзником, теперь казался стеной из врагов.

– Впереди! – крикнул Всеволод.

И я увидела. Неширокая, но быстрая речка, огибающая наш участок. А над ней – старый, полуразрушенный мост, больше похожий на несколько скользких, обомшелых брёвен.

– Через него! – скомандовал Всеволод, отталкивая меня вперёд и оборачиваясь, чтобы прикрыть отход.

Я бросилась на брёвна, едва сохраняя равновесие. Мох был скользким, как лёд. Сзади раздался оглушительный рёв и вспышка ослепительного света – Всеволод встретил кого-то из преследователей стеной пламени. Но их было много.

Я перебралась на другой берег и обернулась, чтобы помочь ему. И в этот момент один из стражников, обойдя пламя, прицелился из арбалета. Не в меня. В него.

– Всеволод! – закричала я в голос.

Он обернулся, но было поздно. Болт с глухим стуком вонзился ему в плечо, туда, где уже была старая рана. Всеволод глухо ахнул, пошатнулся и рухнул на колено, схватившись за торчащее деревко.

Стражи, воспользовавшись моментом, ринулись вперёд, чтобы окружить его.

Без мысли, чисто на инстинкте, я вскинула руки. Я не стала вызывать лозы или свет. Я вцепилась взглядом в сам речной берег под ногами нападавших.

– Земля, ЖИВИ! – выкрикнула я, вкладывая в приказ всю свою ярость, весь страх, всю любовь. И земля послушалась. Из-под копыт лошадей и сапог стражников вздыбились десятки толстых, узловатых корней старых ив. Они выросли с невероятной скоростью, как щупальца разбуженного исполина. Кони взвились на дыбы, сбрасывая седоков. Стражи падали, запутывались в живых сетях, ругаясь и пытаясь рубить их мечами. Но на место срубленных корней тут же вырастали новые. Это ненадолго. Но этого хватило.

Я перебежала обратно по бревну, подскочила к Всеволоду и вцепилась ему в здоровое плечо.

– Держись! Вставай!

Стиснув зубы от боли, он поднялся, вырвал арбалетный болт из плеча с хрустом и, шатаясь, позволил мне перетащить его через мост. Как только мы оказались на том берегу, я снова обернулась к корням.

– Стой! Держи их! – скомандовала я им, и зелёная стена сомкнулась ещё плотнее, отрезая нас от погони.

Мы не стали ждать. Мы бросились бежать вглубь незнакомого леса, оставляя позади крики ярости и хаос, который я навела. Мы были ранены, босы, почти голы и вновь преследуемы. А впереди, где-то в чаще, текла река, что могла стать нашей новой дорогой. Мы бежали. Не просто бежали – мы падали, спотыкались, раздирали в кровь босые ноги о сучья и колючки, поднимались и снова бежали. Дыхание рвалось из глотки раскалёнными клубками, сердце колотилось где-то в висках, сливаясь с диким гомоном погони позади. Лес, вчера ещё приветливый и молчаливый, теперь огрызался на нас каждой веткой, каждым камнем.

Всеволод бежал, прижимая окровавленную руку к груди. Его лицо было землистым от боли, но зубы стиснуты в едином порыве – выжить. Выжить любой ценой.

– Река! – хрипло выдохнул он, указывая подбородком вперёд, где сквозь деревья уже виднелась и серебрилась вода. – Вниз по течению! Есть пещера!

Надежда, острая и болезненная, ударила в кровь. Мы рванули к воде, срываясь с обрывистого берега в ледяную, быструю стремнину. Вода обожгла, сбила дыхание, но тут же подхватила и понесла. Я захлебнулась, пытаясь поймать ритм, выплыть. Всеволод был рядом, его сильная рука подхватила меня под мышки, помогла вынырнуть.

– Греби! – проревел он сквозь шум воды.

Мы боролись с течением, стараясь держаться ближе к скалистому берегу. Я уже почти выбилась из сил, когда он резко рванул меня в сторону, к нависающему каменному карнизу. За ним зиял тёмный провал. Пещера.

Мы вползли внутрь, вымокшие, дрожащие от холода и адреналина, и рухнули на каменистый пол, едва могли дышать. На несколько мгновений воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием и шумом реки снаружи.

– Думаешь, потеряли? – прошептала я, боясь громким звуком разрушить эту хрупкую передышку.

– Ненадолго, – он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на свою рану. Болт прошёл навылет, оставив аккуратное, но глубокое отверстие. Кровь сочилась густо и тёмно. – Они найдут след. Или призовут ищеек. У нас… может быть, полчаса.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читалась та же горькая правда, что и у меня в сердце. Бежать дальше в таком состоянии – бессмысленно. Он истекает кровью. Я почти без сил. Это был тупик.

– Тогда… тогда будем драться, – сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Здесь. На нашей территории.

Он медленно кивнул, и на его лице появилась знакомая, хищная улыбка.

– Драться так драться. Подготовим им тёплый приём.

Мы использовали каждую секунду. Я, стиснув зубы, порвала подол своей уже изодранной рубахи и перевязала ему рану, стараясь остановить кровь. Пока я это делала, он, бледнея от боли, чертил на полу у входа в пещеру быстрые, точные руны – огненные ловушки, которые должны были сработать при первом же проникновении.

– Твои способности, – сказал он, заканчивая последний символ. – Можешь сделать что-то с этим? – Он кивнул на низкий, нависающий потолок пещеры и рыхлую землю под ногами.

Идея вспыхнула в моей голове мгновенно.

– Могу.

Я положила ладони на холодный камень. Я не просила его о помощи. Я говорила с ним. Я рассказывала ему о нашей боли, о нашей любви, о тех, кто хочет всё это отнять. Я просила его защитить нас. Я вливала в камень всю свою магию, всю свою волю.

Камень ответил. Сначала тихим, глубоким гулом, который отозвался в костях. Потом из трещин в потолке и стенах потянулись тонкие, жилистые корни. Они сплетались между собой, образуя прочную, сетчатую решётку у входа. Другие корни уходили глубоко в землю под нашими ногами, укрепляя её, превращая в надёжный фундамент.

Мы готовились к последнему бою. И в этой тишине, под гул пробуждающейся каменной плоти, я вдруг поняла – я не боюсь. Во мне была лишь холодная, ясная решимость.

И тут снаружи донёсся лай. Пронзительный, злобный. Потом – голоса. Они нашли нас.

– Готовься, – беззвучно прошептал Всеволод, занимая позицию в глубине пещеры, за крупным валуном. Я встала рядом, вжавшись спиной в холодный камень, чувствуя, как по моим жилам течёт не кровь, а чистая, неукротимая магия. Тень перекрыла вход. Кто-то грубо рванул нашу импровизированную решётку из корней. Раздался оглушительный хлопок, и первый страж, переступивший порог, взвыл в агонии, охваченный синим пламенем рун Всеволода. Пахло палёным мясом и серой.

Но их это не остановило. В проём, отталкивая горящее тело товарища, ринулись двое других. Их мечи сверкнули в полумраке.

Всеволод встретил их не огнём – он был слишком слаб для масштабных заклинаний. Он встретил их ножом, который успел подобрать ещё в доме. Коротким, жестоким боем в тесноте пещеры. Сталь звякала о сталь, слышались хрипы, тяжёлые удары, приглушённые проклятия.

Я не могла помочь ему напрямую. Но я могла помочь пещере. Я вцепилась взглядом в потолок прямо над головами нападавших.

– Рухни, – прошептала я.

С потолка обрушился град камней и комьев земли. Один из стражников, отвлечённый боем, не успел увернуться – тяжёлый булыжник угодил ему в шлем с глухим стуком. Он рухнул без сознания. Всеволод, воспользовавшись моментом, молниеносным движением добил второго, пропустив клинок под ребро. На несколько секундов воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Всеволода и моим собственным бешеным сердцебиением. В воздухе пахло кровью, потом и смертью.

Из-за поворота тропы донёсся новый звук – тяжёлые, мерные шаги. И тогда в проёме появился он. Лорд Кассиан. Его мундир был заляпан грязью, но его лицо выражало лишь холодную, безразличную ярость. В руке он сжимал не меч, а странный посох с пылающим набалдашником.

– Достаточно игр, – его голос гулко отозвался в пещере. – Вы оба умрёте здесь. Но сначала… – Его взгляд упал на меня. – Я заберу её силу. Великому Игнату Сварогову это очень интересно.

Он поднял посох. Энергия сгустилась вокруг набалдашника, формируясь в шар багрового, болезненного света. Он пульсировал, вытягивая из меня жизнь, заставляя слабеть ноги.

– НЕТ! – зарычал Всеволод и бросился вперёд, закрывая меня собой.

Шар энергии вырвался из посоха и ударил его прямо в грудь.

Всеволод взвыл от боли – звуку, от которого кровь стынет в жилах. Он отлетел назад, ударился о стену и замер, его тело обвили багровые, живучие молнии, выкашивающие из него жизнь.

– Всеволод! – закричала я, чувствуя, как мир рушится.

Я рванулась к нему, но Кассиан жестом посоха отбросил меня в сторону, как назойливую муху. Я ударилась головой о камень, и в глазах помутнело.

– Сначала он, – холодно констатировал Кассиан, направляя посох на беспомощное тело Всеволода. – Чтобы ты поняла, с кем имеешь дело.

Я лежала, чувствуя, как по лицу течёт тёплая кровь. Голова гудела. Отчаяние, чёрное и всепоглощающее, пыталось проглотить меня. Я видела, как багровая энергия снова сгущается на конце посоха. Видела его глаза – пустые, безжалостные. И тут во мне что-то перещелкнулось. Не ярость. Не страх. Не боль. Любовь. Любовь, которая была сильнее смерти. Сильнее боли. Сильнее любой магии.

Я поднялась на колени. Мне было всё равно на боль, на головокружение, на посох, нависший над Всеволодом. Я смотрела только на него. На его лицо, искажённое мукой. На его руку, всё ещё сжатую в кулак.

Я протянула к нему руки. Не для защиты. Для соединения.

– Ты не один, – прошептала я, и мои слова прозвучали на весь мир, наполненные такой силой, что Кассиан на мгновение замер. – Мы всегда вместе. Дай мне свою силу. Дай мне свою боль. Дай мне всё!

И он… услышал. Сквозь чары, сквозь боль, сквозь предсмертную агонию. Его глаза встретились с моими. И в них я увидела не страх, а… доверие. Абсолютное и безоговорочное. Он слабо кивнул. И тогда это случилось.

Наша магия – его огонь и моя жизнь – встретились не как две противоборствующие силы, а как две половинки одного целого. Его боль, его ярость, его воля к жизни хлынули в меня мощным, очищающим потоком. А моя сила, моя любовь, моя воля к защите пошли к нему, залечивая раны, наполняя его новой энергией.

Мы стали одним существом. Одним оружием. Одной душой.Я вскинула голову и взглянула на Кассиана. И он отшатнулся. Потому что из моих глаз теперь лился не просто свет. Лился огонь – чистый, белый, животворящий огонь жизни.

– Ты ошибся, – прозвучал наш голос. Голос, в котором сплелись мои и его интонации. – Ты тронул самое святое.

Я не стала делать никаких жестов. Я просто захотела. Корни, что оплетали пещеру, вздыбились. Но это были уже не просто корни. Они горели. Горели тем самым белым, живым пламенем. Они ринулись на Кассиана, как щупальца разгневанного божества. Он вскрикнул, пытаясь отбиться посохом. Багровая энергия ударяла в горящие корни, но они не сгорали – они поглощали её, становясь только сильнее, только ярче. Огненные лозы обвили его руки, ноги, сжимая, лишая движения. Он стонал от бессильной ярости, но было поздно.

Всеволод поднялся на ноги. Его рана ещё дымилась, но теперь это было свечение силы, а не след боли. Он подошёл к Кассиану, скованному пылающими цепями. Его глаза встретили глаза поверженного врага.

– Передай отцу, – тихо, но чётко сказал Всеволод. – Что его сын жив. И что мы идём за ним.

Он не стал его убивать. Он просто повернулся к нему спиной, демонстрируя абсолютное презрение. Я ослабила хватку корней. Кассиан, опалённый, униженный, рухнул на колени, кашляя и задыхаясь.

Мы вышли из пещеры, оставив его там. Нас ждала река, лес и долгая дорога. Но теперь мы шли по ней не как беглецы. Мы шли как буря. Как возмездие. И мы были неразделимы.

Глава 15. Магия льда

Мы шли по лесу, но это уже не было бегством. Это было шествием. Каждый наш шаг отдавался в земле глухим, уверенным гулом. Воздух вокруг нас вибрировал от невысказанной силы, смешавшейся воедино. Я всё ещё чувствовала его ярость – холодную, стальную, как лезвие. А он, я знала, чувствовал мою – жгучую, безудержную, как лесной пожар.

Всеволод остановился посреди красивого пейзажа, дыша глубоко и ровно. Его плечо всё ещё сочилось кровью, магия жизни внутри него боролась с чуждой, тёмной энергией посоха Кассиана, но не могла победить до конца.

– Дай мне, – тихо сказала я, подходя к нему.

Он молча кивнул, и в его глазах не было и тени сомнения. Он доверял мне. Абсолютно. Я положила ладони на его рану. На этот раз я не просто представляла себе здоровую плоть. Я чувствовала её. Я чувствовала каждую клеточку его тела, каждую нить его мускулов, каждую каплю его крови, которая была теперь и моей кровью. Я не исцеляла его. Я возвращала ему его же суть, его целостность, которую у него попытались отнять.

Под моими пальцами плоть заживала на глазах. Багровые следы магии Кассиана побелели, истончились и исчезли, как чернильная клякса под дождём. Кожа стянулась, стала гладкой и целой. Даже старая рана от когтей твари, та самая, с которой всё началось, окончательно сгладилась, оставив лишь бледный, едва заметный шрам.

Он вздохнул полной грудью, тестируя плечо, сжимая и разжимая кулак. И тогда он улыбнулся. Не той своей хищной, колкой ухмылкой. А широкой, светлой, по-настоящему свободной улыбкой.

– Спасибо, – сказал он просто.

А потом он поднял руку. Не для жеста. Просто так. И на его ладони вспыхнул не шар яростного пламени, к которому я привыкла. Это был мягкий, тёплый, живой огонёк. Он пульсировал, как сердце, и от него исходило не тепло, а сама жизнь. Он был похож на моих светлячков, но сотканный из его воли, из его сути. Он подбросил его на ладони, и огонёк заплясал, рассыпаясь искрами, которые не гасли, а превращались в крошечные, светящиеся бутоны, а те распускались в миниатюрные пламенеющие цветы.

Я смотрела, завороженная. Он мог не только разрушать. Теперь он мог творить. В ответ я, не думая, протянула свою руку. Я не призывала лозы или воду. Я подумала о его силе. О той ярости, что пылала в нём, такой чистой и направленной. И на моей ладони вспыхнул сгусток пламени. Небольшой, но яростный, густого алого цвета, с золотым ядром. Он не жёг мою кожу. Он был… послушным. Частью меня. Я сжала пальцы, и пламя погасло, оставив лишь лёгкое покалывание.

Мы молча смотрели друг на друга, осознавая произошедшее. Наши дары не просто поменялись. Они переплелись, обменялись сутью, обогатили друг друга. Мы стали двумя половинками одного целого не только в душе, но и в магии.

И именно в этот миг абсолютной, безмятежной тишины Всеволод произнёс то, что висело в воздухе с момента нашей победы.

– Он придёт сюда, – сказал он. Его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. – Отец. Он не потерпит такого унижения. Не потерпит, что его лучшего командира победили двое беглых "предателей". И что его сын… перешёл на сторону врага.

Я посмотрела на него, и мне не нужно было спрашивать. Я видела это в его глазах. В новой, обретённой ясности. Бегство окончено. Прятаться бессмысленно.

– Он придёт сюда, – повторил Всеволод, обводя взглядом поляну. – На это место. Где всё началось. Где он когда-то убил твоих родителей, чтобы завладеть их силой. Он придёт сюда, чтобы стереть нас в порошок. Чтобы доказать себе, что он всё ещё сильнее.

Он повернулся ко мне, и в его взгляде не было вопроса. Была констатация факта. Приглашение.

– Мы можем бежать. Можем попытаться спрятаться в самых дальних уголках мира. Но он будет преследовать нас. Вечно. – Он сделал паузу. – Или мы можем остаться. Ждать его. Встретить его здесь. На твоей земле. И покончить с этим раз и навсегда.

Сердце заколотилось у меня в груди, но уже не от страха. От предвкушения. От праведной ярости. От желания защитить то, что стало самым дорогим.

– Он убьёт нас, если сможет, – тихо сказала я.

– Да, – согласился Всеволод без тени сомнения. – Но мы убьём его первыми. Или… – он посмотрел на свою ладонь, где снова вспыхнул тёплый огонёк жизни, – …покажем ему, что есть сила, против которой его ненависть бессильна.

Он был прав. Бегство было порочным кругом. Страх отца Всеволода, его жажда власти и контроля, настигли бы нас где угодно. Здесь же… здесь у нас было преимущество. Здесь был мой дом. Моя земля. Наша общая сила.

Я посмотрела на поляну. Уже не как на место трагедии. А как на место силы. Как на арену, где должно было решиться всё.

– Хорошо, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрдо. – Будем ждать.

Всеволод кивнул, и в его глазах вспыхнуло знакомое боевое пламя, но теперь оно было смешано с чем-то новым – с безмятежной уверенностью.

Он подошёл ко мне, взял моё лицо в свои большие, тёплые руки.

– Вместе, – прошептал он.

– Всегда, – ответила я, прикрывая глаза.

Мы стояли так посреди поляны, два изгнанника, два воина, два влюблённых, в чьих руках теперь была не только их собственная судьба, но и судьба всего мира, который хотел их сломать. Мы знали, что нас ждёт жестокая, беспощадная битва. Но мы также знали, что мы готовы.

И мы будем ждать.

Решение повисло в воздухе, тяжёлое и неотвратимое, как предгрозовая туча. Мы не произнесли больше ни слова. Не было нужды. Оно было высечено в камне нашего общего взгляда, в сплетённых пальцах, в синхронном биении наших сердец.

Всеволод решил, что нужно расчистить площадку для битвы. Он работал молча, его лицо было каменной маской. Но я чувствовала его боль. Она была иной – острой, яростной, как незаживающая рана. Боль сына, который готовился убить своего отца. Не из мести. Из необходимости. Ради выживания. Ради будущего, которое тот хотел отнять. К вечеру у нас удалось очистить небольшую площадку в центре поляны. Мы не строили укреплений. Не рыли ловушек. Это была бы ложь. Мы готовили не поле боя. Мы готовили место суда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Всеволод разжёг костёр – не для тепла, а как маяк. Как вызов. Пламя било в небо ровным, высоким столпом – часть его силы, часть моей воли. Оно горело, не из-за дрова, а питаясь нашей общей решимостью.

Мы сидели у огня, прижавшись друг к другу, и смотрели на звёзды. Они здесь были такими яркими, такими близкими.

– Каким он был? – тихо спросила я. – До того как… всё это?

Всеволод долго молчал, глядя в пламя.

– Сильным, – наконец сказал он. – Жестоким, но справедливым, как мне казалось тогда. Он учил меня всему. Держать меч. Чувствовать огонь. Видеть слабость в противнике. – Он горько усмехнулся. – Я боготворил его. Хотел быть таким же. Пока не понял, что его сила построена на страхе. А его справедливость – на трупах тех, кто думал иначе.

– Он любил тебя? – рискнула я спросить.

– Он любил свою копию, – ответил Всеволод без колебаний. – Своего наследника. Своего солдата. Не меня. Никогда не меня.

Его слова повисли в ночи, горькие и тяжёлые. Я прижалась к нему крепче, давая ему знать, что он не один. Что теперь у него есть я. И что наша любовь – это не владение. Это равенство.

Ночь прошла в бдении. Мы не спали. Мы слушали лес. И лес отвечал нам. Ветер приносил шёпот листьев – предупреждения, ободрения. Сова пролетела над поляной, и её крик был похож на боевой клич. Даже звёзды, казалось, мерцали в такт нашему дыханию.

С рассветом пришло ожидание. Оно витало в воздухе, густое, как смола. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял сердце биться чаще. Мы стояли спиной к спине в центре поляны, безоружные, но полные силы.

И тогда он пришёл. Не с дороги. Не с неба. Он просто… появился. Воздух в дальнем конце поляны задрожал, заколебался, и из него, словно из водной глади, вышел Игнат Сварогов.

Он был один. Без стражи, без свиты. В простых, но безупречно сшитых дорожных одеждах, без видимого оружия. Но от него веяло такой мощью, таким леденящим душу холодом, что даже воздух вокруг него казался более плотным, более тёмным.

Он был высоким, как и его сын, с теми же резкими, благородными чертами лица. Но где у Всеволода была страсть и ярость, у него были лишь лёд и бездна. Его глаза, цвета зимнего неба, медленно обвели поляну, скользнули по пепелищу, по костру и наконец остановились на нас. В них не было ни гнева, ни ненависти. Лишь холодное, безразличное любопытство, как у учёного, рассматривающего интересных насекомых.

– Сын, – произнёс он. Его голос был низким, бархатным, без единой эмоции. Он звучал так, будто приходил из-под земли. – Маг жизни. Вызывающе мало трупов для такого громкого заявления.

Всеволод не дрогнул. Я чувствовала напряжение его спины, но его голос прозвучал ровно и спокойно:

– Мы не хотим трупов, отец. Мы хотим, чтобы ты ушёл. Оставил нас в покое.

Князь Сварогов медленно, словно раздумывая, покачал головой.

– Ты знаешь, что это невозможно. Ты предал свою кровь. Свою присягу. Ты встал на сторону выродка, чья сила должна принадлежать нам. – Его взгляд скользнул по мне, и по коже пробежали ледяные мурашки. – Её дар… он слишком ценен, чтобы разбазаривать его на сентименты.

– Её дар – её собственный! – голос Всеволода впервые дрогнул, в нём прорвалась застарелая боль. – Как и моя жизнь! Ты не владеешь нами!

– Владею, – возразил Игнат с лёгкой улыбкой, от которой стало ещё холоднее. – Я твой отец. Я дал тебе жизнь. Я вложил в тебя силу. Всё, что ты имеешь, – моё. А раз так, я могу это и забрать.

Он сделал шаг вперёд. Всего один. Но этого было достаточно. Земля под его ногами промёрзла, покрывшись инеем. Воздух затрещал от мороза.

– Последний раз, Всеволод. Отойди в сторону. Отдай её. И я буду милосерден. Ты вернёшься домой. Будешь наказан, но жив.

Всеволод выпрямился во весь рост. Я почувствовала, как по его спине пробегает дрожь – не страха, а готовности.

– Мой дом здесь. С ней. И мы никуда не уйдём.

Тогда Игнат Сварогов вздохнул, с искренним, почти отеческим разочарованием.

– Как жаль. Такая сила… потрачена впустую.

Он поднял руку. Не для заклинания. Простым, скучающим жестом, будто отмахиваясь от мухи.

И мир взорвался. С неба обрушился ливень из ледяных кинжалов, каждый размером с копьё. Они летели с свистом, направляясь в нас, чтобы пронзить, распять, разорвать.

У нас не было времени на слова. Только на действие.

Всеволод вскинул руки. Но это был не его обычный, яростный огненный щит. Из его ладоней вырвалась стена чистого, белого света – того самого, живого огня, что он показал мне. Она встала между нами и ледяным смерчем. Лёд ударялся в свет и не таял – он растворялся, превращаясь в безвредный пар с тихим шипением.

В то же время я не осталась в стороне. Я опустила ладони к земле. Я не просила её о защите. Я приказала. Я вложила в приказ всю свою боль, всю свою любовь к этому месту, всю ярость за поруганный дом.

Земля вздыбилась. Из-под ног Сварогова старшего выросли не корни, а целые деревья – древние, могучие дубы, сотканные из камня и гнева. Они сомкнулись над ним, пытаясь раздавить, похоронить заживо.

Лёд против жизни. Огонь против тьмы.

Князь Игнат даже не пошевелился. Он лишь щёлкнул пальцами. Деревья из камня и ярости… замерли. Покрылись изнутри ледяным узором и с тихим, жутким скрежетом рассыпались в груду мелкого щебня.

– Милые попытки, дети, – прозвучал его голос, абсолютно спокойный, сквозь грохот рушащейся породы. – Но вы играете с огнём. Со льдом. С тем, что я освоил ещё до вашего рождения.

Он сделал ещё один шаг. И его сила обрушилась на нас уже не атакой, а давлением. Невидимой, чудовищной тяжестью, что пригибала к земле, выжимала воздух из лёгких, ломала кости. Я закричала, чувствуя, как моя магия сжимается под этим напором. Рядом Всеволод рухнул на одно колено, его световой щит треснул.

Игнат Сварогов шёл к нам медленно, неспешно, как палач, подходящий к эшафоту.

– Вы думали, что, объединившись, станете сильнее? – он говорил мягко, почти ласково. – Вы просто смешали грязь с золотом. Испортили совершенство. Его силу. Твою… природу. Это оскорбление. Кощунство. И я исправлю это.

Он был уже в десяти шагах. Его рука снова поднялась, на этот раз пальцы сложились в щепотку, будто он собирался что-то вырвать. Из моей груди. Из моей души.

Я чувствовала, как что-то происходит, самое главное, начинает отделяться от меня. Темнело в глазах.

И тогда Всеволод поднял голову. Его глаза встретились с моими. В них не было отчаяния. Была лишь просьба. Доверие. Любовь.

"Вместе", – прошептал он без звука.

"Всегда", – ответила я ему мысленно.

Мы не стали сопротивляться давлению. Мы перестали бороться по отдельности. Мы… растворились друг в друге.

Я перестала чувствовать, где заканчиваюсь я и начинается он. Наша магия слилась не на уровне заклинаний, а на уровне атомов, на уровне душ. Его огонь стал моим дыханием. Моя жизнь – его кровью.

Мы поднялись на ноги. Вместе. Единым целым. Давление Игната Сварогова больше не давило на нас – оно давило на единый, неделимый алмаз нашей воли. Он остановился. Впервые на его ледяном лице появилась эмоция. Лёгкое, едва уловимое изумление.

– Что… – он не договорил.

Мы подняли наши – нет, свои – руки. И мир изменился.

Лёд Сварогова не растаял. Он… расцвёл. Ледяные кристаллы на его пальцах превратились в хрустальные ветви с алмазными листьями. Иней под его ногами пророс сияющими, серебристыми цветами невероятной красоты. Его собственная сила, холодная и мёртвая, под нашим воздействием преображалась, наполняясь жизнью, против которой она была бессильна.

Он отшатнулся, впервые за всё время потеряв самообладание. Он пытался отбросить эту новую, живую красоту, но она была частью его самого. Она росла на нём, из него, опутывая его сияющими, невесомыми цепями, которые не сковывали, а… обнимали. Принимали. Превращали его разрушительную силу в нечто новое. В нечто цельное.

– Нет! – его крик был полон не ярости, а ужаса. Ужаса перед чем-то, что он не мог контролировать. Не мог понять. – Это невозможно! Я уничтожу вас! Я…

Его слова оборвались. Сияющие ветви жизни обвили его шею, не душа, а просто… заставляя замолчать. Он стоял, скованный не цепями, а собственной преображённой силой, и смотрел на нас с немым, животным ужасом.

Мы подошли к нему. Единым существом. И заговорили. Одним голосом, в котором сплелись наши души.

– Мы не убьём тебя, – прозвучало в тишине. – Убийство – твой язык. Твоя правда. Не наша.

Мы протянули к нему руку. Нашу общую руку.

– Мы предлагаем тебе выбор. Уйти. Навсегда. Отказаться от власти. От контроля. От страха. И жить. Или… – наш голос стал твёрже, – …остаться здесь. Стать частью этого леса. Частью этой жизни, которую ты так презирал. Твоя сила будет питать её веками. Ты будешь помнить всё. Но никогда не сможешь причинить вред снова.

Он смотрел на нас, и в его глазах бушевала война. Гордыня. Страх. Ярость. И… крошечная, задавленная искра чего-то ещё. Того, что, возможно, было им когда-то, до того как власть и страх съели его душу.

Тишина на поляне была звенящей, хрупкой, как тонкий лёд после нашей победы. Мы стояли, дыша навстречу друг другу, и мир вокруг, казалось, затаил дыхание вместе с нами. Победа далась невероятной ценой, и эйфория смешивалась с горечью и усталостью. Я смотрела на сияющего изнутри моей магией Игната Сварогова, на его лицо, застывшее в вечном удивлении, и не могла поверить, что всё кончено. И в этот миг лёд тишины треснул. Не громом, не взрывом. Лёгким, почти неслышным шелестом платья. И запахом – сладким, знакомым, запахом полевых цветов и чего-то терпкого, колдовского.

Из-за деревьев на опушке вышла она. София.

Она была такая же, как всегда – в лёгком платье, с беззаботной улыбкой на губах, с искорками в карих глазах. Она шла по выжженной земле, словно по лугу, и её босые ноги не оставляли следов на пепле. Она выглядела так, будто пришла на пикник, а не на поле недавней битвы.

Я замерла, сердце упало куда-то в пятки, а потом забилось с бешеной силой. Радость, недоумение, леденящий ужас – всё смешалось в один клубок.

– Софи… – начало срываться с моих губ.

Всеволод резко сжал мою руку, заставив замолчать. Его лицо стало маской настороженности. Он чувствовал то же, что и я – неестественность этого появления. Воздух вокруг неё не дрожал от силы, он… замирал. Словно всё вокруг боялось пошевелиться. София прошла мимо нас, не удостоив взглядом, и направилась к заросшей статуе своего отца. Её улыбка не дрогнула. Она подняла изящную руку и дотронулась до сияющей груди Сварогова одним пальцем, он покрылся тонким слоем льда, превращаясь теперь в ледяную статую. Моя магия была внутри, под этим хрустальным слоем льдинок. Раздался тихий, мелодичный звон, как от хрустального бокала. И статуя… рассыпалась. Не взорвалась, не раскололась – рассыпалась на мириады сверкающих пылинок, которые тут же унесло ветром. На её месте стоял Великий князь Игнат Сварогов. Живой. Неповреждённый. Его глаза, холодные и ясные, были устремлены на дочь.

– Спасибо, дочь, – произнёс он, и его голос был таким же бархатным и безразличным, как прежде.

У меня перехватило дыхание. Всеволод отшатнулся, будто получил пощёчину. Его лицо побелело.

– Дочь? – это было не слово, а выдох, полный абсолютного, всепоглощающего непонимания. – Что… что это значит? Отец?

Игнат Сварогов повернул к нему голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на… удовлетворение.

– Ты всегда был слишком эмоционален, Всеволод. Позволял чувствам застилать глаза. Разве ты не видел? Не чувствовал родную кровь?

София наконец обернулась к нам. Её милая, открытая улыбка стала вдруг острой, ядовитой, полной презрительной усмешки. В её глазах плясали весёлые чертики.

– Привет, братец, – пропела она сладким голоском. – Ну как тебе сюрприз? Понравилась моральная подготовка? Я ведь долго тренировалась, играя в верную подружку для этой… – она кивнула в мою сторону, – …простушки. Чтобы быть рядом. Чтобы видеть всё. Чтобы ждать своего часа.

Всеволод стоял, не в силах пошевелиться. Он смотрел то на отца, то на Софию, и в его глазах рушился весь мир. Вся картина реальности.

– История, сын, – начал князь Игнат, и его слова падали, как ледяные глыбы, – бывает такой простой, как её представляют. Однажды я… встретил женщину. Не для союза, не для политики. Для себя. Она была магом льда. Редкой, прекрасной силы. От этого союза родилась дочь. София. – Он бросил на неё взгляд, в котором было нечто, отдалённо напоминающее гордость. – Но моя позиция, моя империя… они не могли позволить такого скандала. Маг огня, привечающий магов льда? Немыслимо. Я скрывал их. Обеспечивал всем. Но скрывал. А когда пришло время… я забрал дочь к себе. Её мать… к сожалению, не смогла пережить разлуку.

Его голос не дрогнул ни на йоту, рассказывая о смерти женщины. София же при этих словах лишь ухмыльнулась ещё шире, но в её глазах на мгновение мелькнула такая бездонная, леденящая ненависть, что мне стало физически плохо.

– Он не просто забрал, братец, – прошипела она, и её сладкий голосок стал низким, змеиным. – Он сжёг наш дом дотла с мамой внутри. А меня… меня забрал. Чтобы вырастить из меня орудие. Секретное орудие. Маг льда в руках мага огня. Идеальный шпион. Идеальный убийца. Никто не ожидает льда там, где ищут пламя.

Всеволод молчал. Он смотрел на отца, и в его глазах гасла последняя надежда. Последняя крупица уважения. Теперь там была только пустота и нарастающая, чёрная ярость.

– И всё это время… всё это время она была рядом, – наконец выдавил он. – И ты знал. Ты использовал её. Как использовал всех.

– Я делал то, что должен был делать, – холодно парировал Сваарогов. – Чтобы сохранить силу. Контроль. И сейчас… – он посмотрел на Софию, – …дочь выполнила свою миссию. Она освободила меня. И теперь мы закончим начатое.

София повернулась ко мне. Её глаза вспыхнули ледяным огнем.

– Я всегда ненавидела тебя, Алиса, – сказала она просто. – Твою лёгкость. Твою веру в добро. Твою глупую, наивную магию жизни. Теперь я покажу тебе, что такое настоящая сила.

Она не стала делать резких движений. Она просто выдохнула. И мир замерз. Воздух превратился в колючую пыль, больно впивающуюся в лёгкие. Земля под ногами моментально покрылась зеркальным голым льдом. С деревьев вокруг посыпались листья, мгновенно скукоживаясь от мороза.

Всеволод взревел от ярости. Из его рук вырвался сокрушительный столп пламени, направленный в Софию. Но она лишь рассмеялась. Она взмахнула рукой, и перед ней выросла стена из чистейшего, прочнейшего льда. Огонь ударил в неё – и рассеялся, не оставив и следа.

– Неужели ты забыл, братец? – насмешливо спросила она. – Лёд гасит огонь. Всегда. Это закон природы. И сегодня… – её глаза сверкнули, – …я и есть природа! Она ринулась на него. Её движение было не идти – она скользила по льду, как конькобежец, оставляя за собой следы из ледяных шипов. В её руках материализовались два длинных, изогнутых кинжала из голубого, прозрачного льда.

Всеволод встретил её в яростном танце. Пламя против льда. Ярость против холодной, расчётливой ненависти. Они были ужасно равны. Каждый его огненный взрыв она парировала ледяным щитом или уклонялась с невероятной ловкостью. Каждый её ледяной клинок он отражал раскалённым до бела клинком собственной воли. Грохот столкновений оглушал, пар и иней заволакивали всё вокруг.

Я стояла, парализованная, пытаясь осмыслить этот кошмар. Моя когда-топодруга. А она не просто предала меня. Она сестра моего возлюбленного. Они пытались убить друг друга.

И тогда я почувствовала на себе взгляд. Холодный, тяжёлый, как глыба льда. Игнат Сварогов смотрел на меня. В его глазах не было ненависти. Было любопытство. Голод.

– А теперь, моя дорогая, – произнёс он тихо, но его слова прозвучали чётко сквозь грохот битвы, – мы с тобой закончим наш маленький спор. Без лишних свидетелей. Он не стал кидать в меня огонь или лёд. Он просто… пошёл на меня. И с каждым его шагом земля под его ногами замерзала, а воздух вокруг меня сжимался, становясь плотным, как вода, и таким же холодным. Он душил меня. Медленно. Неотвратимо.

Паника, острая и слепая, сжала горло. Я попыталась вдохнуть магию жизни, призвать корни, воду, что угодно – но его сила была слишком могущественной. Она выжигала всё на своём пути.

Я увидела, как Всеволод, заметив это, рванулся ко мне, но София преградила ему путь, встретив шквалом ледяных осколков.

– Беги, Алиса! – закричал он, отбиваясь. – В лес! БЕГИ!

В его глазах была не просьба. Приказ. И отчаяние. Разум отказывался повиноваться. Бросить его? Нет! Но Сварогов старший был уже в двух шагах. Его холодное дыхание уже обжигало моё лицо.

Инстинкт самосохранения оказался сильнее. Я развернулась и побежала. Не думая, не видя пути, просто вперёд, в спасительную чащу леса.

Сзади раздался леденящий душу смех Князя Игната.

– Беги, мышка, беги! Охота только начинается!

И его тяжёлые, мерные шаги застучали за мной по замёрзшей земле. Он не спешил. Он знал, что я никуда не денусь. Он наслаждался преследованием.

Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом ледяной воздух, чувствуя, как его ненависть преследует меня по пятам. Слышала за спиной яростные крики Всеволода и звонкий, безумный смех Софии.

Лес, ещё мгновение назад бывший тёплым и живым, превратился в ледяной ад. Каждый лист, каждая травинка были скованы хрустальным инеем, хрустевшим под моими босыми ногами, обжигая кожу до боли. Воздух, густой и колючий, рвал лёгкие, вырываясь из груди клубами пара. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о промёрзшие корни, чувствуя, как ледяная хватка его ненависти сковывает не только тело, но и душу.

Его шаги за спиной были неспешными, мерными, как удары погребального колокола. Он не бежал. Он шёл. Уверенный, неотвратимый. Хищник, знающий, что добыча уже в капкане.

– Куда ты, детка? – его голос плыл за мной, обволакивая, проникая в самое нутро. – Лес мой. Воздух мой. Холод мой. Ты лишь оттягиваешь неизбежное.

Я рванула за ствол старого дуба, пытаясь скрыться, перевести дух. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я прижалась к шершавой, обледеневшей коре, пытаясь заглушить его стук.

Тишина. Только свист ветра да треск льда. И вдруг – шелест. Прямо над головой. Я отпрянула, и с ветки прямо передо мной свисала гигантская, блестящая сосулька. Но не простая. Она изогнулась, заострилась на конце, как жало, и ринулась мне в грудь. Я вскрикнула, отскакивая, и сосулька вонзилась в землю, взметнув осколки льда. Это была не его прямая атака. Это был сам лес, повинующийся его воле.

– Нравится? – раздался его голос уже с другой стороны. Он играл со мной. – Вся природа подчиняется силе. Настоящей силе. Не твоему жалкому шепоту жизни.

Я побежала снова, слепая от страха и ярости. Мысли метались, пытаясь найти выход, найти слабину. Но он был слишком силён. Слишком уверен в себе.

Я выскочила на небольшую поляну, подёрнутую ледяной дымкой, и поняла – дальше бежать некуда. Сзади нависала скала, слева и справа – непролазные заросли, покрытые ледяным панцирем. А передо мной, перекрывая выход, уже стоял он.

Великий князь. Игнат Сварогов. Его плащ не колыхался на ветру – он застыл, как высеченный изо льда. Его глаза светились холодным, безразличным торжеством.

– Кончились игры, – произнёс он и сделал шаг вперёд.

Отчаяние, острое и горькое, подступило к горлу. Но за ним пришло нечто другое. Ярость. Чистая, белая, всепоглощающая ярость. За Всеволода. За себя. За всё, что он отнял и ещё попытается отнять.

– Нет, – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Не кончились. Я не стала ждать его атаки. Я атаковала первой.

Я вскинула руки, и из-под ледяного панциря земли с грохотом вырвались десятки толстых, яростных корней. Они не были зелёными и живыми – они горели. Горели тем самым алым, яростным пламенем, что я позаимствовала у Всеволода. Они ринулись на него, как щупальца разгневанного исполина.

Он лишь брови удивлённо приподнял.

– Интересно, – произнёс он и щёлкнул пальцами.

Воздух перед ним сгустился, формируясь в прозрачную, искрящуюся ледяную стену. Огненные корни врезались в неё – и остановились. Лёд не таял. Он был слишком плотным, слишком насыщенным его силой.

– Но недостаточно, – закончил он и сделал ещё один щелчок.

Ледяная стена взорвалась изнутри, выбросив в меня град острых, как бритвы, осколков. Я едва успела создать перед собой слабый щит из сплетённых ветвей, но несколько осколков впились мне в плечо и бедро. Боль пронзила остротой, заставив вскрикнуть. Тёплая кровь тут же застыла на морозе.

– Сопротивление бесполезно, – он продолжал идти, не ускоряя шаг. – Твоя сила примитивна. Неотёсанна. Как дикарь, ты бросаешься на врага с дубиной, когда у него есть пушка.

Он протянул руку, и с неба на меня обрушился ливень из ледяных игл. Они летели с такой скоростью, что рассекали воздух со свистом. Я крутилась, уворачивалась, отбивалась огненными всплесками, которые он легко парировал. Каждая моя атака была слабее предыдущей. Холод проникал внутрь, сковывая магию, замедляя мысли.

Он играл. Как кот с мышью. Испытывал. Изучал.

Один из ледяных снарядов вонзился мне в бок. Я рухнула на колени, захлёбываясь криком. Боль была огненной, разрывающей.

– Слабенько, – покачал головой Магистр, останавливаясь в паре шагов от меня. – Я разочарован. Я ожидал большего от той, что смогла… на время… одолеть меня.

Он наклонился, чтобы посмотреть мне в глаза. Его лицо было так близко. Холодное, идеальное, без единой морщинки, словно выточенное из алмаза.

– Но не беспокойся. Я не уничтожу твой дар. Я выжгу его из тебя. Очищу. И сделаю своим. Как и должно было быть с самого начала.

Его пальцы потянулись к моему лицу. Не чтобы ударить. Чтобы коснуться. Чтобы забрать.

И в этот миг что-то во мне перещелкнулось.

Страх исчез. Осталась только ярость. И память. Память о тепле Всеволода. О его вере в меня. О его силе, что была теперь и моей силой.

Я не стала отползать. Я не стала создавать щит.

Я плюнула ему в лицо.

Слюна не долетела – она превратилась в лёгкую изморозь в сантиметре от его кожи. Но жест был совершён.

Его глаза сузились. Впервые в них мелькнуло нечто, кроме холодного любопытства. Раздражение.

– Глупо, – прошипел он.

– Нет, – хрипло ответила я, поднимаясь на ноги. Боль в боку была адской, но я её игнорировала. – Это свобода.

Я не стала концентрироваться на большой магии. На мощных заклинаниях. Он был сильнее. Умнее. Опытнее. Я вспомнила, кто я. Маг жизни. Не разрушения. И жизнь… она в мелочах.

Я вцепилась взглядом в его идеально отутюженный плащ. В тончайшие, невидимые глазу нити, из которых он был соткан.

И приказала им. Жить. Плащ вздыбился. Ткань, подчиняясь моей воле, ожила. Она сжалась, стянулась, опутала его руки, как удав. Он ахнул от неожиданности, пытаясь вырваться, но ткань лишь впивалась глубже.

Я не остановилась. Я посмотрела на его сапоги. На кожу. И приказала ей прорасти. Из гладкой кожи прорвались грубые, жилистые щетинки, которые впились в его ноги, пытаясь прорасти внутрь.

Он зарычал – впервые по-настоящему разгневанный. Он рванулся, и плащ с треском разорвался. Щетинки на сапогах обратились в пыль под всплеском его магии. Но он был на секунду дезориентирован. Оскорблён. Выведен из равновесия.

– Насекомое! – проревел он, и в его голосе впервые прорвалась ярость. Он поднял руку, и пространство вокруг меня сжалось, готовясь раздавить в лепешку.Но я уже катилась в сторону, направляясь к скале. Я прижалась к ней спиной, чувствуя холод камня. Не для защиты. Для связи. Я вложила в камень всю свою боль, всю свою ярость, всю свою любовь к жизни. Я показала ему этого человека, который хотел всё это уничтожить. И скала ответила. Не землетрясением. Нет. С неё, с самых вершин, посыпались камни. Не просто обвалом. Они летели с невероятной точностью, целясь в одну точку – в него.

Он отбивался, создавая ледяные щиты, которые трескались и разлетались под градом булыжников. Он отступал. Всего на шаг. Но он отступал!

Я поднялась, чувствуя, как сила земли течёт через меня. Я была не Алиса, маленькая и испуганная. Я была духом этого леса. Его гневом. Его защитой.

– Ты ошибся, – сказала я, и мой голос звучал на весь лес, громовой и не мой. – Ты думал, что сила – это контроль. Власть. Но настоящая сила… – я сделала шаг вперёд, и земля подо мной оживала, трава пробивалась сквозь лёд, – …это жизнь! И её не остановить!

Я бросилась на него. Не с огнём. Не с корнями. С голыми руками. С чистой, нефильтрованной яростью жизни, что пульсировала во мне.

Он встретил меня всплеском абсолютного холода. Волна силы ударила в грудь, отбросила меня к скале. Лёд сковал руки, ноги, пытаясь заморозить меня заживо. Но я уже не чувствовала холода. Я чувствовала только жар. Жар борьбы. Я кричала. Кричала от боли, от ярости, от невозможности сдаться. И мой крик был не просто звуком. Он был заклинанием. Заклинанием жизни, которое било в него, заставляя его ледяную броню трещать.

Он стоял передо мной, и на его лице впервые появилось нечто, похожее на… напряжение. Он не ожидал такого. Такого дикого, отчаянного, животного сопротивления.

– Довольно! – рявкнул он и сжал пальцы в кулак.

Лёд, сковывавший меня, сжался с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Кости затрещали. Сознание поплыло.

Я проигрывала. Он был сильнее. Неоспоримо сильнее.

Но прежде чем тьма окончательно поглотила меня, я увидела в его глазах не торжество. Я увидела… уважение. Микроскопическую, но искорку уважения к тому, как я сражалась.

И это была моя маленькая победа.

Глава 16. Мальчик и яблоко

Всеволод парировал удар ледяного кинжала, от которого зазвенел воздух. Сталь его клинка, раскалённая докрасна, встретилась с прозрачным, смертоносным льдом сестры, и в искрах и пара на миг окутали её лицо – лицо, в котором он теперь отчаянно искал черты, знакомые с детства, и находил лишь искажённое ненавистью подобие.

И в этот миг, меж двух яростных выпадов, перед его внутренним взором всплыл образ, такой же хрупкий и неуловимый, как дымка над озером на заре. Мама.

Её лицо он помнил смутно, словно сквозь запотевшее стекло. Нежные руки, пахнущие полевой мятой и тёплым хлебом. Тихая колыбельная, которую она напевала, когда его мучили ночные кошмары. Она была его тихой гаванью в этом огромном, холодном замке, полном шепота заговорщиков и звона доспехов. Он помнил, как прижимался к её шелковистому платью, прячась от сурового взгляда отца, и как она гладила его по волосам, шепча: "Всё хорошо, мой маленький огонёк. Всё хорошо".

А потом её не стало. Простая простуда, сказали лекари. Но даже семилетний Всеволод чувствовал – она просто угасла, как свеча на сквозняке, не вынеся ледяной атмосферы, что царила в их роду. После её смерти мир окрасился в оттенки серого и стали.

Отец. Игнат Сварогов. Его фигура в воспоминаниях Всеволода всегда была монументальной, заслоняющей собой всё небо. Он не горевал. Он… перестроил жизнь сына под новую, суровую реальность.

"Слёзы – удел слабых, Всеволод. Ты – мой наследник. Прячь свои слабости. Сила – вот единственный язык, который понимает этот мир".

Тренировки начались на следующий день после похорон. Не игры с искорками, как это бывало при матери, а изнурительная муштра. Его, маленького, заставляли часами концентрироваться на одной-единственной свече, пока от напряжения не начинала болеть голова. Первый раз, когда из его ладони вырвался неконтролируемый сноп искр, отец не похвалил его. Он холодно заметил: "Наконец-то. Я уже начал сомневаться в твоей крови".

Замок Свароговых был не домом. Это была казарма, академия и тюрьма в одном лице. Стены, увешанные родовыми знамёнами и портретами суровых предков, казалось, осуждающе смотрели на него. Его учили не только магии огня. Его учили политике, экономике, искусству войны. Из него выковывали идеальный инструмент – будущего Правителя, который продолжит дело отца, расширит империю и укрепит власть их рода.

Отец редко бывал доволен. Успехи встречались скупым кивком. Неудачи – ледяной, уничтожающей критикой.

"Правитель не имеет права на ошибку, Всеволод. Одна твоя оплошность будет стоить жизни тысячам".

Единственными моментами, когда в глазах отца проскальзывало нечто, отдалённо напоминающее одобрение, были показательные поединки. Когда Всеволод, уже подросток, сжигал до тла манекен противника или отражал атаки нескольких тренировочных големов. В такие моменты Игнат подходил к нему, клал тяжёлую руку на плечо и говорил: "Скоро, сын. Скоро ты будешь готов принять моё наследие".

И Всеволод верил. Он видел в этом суровом, неласковом человеке эталон силы. Он хотел заслужить его уважение. Он гасил в себе всё "лишнее" – жалость, сомнения, тоску по материнской ласке. Он становился тем, кем его хотели видеть: Принцем Огня, Беспощадным Наследником.

Всё изменилось в тот день, когда отец вызвал его в свой кабинет – мрачный зал с картами захваченных земель и огромным, никогда не горящим камином.

"Маг Жизни жив", – произнёс Игнат без предисловий, его голос был ровным, но в воздухе запахло грозой. "Та самая девочка, что пропала после казни её родителей. Наши шпионы нашли след".

Всеволод помнил, как похолодел внутри. Историю о магах Жизни, этих "отступниках от истинной магии", ему вдалбливали с детства. Их называли угрозой, еретиками, чья сила, основанная на слабости и сострадании, могла подорвать устои их империи.

"Она представляет опасность?" – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Отец повернулся к нему, и в его глазах горел тот самый, знакомый по битвам, холодный огонь.

"Любая сила, неподконтрольная нам, – опасность. Её дар… уникален. При правильном подходе его можно обратить на пользу империи. Подчинить. Но для начала её нужно найти. И обезвредить. Это будет твоей первой настоящей миссией, Всеволод. Докажи, что ты готов носить моё имя".

В ту ночь Всеволод не спал. Он стоял у окна своей комнаты, глядя на тёмный лес, и впервые усомнился. "Обезвредить" – это означало убить. Убить девочку, о которой он ничего не знал, кроме того, что её сила была "неправильной". Он смотрел на свои руки, способные извергать пламя, и думал о силе, что заставляет цвести сады и лечит раны. Какая из них была настоящей угрозой? Но сомнения были роскошью, которую он не мог себе позволить. Он был орудием. Наследником. Он должен был подчиниться.

Теперь, сражаясь с сестрой, о существовании которой даже не подозревал, он понимал всю глубину отцовского обмана. Его растили не как сына. Его растили как идеальное оружие в бесконечной войне за власть. И Алиса… Алиса стала для него не просто целью. Она стала тем живым, тёплым светом, который вытащил его из ледяной пустоты, в которой он существовал.

И за этот свет он был готов сражаться. Не как Принц Огня. А просто как Всеволод. Человек, который нашёл нечто более важное, чем империя, власть или одобрение отца. Он нашёл любовь. И её он не отдаст никому.

Мир сузился до лезвия клинка, до свиста ледяных осколков и до глаз сестры – этих синих, бездонных озер, в которых плескалась ненависть, выстраданная за годы лжи. Каждый удар Софии был отточенным, смертельным, лишённым ярости – лишь холодная, выверенная точность. Она не просто сражалась, она проводила хирургическую операцию по уничтожению своего брата.

Всеволод отскакивал, его раскалённый клинок оставлял в воздухе дымящиеся дуги, парируя атаки. Но с каждым движением он чувствовал, как старая рана на плече, та самая, что когда-то исцелила Алиса, ноет предательской болью. Не физической – глубинной. Болью от предательства, которое было хуже любого яда.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

–Братец, ты замешкался! – звонкий, ядовитый голос Софии вонзился в его сознание, как один из её ледяных шипов. – Неужели мысль о том, что у папочки была любимая дочка, так тебя ранит?

Она ринулась вперёд, её движение было стремительным и плавным, как течение подземной реки. Два ледяных кинжала в её руках слились в один смертоносный веер. Всеволод едва успел подставить клинок. Удар был такой силы, что его отбросило на несколько шагов, а по стали заструился трескучий мороз.

–Он ведь рассказывал тебе о маме? – продолжала она, её голос был сладким, как шёпот соблазнительницы, но каждое слово обжигало хуже пламени. – О твоей маме? О той, что умерла так… удобно?

В памяти Всеволода, как удар грома, вспыхнул образ. Не тёплый и размытый, а резкий, болезненный. Ночь. Глухой кашель, доносящийся из спальни матери. Он, маленький, прильнувший к замочной скважине. И силуэт отца, стоящего у её кровати. Не склонившегося в скорби. А прямого, с каменным лицом. И его тихий, ледяной голос, обращённый к лекарю: "Все средства испробованы. Судьба". Но в его глазах не было печали. Была… уверенность.

"Он её убил?" – мысль пронеслась в голове Всеволода с такой ужасающей ясностью, что он на мгновение ослабил хватку.

Этого мгновения хватило. Ледяной клинок Софии чиркнул по его ребрам, оставляя на коже не кровь, а обмороженную, белую полосу. Боль, острая и пронзительная, встряхнула его.

–Он всех убивает, братец! – засмеялась София, отскакивая, как танцовщица. – Кто мешает его великим планам! Мою маму. Твою маму. Алису. Тебя. Он – чума! И я единственное лекарство!

Ярость, чёрная и всепоглощающая, поднялась в Всеволоде. Но это была не та ярость, которой учил его отец – холодная и контролируемая. Это была дикая, отчаянная буря. Он больше не видел в Софии сестру. Он видел орудие своего отца. Ещё одно доказательство его бесконечного цинизма.

–ЗАТКНИСЬ! – зарычал он, и из его горла вырвался нечеловеческий рёв.

Пламя, которое он выпустил, было уже не алым, а почти белым, цвета солнечного ядра. Оно не стремилось сжечь. Оно стремилось испепелить, стереть с лица земли. Волна огня обрушилась на Софию.

Впервые на её лице мелькнуло нечто, кроме насмешки. Испуг. Она скрестила перед собой руки, и перед ней взметнулась стена льда толщиной в несколько метров. Белый огонь ударил в неё – и лёд не просто сопротивлялся. Он начал кипеть, испаряться с оглушительным шипением, заполняя поляну густым, обжигающим паром.

Всеволод шёл сквозь пар, как демон. Его одежда тлела, по коже струился пот, смешанный с сажей, но его глаза горели решимостью. Он больше не защищался. Он наступал.

–Он использовал тебя, София! – его голос гремел, заглушая шипение пара. – Как использовал меня! Как использует всех! Ты не лекарство! Ты – его болезнь!

Он пробил рукой испаряющуюся ледяную стену. Его пальцы, пылающие, как раскалённые угли, вцепились не в плоть, а в самую суть её магии – в холодный керн силы, что пульсировал в её груди.

София вскрикнула – не от боли, а от шока. Её глаза расширились. Она почувствовала его ярость. Но сквозь неё – отчаянную, неподдельную боль. Боль обманутого брата.

В этот миг в их схватку ворвалось чужеродное ощущение – волна паники, чистой и беззащитной. Алиса. Всеволод почувствовал её страх, её борьбу там, в глубине леса, с их общим тираном.

Этот миг слабости стал роковым для Софии. Её концентрация дрогнула. Лёд, что был её продолжением, на мгновение стал просто льдом.

Всеволод воспользовался этим. Он не стал наносить смертельный удар. Он рванул на себя, вырывая не её жизнь, а её магию. Не чтобы украсть. Чтобы разорвать связь. Из груди Софии с тихим хрустом вырвался сгусток сияющего, голубого света – керн её силы. Он завис в воздухе между ними, бьющийся, как живое сердце. Она рухнула на колени, обессиленная. Её ледяные кинжалы рассыпались в прах. Она смотрела на этот сияющий шар, и в её глазах не было ненависти. Было пустое, бездонное недоумение. Лишившись силы, она лишилась и той личности, что была построена на ней. Всеволод стоял над ней, тяжело дыша. Белое пламя вокруг него погасло. Он смотрел на сестру, на это хрупкое, сломанное существо, и ярость в нём утихла, сменившись горькой, вселенской усталостью.

–Он отнял у нас всё, София, – прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. – Матерей. Детство. Будущее. Но он не отнимет то, что мы выбрали сами.

Он не стал уничтожать керн её силы. Он сжал его в своей пылающей руке. Лёд и огонь встретились в болезненном, противоборствующем симбиозе. Всеволод сжал зубы, чувствуя, как магия сестры жжёт ему душу. Но он не отпускал.

–Ты хочешь быть оружием? – спросил он, глядя на неё. – Или ты хочешь быть свободной?

Он не ждал ответа. Он принял решение за них обоих. С силой, способной согнуть сталь, он сжал керн. Раздался звук, похожий на треск ломающегося хрусталя. Голубой свет погас, рассыпавшись на тысячи холодных искр, которые упали на землю и растаяли. Сила Софии была не уничтожена. Она была… нейтрализована. Возвращена в хаос, из которого была рождена. София беззвучно ахнула и рухнула навзничь, потеряв сознание. Она была жива. Но больше не была магом льда. Она была просто… женщиной. Сестрой. Всеволод пошатнулся. Битва отняла у него все силы. Он опустился на колени, опираясь на клинок. Пар рассеялся, открывая выжженную, покрытую инеем поляну. Тишина оглушала. И тут до него донесся новый звук. Не крик. Не заклинание. Глухой, сдавленный стон, полный такой боли и отчаяния, что кровь в его жилах застыла. Это стонала Алиса. Он поднял голову, его сердце упало. Где-то в глубине леса, за деревьями, бушевала другая битва. И он знал – его отец был близок к победе.

Новыми силами, силами, рождёнными из ярости и боли, он рванул туда, оставив лежащую сестру на промёрзшей земле. Он был изранен, истощён, но остановиться не мог. Он должен был успеть.

Он врезался в лес, как снаряд. Ветки хлестали его по лицу, цеплялись за одежду, но он не сбавлял скорости. Его магия, казалось, была исчерпана, но теперь из самых глубин его существа, из той тьмы, где хранилось всё, что он любил, поднялось нечто новое. Не чистое пламя, не контролируемая ярость. Это была слепая, животная потребность защитить. Спасти.

Он вылетел на поляну, и картина, открывшаяся ему, вогнала в сердце ледяной клинок.

Игнат стоял, возвышаясь над Алисой. Его спина была прямой, поза – позой триумфатора. Воздух вокруг них был таким густым от сконцентрированного холода, что искажал свет. Алиса была пригвождена к скале плетьми из голубого, бьющегося льда, впивающимися ей в плечи и бёдра. Её голова была запрокинута, лицо залито слезами, застывавшими на щеках. Она была в сознании, и в её широко раскрытых глазах читалась не просто боль, а предсмертная агония души. Он вытягивал из неё жизнь, медленно, смакуя процесс.

Ярость, что обрушилась на Всеволода, была белой и беззвучной. В ней не было места мыслям, только действие.

Он не закричал. Не произнёс ни слова. Он просто двинулся. Его тело, помимо его воли, стало сосудом для последнего, отчаянного резерва силы. Из его пор вырвалось не пламя, а сгусток чистого, солнечного света, обрамлённый алым венцом. Он не бежал – он исчез с того места, где стоял, и появился перед отцом, разрезав пространство светящимся следом. Удар, который он нанёс, не был направлен на Игната. Он был направлен на ледяные путы, сковывавшие Алису. Его кулак, пылающий белым светом, врезался в ледяной жгут у её плеча.

Раздался оглушительный хлопок, похожий на лопнувшую стальную пластину. Лёд не растаял – он взорвался, рассыпавшись на мириады сверкающих осколков. Энергетическая волна отбросила Игната на шаг назад, нарушив его концентрацию. Всеволод стоял, дымясь, между отцом и Алисой. Его дыхание было хриплым, из груди вырывался низкий, угрожающий рёв. Он был похож на раненого зверя, загнанного в угол и готового умереть, но не сдаться.

Игнат оправился от неожиданности быстрее, чем можно было предположить. Его глаза, холодные, как глубины космоса, сузились. Удивление сменилось ледяным, безразличным гневом.

– Надоедливая муха, – произнёс он, и слова его повисли в воздухе, тяжелее свинца. – Ты превзошёл мои ожидания по части назойливости.

Он не стал жестикулировать. Он просто взглянул на Всеволода. Пространство вокруг Всеволода сжалось. Невидимые тиски чудовищной силы схватили его, пытаясь раздавить. Кости затрещали. Он упал на одно колено, стиснув зубы, чтобы не закричать. Белый свет, окружавший его, померк, сдавленный невероятным давлением.

– Ты исчерпал себя, сынок, – голос Игната был спокоен. – Эта дешёвая вспышка – твой последний выдох. А теперь… понаблюдай.

Игнат повернул ладонь к Алисе. Из его пальцев потянулись тонкие, почти невидимые нити инея. Они не стремились причинить боль. Они тянулись к её вискам, к груди, к животу – к центрам жизни.

– Я не просто забираю силу, Сева. Я забираю память о ней. Каждую улыбку, что ты ей дарил. Каждое прикосновение. Я сотру её из твоего сознания, как стирают пыль с зеркала. Ты будешь помнить, что что-то потерял, но не будешь знать что. И это… это будет твоим настоящим наказанием. Всеволод, скованный невидимыми путами, застонал. Не от физической боли. От ужаса, превосходящего любое физическое страдание. Он видел, как лицо Алисы искажается невыразимой мукой, как её глаза теряют фокус. Он чувствовал, как тончайшая, но прочнейшая нить, связывавшая их души, начинает рваться.

–НЕТ! – это был уже не рёв, а хриплый, раздирающий горло вопль самой души.

Его собственная магия, подавленная, отступившая, встретилась с чем-то извне. С тонким, едва живым, но неукротимым ручейком силы, что пробивался к нему от Алисы. Это была не её магия жизни в привычном понимании. Это была её любовь. Её последняя, отчаянная попытка дотянуться до него. Этот ручеёк был слабым, но он коснулся самого сердца его силы – не огня, а той самой воли, что позволяла ему этот огонь контролировать. И произошёл взрыв. Белый свет, что почти угас, вспыхнул с новой, невероятной силой. Он не просто разорвал невидимые тиски – он поглотил их, преобразовал в чистейшую энергию. Всеволод поднялся. Его глаза теперь были залиты не яростью, а холодным, звездным светом. Он больше не был просто магом огня. В этот миг он стал воплощением воли. Воли, подпитываемой любовью.

– Ты… не… тронешь её, – его голос гремел, но теперь в нём не было надрыва. Был абсолют, не терпящий возражений. – Ни её тела. Ни её памяти. Ни одной секунды нашего времени.

Игнат впервые за всё время отступил на шаг. На его бесстрастном лице промелькнула тень… изумления? Нет, скорее, пересчёта. Он заново оценивал угрозу.

– Любопытно, – произнёс он. – Эмоция как катализатор. Но нестабильный. Опасный.

Он снова поднял руку. Но на этот раз его атака была иной. Он не стал давить или замораживать. Он создал между ними… ничто. Пустоту. Чёрную, беззвёздную дыру в самой реальности, которая начала затягивать в себя всё: свет, звук, саму магическую энергию Всеволода. Это был не холод. Это был анти-жизнь. Отрицание всего, что он защищал.

Всеволод почувствовал, как его новая, хрупкая сила начала угасать, поглощаемая этим вакуумом. Он упёрся, пытаясь противостоять, но его отбрасывало назад, к краю пропасти небытия. Он видел, как тускнеет свет вокруг него, как искажается пространство. И тогда он понял. Бороться с этой пустотой в лоб – бессмысленно. Её нельзя победить силой. Её можно только заполнить.

Он посмотрел на Алису. Их взгляды встретились сквозь пустоту. В её глазах, полных боли, он увидел не страх, а безграничное доверие. И безумную, отчаянную идею. Он кивнул. Почти незаметно. И отпустил свою защиту.

Он перестал сопротивляться всасыванию пустоты. Вместо этого он направил в неё весь свой свет. Всю свою волю. Всю свою любовь к ней. Он не атаковал пустоту. Он… дарил ей себя. Белый свет хлынул в чёрную дыру. Произошло не столкновение, а слияние. Мука была невыносимой. Он чувствовал, как его собственная сущность растворяется, стирается. Но он не останавливался.

И случилось невозможное. Чёрная дыра… дрогнула. Её границы затрепетали. А потом, из её центра, прорвался луч. Не белый. Золотой. Тёплый, живой, пульсирующий свет, похожий на первый луч солнца после полярной ночи. Пустота, созданная Игнатом Свароговым для отрицания жизни, была заполнена ею. Преображена ею. Игнат ахнул, отшатнувшись. Его идеальное заклинание дало сбой. На его лице впервые появилась трещина. Не страх, а шок от столкновения с чем-то, что не укладывалось ни в одну из его моделей мироздания.

В этот миг равновесия, когда чёрная дыра превратилась в сияющий портал, а Игнат был дезориентирован, Всеволод и Алиса действовали как одно целое. Она, собрав последние силы, не стала исцелять себя. Она послала тончайшую нить своей магии не ему, а в ту самую золотую сердцевину, что родилась из пустоты. Она удержала это чудо, дала ему опору.

А Всеволод, используя этот золотой свет как проводник, ринулся вперёд.

На этот раз его удар был точен, как удар скальпеля. Он не целился в сердце. Его пылающая рука, вмещавшая в себя теперь и его волю, и её жизнь, прошла сквозь золотое сияние и врезалась прямо в грудь Игната. Но это не был удар, несущий разрушение. Это было прикосновение. Прикосновение, в котором была вся их боль, вся их любовь и вся их надежда. Прикосновение, которое несло в себе не смерть, а… озарение. Игнат Сварогов застыл. Его глаза расширились, в них отразился золотой свет, а за ним – что-то иное. Что-то давно забытое.

Лёд жжётся. Это первое, что я осознаю. Не холодом, а огнём. Он впивается в запястья, в лодыжки, вливается в жилы ледяной иглой, которая ищет мою сердцевину, моё самое нутро. Я прижата к скале, и камень, некогда бывший частью живого мира, теперь мёртвый и гладкий, как надгробие. Я не могу пошевелиться. Не могу крикнуть. Воздух вырывается из лёгких прерывистыми, короткими вздохами, застывая бриллиантовой пылью перед глазами.

А он стоит передо мной. Игнат. Его тень падает на меня, и в ней нет ничего человеческого. Только пустота. Холод, который старше звёзд. Он не смотрит на меня как на живое существо. Я – объект. Интересный экземпляр. Источник силы, которую нужно извлечь, как вынимают жемчужину из раковины, не заботясь о том, что её сокрушают.

Его пальцы не касаются меня, но я чувствую их. Внутри. Он копается в моих воспоминаниях. Вытаскивает на свет самые светлые, самые дорогие моменты и смотрит на них с холодным любопытством, прежде чем бросить в топку своего чародейства.

Вот я, маленькая, бегу по полю к родителям. Моим родителям, которые сейчас совершенно в другом измерении. Я уже и не помню, какого это быть обычным человеком. Жить свою обычную жизнь. Ходить в университет. Солнце греет спину, пахнет земляникой. Мама оборачивается, улыбается…

Щёлк.

И картина гаснет, оставляя после себя ледяной ожог.

Вот Всеволод. Первый раз, когда он обнял меня не из необходимости, а просто так. Его рука на моей спине, твёрдая и надёжная. Запах дыма и кожи…

Щёлк.

Ещё одна пустота. Ещё одна боль.

Нет. Нет, только не это. Он крадёт не просто силу. Он крадёт меня. Мою суть. То, что делает меня Алисой. С каждой украденной памятью я становлюсь меньше, прозрачнее. Скоро от меня ничего не останется. Пустая кукла, которую ветер унесёт с этой промёрзшей земли.

Отчаяние подступает к горлу чёрной, беззвучной волной. Я пытаюсь бороться. Собрать в кулак свою магию жизни, ту самую, что заставляла цвести мёртвые камни. Но она разбегается, как ртуть, под давлением его воли. Она слаба. Слишком мягка для такой жестокости. Я – родник, пытающийся потушить лесной пожар. Я обречена.

И в этот миг, когда тьма уже начинает затягивать меня, я чувствую его.

Не звук. Не крик. Взрыв. Взрыв такой ярости, такой боли и такой… любви, что ледяные путы на моих запястьях на мгновение ослабевают. Это – Всеволод. Его душа, его сердце бьётся где-то рядом, и оно разорвано пополам. Он видит это. Видит, что со мной делают.

"ДЕРЖИСЬ!"

Слов нет. Только чистый, нефильтрованный импульс, врезающийся в моё сознание, как спасательный круг, брошенный в бушующее море. Это не магия. Это нечто большее.

И потом он здесь. Появляется из ниоткуда, окутанный не пламенем, а светом. Белым, ослепительным, как падающая звезда. Он врезается в ледяные оковы, и мир взрывается грохотом и сиянием. Лёд, сковывавший меня, разлетается на осколки, которые не колются, а тают в воздухе, словно снежинки в ладони.

Я падаю на колени, едва могу дышать. Первое, что я вижу, – его спину. Широкую, могучую, вставшую между мной и угрозой. Она вся в дымах, одежда изодрана, но он стоит непоколебимо. И я чувствую… не его усталость. Я чувствую его волю. Стальную, закалённую в отчаянии. Он сломлен, изранен, но он не отступит. Никогда. Игнат оправляется от неожиданности. Его холодный голос режет воздух, но я почти не слышу слов. Я вся – в ощущении. В тончайшей, серебристой нити, что протянулась между мной и Всеволодом. Она извивается, как живая. Это наша связь. Наше "вместе".

Игнат атакует. Он создаёт нечто ужасное. Не холод, не огонь. Пустоту. Чёрную дыру, которая затягивает в себя свет, звук, саму жизнь. Я вижу, как сияние Всеволода меркнет, его затягивает в эту воронку небытия. Он борется, упёршись, но его сила иссякает. Пустота сильнее.

Нет. НЕТ!

Паника снова сжимает сердце, но на сей раз она короткая. Её сменяет странная, кристальная ясность. Я смотрю на эту чёрную дыру и понимаю. Его сила – это отрицание. Отрицание жизни, чувств, связи. А наша сила… наша сила в обратном.

Всеволод смотрит на меня. Его взгляд полон муки, но в глубине – вопрос. И доверие. Абсолютное, безоговорочное доверие.

И я понимаю. Понимаю, что нужно делать.

Я закрываю глаза. Перестаю бороться с болью, со страхом. Я возвращаюсь к самой себе. К тому, что я есть. Маг жизни. Но не тот, что управляет растениями. Тот, что чувствует её течение. Её хрупкую, неукротимую силу.

Я не посылаю Всеволоду свою магию. Я посылаю ему… память. Тёплый хлеб, который мы ели у костра. Прикосновение его руки к моей щеке. Звук его смеха. Запах леса после дождя. Всю ту простую, немудрёную жизнь, которую мы хотели построить. Я вкладываю в нашу связь не силу, а смысл. Ту самую жизнь, которую Игнат пытается отрицать.

И Всеволод… он меня слышит. Чувствует. Я вижу, как его спина выпрямляется. Он перестаёт сопротивляться пустоте. Вместо этого он… открывается ей. Он позволяет ей затянуть себя, но несёт в себе не разрушение, а тот самый свет, что я ему послала. Свет наших воспоминаний. Нашей любви.

Это невероятно больно. Я чувствую, как его сущность истончается, растворяется в ничто. Это похоже на то, как умираю я. Но я держусь. Держу нашу связь изо всех сил, как пуповину, связывающую его с этим миром. И происходит чудо. Чёрная дыра, эта машина по уничтожению, вдруг… меняется. Её чёрные границы начинают светиться изнутри. Сначала слабым румянцем, потом золотым сиянием. Она не взрывается. Она… рождает. Рождает новый свет. Тёплый, живой, прекрасный, как первое сердцебиение.

Игнат застывает в немом шоке. Его совершенное оружие обратилось против него. Оно наполнилось тем, что должно было уничтожить. В этот миг полного замешательства Всеволод действует. Он не атакует. Он простирает руку, и золотой свет, рождённый из пустоты, устремляется к его ладони. Он становится проводником. Проводником нашей общей воли. Он поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются. И я вижу в его глазах не ярость воина, а спокойную решимость садовника, который знает, что нужно сделать, чтобы спасти сад.

"Алиса, – звучит его голос в моей голове, тихий и ясный. – Дай мне всё".

Я не колеблюсь ни секунды. Я открываю ему себя полностью. Всю свою боль, весь свой страх, всю свою любовь. Всю свою жизнь. Наша сила сливается в единый поток. Это уже не огонь и не жизнь по отдельности. Это нечто третье. Цельное. Совершенное. Всеволод делает шаг вперёд. К Игнату. Его движение плавное, неотвратимое. Он поднимает руку, и на его ладони пылает не пламя, а маленькое, сияющее солнце. В нём – и жар его сердца, и прохлада моего дыхания, и сила земли, и шепот ветра.

Игнат смотрит на это солнце, и в его глазах, впервые за всю вечность, я вижу не холод, не гнев, а… недоумение. Чистое, детское недоумение. Он не понимает. Его разум, воспитанный на логике власти и контроля, отказывается воспринимать эту силу, рождённую из любви и самопожертвования. Всеволод касается его груди. Не для того чтобы ударить. Чтобы отдать. Отдать этот свет. Прикосновение длится всего мгновение. Игнат не отлетает. Не кричит. Он просто замирает. Его тело окутывается мягким золотым сиянием. Он стоит, глядя перед собой невидящим взглядом, а по его лицу, по этим холодным, идеальным чертам, катятся слёзы. Не слёзы боли или злости. Слёзы… понимания. Горького, запоздалого понимания всего, что он отрицал, всего, что он уничтожал. Он медленно опускается на колени. Его могущество, его ледяная броня – всё исчезает. Он становится просто… человеком. Сломленным, старым, уставшим человеком. Всеволод стоит над ним, тяжело дыша. Золотой свет на его ладони гаснет. Он оборачивается ко мне. И в его глазах я вижу не торжество победителя. Я вижу ту же боль, что и во мне. Боль от необходимости сделать это. Боль за того, кем он когда-то мог стать. Он протягивает мне руку. Я делаю шаг, мои ноги подкашиваются, но я добираюсь до него. Я вкладываю свою ладонь в его. Она холодная, но в глубине всё ещё теплится остаточное тепло нашего общего света.

Всеволод стоит над ним, его дыхание выравнивается, но в глазах – буря. Буря из боли, гнева и какой-то странной, щемящей жалости. Игнат на коленях. Он не старик, нет. Он – пустая оболочка, из которой вынули стержень. Его глаза, некогда сиявшие ледяной мощью, теперь мутные и устремлённые в никуда. По щекам медленно ползут слезы, оставляя чистые дорожки на лице, покрытом пылью и копотью.

– Почему? – тихо, почти беззвучно, спрашивает Всеволод. – Зачем всё это?

Игнат не отвечает. Он не слышит. Он где-то далеко, в глубинах своего сломленного разума. Моя рука всё ещё лежит в руке Всеволода. Я чувствую его дрожь. И чувствую… эхо. Эхо чудовищной боли, что исходит от человека перед нами. Это не оправдание. Никогда. Но это… причина.

Я медленно опускаюсь на колени перед Игнатом. Он не реагирует. Всеволод смотрит на меня с вопросом, но не останавливает. Он доверяет мне.

– Я должна узнать, – шепчу я. – Я должна понять монстра, чтобы убедиться, что он больше не опасен. Я протягиваю свободную руку и осторожно, кончиками пальцев, касаюсь его виска. Кожа холодная, как мрамор.

Сначала – только шум. Хаос обрывков мыслей, образов, боли. Потом мир обрушивается на меня.

Я маленький. Мне лет пять. Темная кузня. Воздух густой от жары и запаха раскаленного металла. Мой отец, Великий Князь Сварогов, не тот, что на парадных портретах. Он без мундира, его могучее тело покрыто потом и блестящими шрамами. Он не смотрит на меня. Он смотрит на клинок, который держит в клещах. Его лицо искажено не яростью, а холодной, сосредоточенной жестокостью.

"Сила, Игнат, – говорит он своим скрипучим, как точильный камень, голосом. – Единственный язык, который понимают в этом мире. Все остальное – слабость. Сентименты. Болезнь".

Он поворачивается и швыряет раскаленный клинок в бочку с водой. Шипение оглушает меня. Я плачу от страха.

"Перестань хныкать! – рычит он. – Князья Свароговы не плачут. Они правят. Или их сметают другие. Выбирай".

Боль. Одиночество. Леденящий страх.

Картина сменяется. Я старше, лет десять. Я тайком пробираюсь в запретную рощу на окраине наших владений. Там живут они. Маги Жизни. Отец называет их отбросами, слабаками. Но я видел, как одна из них, женщина с добрыми глазами, исцелила сломанное крыло птице. Она не потребовала ничего взамен. Просто улыбнулась.

Я прячусь за деревом и смотрю, как их дети играют. Они смеются. Их магия – это не взрывы и разрушение. Это цветы, что распускаются под их пальцами, это шепот листьев. Ко мне подходит мальчик, моего возраста. Он протягивает мне спелое яблоко.

"Тебя зовут Игнат? – спрашивает он. – Я слышал о твоем отце. Должно быть, страшно".

Я молчу. Мне нечего сказать. Но я беру яблоко. Оно сладкое.

Мы тайком дружим. Я учу его вызывать искорку пламени – совсем чуть-чуть, чтобы не обжечься. Он учит меня слушать, как растет трава. Это самые счастливые дни в моей жизни. Я чувствую что-то, чего нет в ледяных залах нашего замка. Тепло. Принятие.

Отец узнает. Он не кричит. Он просто смотрит на меня своим ледяным взглядом.

"Они оскверняют тебя, мальчик. Их сила – это гниль. Она размягчает душу. Завтра я покажу тебе, как нужно поступать с заразой".

Наступает завтра. Яркое, солнечное утро. Отец ведет меня и его личную стражу к роще. У меня в груди – ледяной ком. Маги Жизни выходят навстречу. Они не готовы к бою. Они улыбаются, думая, что это визит вежливости.

Отец поднимает руку. И начинается бойня.

Это не битва. Это избиение. Огненные кнуты хлещут по беззащитным людям. Они кричат. От боли. От ужаса. Я вижу, как мой друг, тот самый мальчик, бежит ко мне, его глаза полны слез и непонимания.

"Игнат! Помоги!"

Отец смотрит на меня. В его взгляде – приказ. Испытание.

"Докажи, что ты мой сын. Докажи, что в тебе нет их слабости".

Мои руки горят. Из них самих, повинуясь какой-то древней, вложенной в кровь команде, вырывается сноп пламени. Он попадает в мальчика. Он не кричит. Он просто останавливается, смотрит на меня с тем же недоумением, а потом падает. Его одежда тлеет. Пахнет паленым мясом.

Я стою, не могу пошевелиться. Внутри меня умирает всё. Все тепло. Вся надежда. Отец хлопает меня по плечу.

"Молодец, сын. Теперь ты чист".

В тот день я понял. Мир – это боль. А чтобы не чувствовать боли, нужно стать болью для других. Нужно уничтожить всё, что может эту боль напомнить. Всё, что теплое, живое, настоящее.

Проходят годы. Я становлюсь его тенью. Его идеальным орудием. Я изучаю не только огонь. Я открываю в себе лёд. Скрытую, наследственную магию, которую отец презирает как "женскую", но которую я оттачиваю втайне. Холод помогает заглушить огонь внутри. Ту боль, что пожирает меня изнутри.

И приходит день, когда я понимаю – он слабеет. Его власть держится только на страхе. А я… я сильнее. Во мне есть и его мощь, и та самая "слабость", что он так ненавидел. Ненависть к нему копилась годами. Ненависть за убитого друга. За украденное детство. За то, что он сделал из меня монстра.

Мы ссоримся. Он узнает о моих тренировках со льдом. Называет меня выродком. Предателем. В его глазах я вижу тот же взгляд, что был перед рощей.

"Я создал тебя, – шипит он. – И я уничтожу".

Он атакует. Но я готов. Я встречаю его огонь не огнем, а абсолютным холодом. Тем холодом, что жил в моей душе все эти годы. Его пламя гаснет. Он старец, а я – в расцвете сил. Это не битва. Это казнь.

Я не испытываю торжества. Только пустоту. Когда он лежит передо мной, побежденный, я смотрю на него и не вижу отца. Вижу тирана. И вижу свое отражение.

"Князь… мёртв, – говорю я его придворным. – Да здравствует Князь".

Никто не спорит.

Я правлю. Жестко. Холодно. Я выжигаю любую возможность мятежа. И я продолжаю его дело. Охота на магов Жизни становится навязчивой идеей. Каждый раз, когда я приказываю уничтожить их поселение, я вижу глаза того мальчика. И я ненавижу их еще сильнее. За то, что они напоминают мне о том, кем я мог бы стать. За то, что их существование – это укор моему выбору.

И вот до меня доходит весть. Остались двое. Сильнейшие. Они скрываются, защищенные чарами. Родители Алисы.

Мы находим их. Их дом в глухом лесу. Они не ждали нас. Я помню этот день слишком хорошо. Слишком хорошо помню их злость. Но не за себя. За ребенка. Они стоят, держась за руки. Их лица спокойны. Они смотрят на меня не со страхом, а с… жалостью.

"Игнат, – говорит мужчина. Его голос знаком. Кажется, я видел его в той роще, давным-давно. – Мы знали, что ты придешь. Мы не будем сражаться. Но знай… твой путь ведет в никуда. Только любовь может…"

Я не даю ему договорить. Ледяной шип, острый как бритва, вырывается из моей руки и пронзает его грудь. Его жена вскрикивает, но не от страха. От горя. Она бросается к нему, и я… я убиваю её тем же шипом. Мгновенно. Без мучений.

Я стою над их телами.

Это была не жалость. Это была последняя, отчаянная попытка доказать самому себе, что во мне еще осталось что-то человеческое. Но это была ложь. Я уже был мертв внутри. И, уничтожая магов Жизни, я просто уничтожал последние остатки той самой жизни в себе.

Я дёргаю руку, разрывая контакт. Я падаю на спину, задыхаясь. Слёзы ручьём текут по моим щекам. Это не слёзы жалости. Это слёзы ужаса. Ужаса от того, что я увидела.

Я смотрю на Игната. Он сидит в той же позе, но теперь я вижу его не монстром. Я вижу мальчика, которого сломали. Мальчика, которого заставили убить своего друга. Который выбрал стать болью, чтобы перестать её чувствовать.

Всеволод подхватывает меня, прижимает к груди.

– Что? Что ты увидела? – его голос полон тревоги.

– Всё, – выдыхаю я, падая лицом в его плече. – Я увидела всё. Он… он не родился монстром, Всеволод. Его создали. Как и он тебя.

Я вижу, как его лицо омрачается. Он смотрит на отца, и в его гладах происходит борьба. Ненависть сталкивается с горьким пониманием.

Игнат медленно поднимает голову. Его взгляд, мутный, находит меня.

– Теперь… ты знаешь, – его голос – всего лишь шёпот, шелест сухих листьев. – И что… ты будешь… делать? Со мной? Со своей… правдой?

У меня нет ответа. Уничтожить его? Это было бы слишком милостиво. Простить? Я не могу. Не имею права. Не ради себя. Ради своих родителей. Раци того мальчика из его воспоминаний.

Я смотрю на него и понимаю, что самое страшное наказание для него – не смерть. А жизнь. Жизнь с тем, что он совершил. С тем, кем он стал.

– Ты будешь жить, – говорю я, и мой голос звучит твёрдо. – Ты будешь помнить каждый свой поступок. Каждую слезу. Каждую жизнь, что ты отнял. И эта память будет твоей тюрьмой. До конца твоих дней.

На его лице не появляется ни страха, ни гнева. Только бесконечная, всепоглощающая усталость. Он понимает. И, возможно, впервые за долгие годы, с этим согласен.

Он опускает голову и закрывает глаза. Его фигура кажется такой же хрупкой, как и тот мальчик из его воспоминаний. Мальчик, который когда-то просто хотел друга и спелого яблока.

Глава 17. Хрупкость жизни

Тишина на поляне была тяжёлой, звенящей, как натянутая струна после последнего аккорда. Мы стояли с Всеволодом, и я всё ещё чувствовала в своей ладони ледяной отпечаток воспоминаний Игната – отпечаток такой чудовищный, что от него хотелось выть. Всеволод был неподвижен, его рука сжимала мою с такой силой, что кости ныли, но это была единственная точка опоры в рушащемся мире.

И тут из-за деревьев, спотыкаясь и плача, выбежала София. Она была неузнаваема. Вся её королевская выправка, её ядовитая уверенность испарились. Волосы растрёпаны, лицо распухло от слёз, изящное платье было порвано и в грязи. Она выглядела не злой колдуньей, а потерянным, напуганным ребёнком.

– Папа! – её голос сорвался на визгливый, детский всхлип. Она бросилась к Игнату, который всё так же сидел на коленях, и упала перед ним, обхватив его за плечи. – Папа, что с тобой? Что они с тобой сделали? Я ничего не чувствую! Твоя сила… она исчезла!

Она трясла его, но он был как манекен. Его глаза медленно перевели взгляд на неё, и в них не было ни любви, ни гнева. Лишь бесконечная, вселенская усталость.

– Успокойся, дочь, – его голос был тихим, хриплым, словно скрипом старой двери. – Всё… кончено.

– Нет! Не может быть! – она зарыдала, прижимаясь к его груди. – Ты же обещал! Обещал, что мы будем править вместе! Что я больше не буду прятаться!

Я видела, как мышцы на лице Всеволода напряглись. Видеть эту сцену было невыносимо. Ложь, на которой была построена её жизнь, рушилась у неё на глазах.

Игнат медленно, с нечеловеческим усилием, поднялся на ноги. Он был высоким, но сейчас казался согбенным стариком. Он положил руку на голову рыдающей Софии, но это был не ласковый жест. Скорее, формальное утешение.

– Всеволод, – позвал он, и его голос прозвучал чуть громче.

Всеволод не двинулся с места. Он смотрел на отца с каменным лицом, в котором читалось лишь ледяное безразличие.

– Подойди, – сказал Игнат. – Пожалуйста.

Это "пожалуйста" прозвучало так неестественно, так чуждо для него, что я невольно вздрогнула. Всеволод медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом, сделал несколько шагов вперёд, но не подошёл вплотную. Он остановился в трёх шагах, скрестив руки на груди.

Игнат вздохнул. Глубоко, как будто в последний раз.

– Я был… плохим отцом. Для тебя, Всеволод. И для тебя, София. – Он посмотрел то на одного, то на другую, и в его глазах, казалось, промелькнуло что-то настоящее. Искра того самого мальчика, которого сломали. – Я думал, что сила – это стены. Что нужно окружить себя сталью и льдом, чтобы не чувствовать боли. А оказалось… что я просто построил себе самую большую тюрьму. И вас… я пытался сделать своими надзирателями. Или заключёнными. Я уже и сам не знаю. София смотрела на него, не понимая. Её мир состоял из ненависти и жажды власти. Эти слова были для неё пустым звуком.

– Я отнял у тебя мать, Всеволод, – продолжал Игнат, и его голос дрогнул. – И заставил тебя считать это нормой. Я вырастил из тебя солдата, но забыл вырастить человека. А тебя, дочь… – он повернулся к Софии, – …я спрятал в тени, как позорный секрет. Я использовал твою боль, твою ненависть, чтобы сделать тебя оружием. Я научил тебя разрушать, но не научил… жить. Простите меня. Если можете. Последние слова он прошептал так тихо, что их едва можно было разобрать.

София застыла. Слёзы на её глазах высохли. В них появилось нечто новое – холодное, расчётливое. Она медленно поднялась с колен. Её взгляд скользнул по лицу отца, потом по лицу Всеволода, который стоял, не шелохнувшись, его каменное лицо не выдавало ни единой эмоции.

– Хорошо, – сказала она вдруг, и её голос снова приобрёл знакомые, сладковатые нотки, но теперь в них слышался лёд. – Хорошо, папа. Я всё поняла.

Она повернулась и, не глядя на брата, направилась ко мне. Моя спина подсознательно выпрямилась. Я почувствовала, как Всеволод напрягся, готовый в любой момент ринуться на защиту. София остановилась передо мной на почтительном расстоянии. Она смотрела на меня, и в её карих глазах я искала хоть каплю раскаяния. Но видела лишь сложную, нечитаемую смесь эмоций.

– Алиса, – начала она, и её губы тронула слабая, печальная улыбка. – Я знаю, что слова сейчас ничего не значат. Но я должна сказать. Я… сожалею. Я была ослеплена. Ненависть, которую он в меня вложил… она пожирала меня изнутри. Я видела в тебе не подругу. Я видела в тебе всё, чего была лишена. Твою свободу. Твою… чистоту. И я возненавидела тебя за это. Она говорила красиво. Слишком красиво. Каждое слово было выверенным, будто заученным. Я молчала, впитывая не столько смысл, сколько её энергетику. И я чувствовала. Чувствовала неискренность. Где-то глубоко, под слоем показной печали, клокотала та же самая, знакомая ярость. Она была приглушена, спрятана, но она была. Как спящий вулкан.

– Он сломал нас всех, – она кивнула в сторону отца. – Но, возможно, теперь… теперь у нас есть шанс начать всё заново. Без лжи. Без ненависти.

Она протянула ко мне руку. Не для рукопожатия. Скорее, как жест мира. Жест, призывающий к диалогу. Я смотрела на её тонкие, изящные пальцы. Воспоминания о её предательстве, о той боли, что она причинила Всеволоду, были свежи и остры, как вчерашний порез. Я хотела крикнуть ей в лицо, что она лгунья, что её слова – лишь новая уловка. Но что-то удержало меня. Не доверие. Нет. Любопытство. И холодный, трезвый расчёт. Если она играет, лучше держать её рядом, где за ней можно следить.

– Твои слова – просто звук, София, – тихо, но чётко сказала я, не принимая её руку. – Ты предавала меня слишком много раз. Доверие не вернётся по взмаху волшебной палочки. Покажи делами. Но не сейчас. Сейчас… сейчас я не могу тебе верить. Её глаза блеснули на мгновение – вспышка злости? Разочарования? – но тут же погасли. Она медленно опустила руку.

– Я понимаю, – прошептала она. – Я заслужила это. Но я надеюсь, что время всё излечит. Она отступила на шаг, её взгляд стал отстранённым. Она отошла к краю поляны и села на поваленное дерево, уставившись в пустоту, как будто размышляя над только что произошедшим. Но я видела, как её пальцы нервно теребят край платья. Она не раскаивалась. Она перегруппировывалась. Я перевела взгляд на Всеволода и его отца. Они стояли друг напротив друга, разделённые пропастью из обид и крови. Игнат что-то тихо говорил, но Всеволод не слушал. Он смотрел куда-то поверх его головы, в сторону леса, и в его гладах я читала лишь одну мысль: "Как нам жить с этим?". А я стояла между ними, между ложной сестрой и сломленным тираном, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Битва была выиграна. Но война за наши души, за наше будущее, только начиналась. И самый опасный враг, возможно, был не тот, что стоял на коленях, а тот, что сидел на пне, прикидываясь овечкой. И я поклялась себе, что не позволю ей снова нас обмануть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Мир сузился до хрустальной тишины после слов Игната. Казалось, само время замерло, внимая этому нелепому, запоздалому раскаянию. Я смотрела на спину Всеволода, на его сцепленные на груди руки, и чувствовала ледяную тяжесть в собственной душе. Никакого прощения не могло быть. Только пустота. София отошла, и её фигура на краю поляны казалась неестественно спокойной. Слишком спокойной. Но моё внимание было приковано к двум мужчинам, стоящим друг против друга – отцу и сыну. Игнат выпрямился чуть больше. В его глазах, всего секунду назад таких же пустых, как выгоревшие угли, промелькнула искра. Не раскаяния. Не боли. Что-то древнее, хищное, знакомое до жути.

– Есть одна истина, сын, – произнёс он, и его голос внезапно потерял хрипоту, приобрёл старую, властную плотность. – Власть не в силе. Она в готовности сделать то, на что у других не хватит духа. Он сделал шаг вперёд. Не угрожающий. Почти отеческий. Его рука поднялась, будто для того, чтобы положить её на плечо Всеволоду. Я видела, как плечи Всеволода вздрогнули. Он не доверял, нет. Но он тоже был сбит с толку этой внезапной переменой. Он замер, его собственная защита на мгновение ослабла, сломленная неожиданностью, а не силой. И в этот миг всё произошло.

Движение Игната было столь быстрым, что глаз не успел за ним уследить. Из складок его когда-то роскошного, а теперь потрёпанного плаща мелькнул стальной блеск. Не клинок магии. Простой, отточенный до бритвенной остроты стальной кинжал. Старое, верное оружие, не требующее магии. Он не замахнулся. Он просто всадил его.

Глухой, влажный звук впитывающегося в плоть металла прозвучал громче любого взрыва. Кинжал вошёл точно под ребро, направленный рукой знатока, прямиком в сердце. Время остановилось.

Всеволод не крикнул. Он просто ахнул, коротко и удивлённо, как человек, которого внезапно толкнули в спину. Его глаза, широко раскрытые, уставились на лицо отца с выражением не боли, а абсолютного, вселенского непонимания. Он медленно, очень медленно посмотрел вниз, на рукоять кинжала, торчащую из его груди. Из уголка его рта по подбородку потекла тонкая струйка алой крови. Яркой, живой, невероятно красной на фоне его внезапно побелевшего лица.

– Н-нет… – это был не крик, а хриплый выдох, вырвавшийся из моей собственной груди. Ноги подкосились, мир поплыл перед глазами.

Игнат не выдернул клинок. Он оставил его там, держась за рукоять, и его взгляд наконец поднялся и встретился с моим. В его глазах не было торжества. Не было ненависти. Была все та же ледяная, безразличная пустота, но теперь в ней читалось нечто иное. Усталое удовлетворение ремесленника, завершившего долгую работу.

– Никому нельзя доверять, девочка, – произнёс он тихо, и его слова падали, как ледяные градины. – Магия во мне и вправду иссякла. Но власть… власть никуда не ушла. Она здесь. – Он легонько пошевелил рукоятью ножа, и Всеволод застонал, слабо, беззвучно, его тело затрепетало. – В готовности отнять жизнь у того, кто тебя любит. В этом и есть настоящая сила. И тут с края поляны донёсся звук. Сначала тихий, похожий на всхлип. Потом громче. Переходящий в истерический, надрывный, зловещий хохот. София. Она стояла, запрокинув голову, и смеялась. Её смех был невесёлым. Он был полон торжествующей, безумной ненависти. Она не смотрела на брата. Она смотрела на меня.

– Я же говорила! – выкрикнула она сквозь смех, и в её глазах плясали демоны. – Говорила, что он никогда не изменится! Доверчивые дурачки! Вы хотели раскаяния? Получите!

"НЕТ!"

На этот раз крик вырвался из меня. Дикий, раздирающий горло, полный такого отчаяния, что казалось, он может разорвать реальность. Я рванулась вперёд, не думая, не видя ничего, кроме его падающего тела.

Игнат легко, почти небрежно, выдернул кинжал. Кровь хлынула на промёрзшую землю, горячая и алая. Он отступил на шаг, как художник, отходящий от законченной картины. София, всё ещё смеясь, подошла к нему, и они вдвоём, не спеша, стали удаляться вглубь леса. Два призрака, два монстра, слившихся в своём торжестве.

Я не смотрела на них. Я уже была на коленях рядом с ним. Он лежал на боку, скрючившись, одна рука судорожно прижимала страшную рану, из которой сочилась жизнь. Его дыхание было хриплым, прерывистым.

– Всеволод… Всеволод, нет, нет, нет, – я бормотала, бессвязно, руки мои дрожали, пытаясь заткнуть рану, но кровь просачивалась сквозь пальцы, горячая и липкая. – Держись… пожалуйста, держись…

Я закрыла глаза, отчаянно пытаясь вызвать свою магию. Я представляла себе свет, тепло, исцеление. Я взывала к жизни, умоляла её вернуться к нему. Но из моих ладоней не лился изумрудный свет. Только слабое, болезненное мерцание, которое тут же гасло, не в силах противостоять чёрной дыре, разверзшейся в его груди.

– Не… получается… – всхлипнула я, чувствуя, как паника сжимает горло. – Почему не получается?!

Он медленно открыл глаза. Они были мутными, теряющими фокус. Но он увидел меня. Узнал. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получилась лишь гримаса боли.

– А… Алиса… – его голос был шепотом, едва слышным. – Всё… в порядке…

– Нет! Ничего не в порядке! – закричала я, прижимая его голову к своей груди, чувствуя, как его кровь пропитывает мою одежду. – Не уходи! Я не позволю! Ты слышишь? Я не позволю!

– Холодно… – прошептал он, и его тело затряслось в мелкой, страшной дрожи.

Я прижалась к нему крепче, пытаясь согреть своим телом, но знала – это бесполезно. Холод шёл изнутри. Из той пустоты, что разрасталась в нём с каждой секундой. Я гладила его лицо, его волосы, смотря в его глаза, в которых медленно гас свет. Я говорила ему что-то. Говорила о нашей первой встрече. О том, как он научил меня не бояться. О доме, который мы построим. Я сыпала словами, как заклинаниями, пытаясь заговорить смерть, отогнать её прочь. Он слушал. Его взгляд был прикован к моему лицу. В нём не было страха. Была лишь бесконечная, усталая грусть. И любовь. Такая сильная, что её почти можно было потрогать.

– Про… прости… – выдохнул он, и на его ресницах выступили крошечные капельки, смешавшиеся с кровью на губах.

– Не извиняйся! Ни за что не извиняйся! – рыдала я, целуя его лоб, его щёки, его холодные губы. – Останься со мной. Просто останься…

Но его дыхание становилось всё реже. Хриплым, коротким. Его рука, сжимавшая мою, ослабла. Его глаза смотрели на меня, но я уже понимала – он не видит. Он смотрит куда-то вдаль. Туда, где нет боли.

– Я… люблю… – это были его последние слова. Тихий, как дуновение ветра, шёпот. Потом его взгляд потух. Тело обмякло в моих руках. Дыхание остановилось.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь треском моёго собственного разбитого сердца.

Я сидела на коленях посреди выжженной поляны, держа на руках его безжизненное тело, и не могла издать ни звука. Слёзы текли ручьями, но я не всхлипывала. Я просто сходила с ума. Мир потерял все краски, все звуки, все смыслы. Он был мёртв. А вместе с ним умерла и я.

Я прижалась щекой к его остывающей щеке и замерла. Ничего больше не существовало. Только холод. Только пустота. И тихий, беззвучный вой души, оставшейся совершенно одной в ледяной, безжалостной вселенной.

Какой-то бесконечный миг я просто сидела, ощущая под пальцами леденящую холодность его кожи. Этот холод проникал глубже плоти, в самое нутро, выжигая всё внутри. Мир сузился до точки: его лицо, его закрытые глаза, алая лужа, растекающаяся по мху, и оглушительная тишина, в которой отдавался лишь безумный стук моего собственного сердца.

Потом этот стук превратился в один-единственный, навязчивый приказ: "НЕТ".

Это было не слово. Это был инстинкт, древнее, чем разум. Я рванула его к себе, прижимая к груди так сильно, что кости затрещали, будто я могла вдохнуть в него жизнь силой своего отчаяния.

– Нет, нет, нет, нет, – забормотала я, и мои пальцы, липкие от его крови, впились в его плечи. – Вернись. Вернись сейчас же. Я приказываю тебе!

Я зажмурилась, отбросив всё. Боль, ужас, сознание происходящего. Я погрузилась в ту пустоту, что сидела во мне, и стала искать. Искать родник моей силы, тот самый, что бил из самых глубин. Я нашла его – крошечный, пересохший ручеёк, едва пульсирующий. Я обрушила на него всю свою волю.

"ЖИВИ!"

Я кричала это мысленно, вкладывая в приказ всю мощь своей души. Я представляла, как из моих ладоней изливается не свет, а сама суть бытия. Золотой, тёплый, живительный поток, который должен был затопить его тело, согреть остывшую кровь, заставить снова забиться его сердце. Я ждала. Всё моё существо напряглось в ожидании ответа. Я ждала, что его грудь вздымется, что он сделает тот первый, судорожный вдох, что его ресницы дрогнут.

Ничего.

Только холод. Только тишина.

– Почему? – прошептала я, открывая глаза. Я смотрела на свои руки, прижатые к его ране. Они были чистыми. Никакого света. Никакой магии. Только кровь. – Работай! Чёрт возьми, РАБОТАЙ!

Я снова ударилась в попытки. Я не просто концентрировалась – я умоляла. Я взывала к каждой травинке на этой проклятой поляне, к каждому дереву в лесу, к самому небу. Я предлагала им всё. Свою силу. Свою жизнь. Свою душу. Лишь бы вернуть его.

"Возьми меня! – молила я невидимые силы. – Возьми всё, что угодно! Но верни его! Он не должен умирать! НЕ ДОЛЖЕН!"

Лес молчал. Природа, которой я служила, которой я была частью, оставалась глуха к моей мольбе. Она принимала смерть как данность. Как часть цикла. И в этом была её безжалостная, чудовищная правда.

Отчаяние переросло в ярость. Слепую, разрушительную ярость. Я отшвырнула его тело от себя – не из жестокости, а от бессилия – и вскочила на ноги.

– НЕТ! – закричала я в безразличное небо. – Я НЕ ПРИНИМАЮ ЭТОГО! ТЫ СЛЫШИШЬ? Я НЕ ПРИНИМАЮ!

Я вскинула руки, и на этот раз из меня вырвалось нечто. Не свет жизни. А её изнанка. Чёрный, ядовитый вихрь боли и гнева. Он ударил в землю, и там, где он касался, трава не просто вяла – она обращалась в пепел. Деревья на опушке содрогнулись и почернели, как после пожара. Я разрушала. Я уничтожала ту самую жизнь, которой пыталась служить. Но и это не помогло. Его тело лежало неподвижно. Безразличное к моей ярости, к моему отчаянию.

Ярость иссякла так же внезапно, как и началась. Оставив после себя леденящую пустоту. Я рухнула обратно на колени перед ним, обессиленная. Слёзы, которые я сдерживала, хлынули потоком. Они были горячими и солёными, но не могли растопить лёд, сковавший моё сердце. Я снова потянулась к нему, но теперь мои прикосновения были нежными, почти благоговейными. Я гладила его волосы, его щёки, пытаясь запомнить каждую черту, каждую линию. Его лицо было спокойным. Слишком спокойным. В нём не осталось ни боли, ни ярости, ни той суровой нежности, что светилась в его глазах, когда он смотрел на меня.

– Прости, – прошептала я, прижимаясь лбом к его груди, где когда-то билось его сердце. – Прости, что я не спасла тебя. Прости, что моей силы не хватило.

Я говорила с ним, как с живым. Рассказывала ему о своей любви. О том, каким он был. Сильным. Надёжным. Своевольным и яростным, но таким бесконечно преданным. Я вспоминала наши ссоры и наши примирения, наши битвы и наши тихие вечера у костра. Каждое воспоминание было иглой, вонзающейся в самое сердце.

Я чувствовала, как схожу с ума. Грань между реальностью и кошмаром истончилась до предела. Мне казалось, что он вот-вот откроет глаза. Что это просто дурной сон. Я щипала себя за руку, пытаясь проснуться. Но боль была реальной. И его холод – тоже. Солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в багровые тона. Цвет крови на его одежде стал темнее, почти чёрным. Я сидела, качаясь из стороны в сторону, и тихо напевала ту самую колыбельную, что пела ему, когда он был ранен. Ту, от которой он всегда затихал. Но на этот раз он не затихал. Он был тихим навсегда.

Ко мне подкралось осознание. Окончательное и бесповоротное. Всё кончено. Моя магия, самая суть жизни, оказалась бессильна перед лицом смерти. Я не богиня. Я – просто девушка, сидящая над телом любимого. И всё, что мне осталось – это горе. Глухое, безысходное, всепоглощающее горе.

Я перестала бороться. Перестала умолять. Я просто обняла его мёртвое тело и закрыла глаза, позволяя тьме поглотить меня. Мир мог рухнуть. Мне было всё равно. Остался только холод. И тихий, беззвучный вой внутри, который не смолкнет уже никогда. Я сидела, обняв его остывшее тело, и мир сузился до леденящего мрака. Но сквозь эту тьму, как проклятие и благословение одновременно, начали прорываться воспоминания. Яркие, живые, такие острые, что каждый образ вонзался в сердце осколком разорвавшейся гранаты.

Первый раз. Не в старом доме, не в битве. Раньше. Тот самый миг, когда я, ничего не понимая, попала в этот мир. Как он нёс меня на руках, а я была без сознания. Но уже тогда я чувствовала силу его рук. Уже тогда я чувствовала его обжигающее тепло. Его страсть. Его животное желание обладать мною. Его глаза, цвета грозового неба, смотрели на меня не со страхом или жалостью, а с холодным, изучающим интересом. Он был воплощением опасности, враждебного мира, в который я попала. И почему-то… почему-то в тот миг я почувствовала не ужас, а странное облегчение. Как будто встретила кого-то родного в аду.

"Нашёл тебя, искорка", – произнёс он, и его низкий голос отозвался гулким эхом в моей израненной душе. Он всегда так меня называл. Только он.

А вот он учит меня разводить костёр. Не магией. По-настоящему. Теряет терпение, ворчит, что я всё делаю неправильно, но его большая, сильная рука ложится поверх моей дрожащей ладони, направляя движение. "Вот так, – хрипит он у самого уха. – Не сила главное. Терпение". Его дыхание обжигает щёку, и от этого по спине бегут мурашки, совсем не от холода. И когда наконец вспыхивает первый, крошечный огонёк, он не хвалит меня. Он просто смотрит на пламя, а потом на меня, и в его гладах на мгновение вспыхивает что-то тёплое, почти нежное. "Неплохо", – бросает он и отворачивается, но я вижу, как уголок его губ дрогнул.

Ночь. Моя первая ночь в этом мире после нападения твари. Меня душат кошмары. Я просыпаюсь с криком, вся в холодном поту. И тут же слышу его спокойный, твёрдый голос из темноты: "Спи. Я здесь". Он не подходит, не пытается утешить. Он просто сидит рядом, его силуэт вырисовывается на фоне звёзд. Он не спал сам, он караулил мой сон, мой покой. И этого достаточно. Достаточно, чтобы сердце перестало бешено колотиться. Я засыпаю под мерный скрежет его точильного камня о сталь, и этот звук становится моей первой колыбельной.

А вот ссора. Наша первая крупная ссора. Я хотела помочь раненому зверю, он говорил, что это опасно и безрассудно. Мы кричали друг на друга посреди леса. "Ты слишком мягкая для этого мира!" – рычал он. "А ты слишком жестокий!" – кричала я в ответ. Он развернулся и ушёл. Я осталась одна, вся трясясь от гнева и обиды. А через час он вернулся. Молча. С окровавленными руками, в одной руке была та мёртвая тварь, что охотилась на того зверя. Он бросил её к моим ногам. "Теперь помогай своему питомцу", – буркнул он и снова ушёл, оставив меня в полном смятении. Он никогда не извинялся словами. Только делами.

Та ночь. Та самая ночь у костра, когда всё изменилось. Мы сидели, прижавшись друг к другу для тепла, и смотрели на пламя. Он был необычайно молчалив. Потом он повернулся ко мне. Не сказал ни слова. Просто посмотрел. И в его взгляде было столько всего – боли, одиночества, тоски и чего-то такого хрупкого, что сердце моё сжалось. Он медленно, будто боясь спугнуть, протянул руку и коснулся моей щеки. Его пальцы, привыкшие к мечу и огню, были на удивление нежными. "Алиса…" – прошептал он, и моё имя на его устах прозвучало как клятва. Наш первый поцелуй, который был не просто потоком страсти, или какого-то безумия. Наш первый настоящий поцелуй, который навсегда запомнился в памяти. Он был тихим, полным неизбывного страха и надежды. Как будто мы оба нашли то, что искали всю жизнь, и боялись это потерять.

А вот он, раненый, с температурой, прижимается ко мне всей своей тяжестью и шепчет в полубреду: "Не уходи… только не уходи…" Этот сильный, несокрушимый воин был беспомощен, как ребёнок. И я гладила его горячий лоб, пела ему те дурацкие песенки из моего мира, и чувствовала, как что-то во мне расцветает – тёплое, сильное, материнское и женскоe одновременно. Я защищала его. И в этом была моя сила.

Я вспомнила, как он защищал меня, когда я узнала о предательстве Софии. Как он увёз её к своему отцу. Ему было плевать, что его назовут предателем. Ему было плевать, что ему придётся бросить родной дом, бросить абсолютно всё. Ему было плевать, что его может убить собственный отец. Ему было важно одно – защитить меня.

Я вспомнила, как он успокаивал меня каждый раз, когда я плакала. Я была с ним настоящей. Несмотря на то, что с другими он был груб. Со мной он был нежен всегда. Он не боялся моих слёз, и всегда знал, как меня поддержать. Он знал, что мою боль может вылечить его любовь. И он любил меня. Всем сердцем. Всем своим невероятно горячим, обжигающим до костей, сердцем. И я любила его так же.

Я помню нашу первую близость. Помню его прикосновение. Помню, как моё сердце вырывалось из груди. Как он кусал мои губы и сжимал мои бёдра так, что я хрипло стонала от боли. Как он смотрел в мои глаза и в них я видела огонь.

И последнее… последнее, что я помню так ярко. Мы стоим на пороге дома моих родителей. Тот самый дом, который я видела только один раз, в своём подсознании. И куда я привела Всеволода. К порогу теперь уже нашего дома. Он смотрит на меня, а в его глазах – не битва, не опасность. Будущее. "Построим здесь сад, – говорит он, указывая на заросший двор. – Яблони посадим. И чтобы дети бегали". Он сказал это так просто, так уверенно, как о чём-то само собой разумеющемся. И я поверила. Поверила в этот мир. В него. В нас.

Эти картины проносились передо мной, сменяя друг друга, каждая – ударом ножа. Я сжимала его безжизненную руку и чувствовала, как по щекам текут слёзы, но я уже не рыдала. Это были тихие, бесконечные слёзы, в которых растворялась вся моя душа. Я вспоминала его улыбку. Редкую, сбивающую с толку, настоящую. Как он смеялся, запрокинув голову, – грубовато, от души. Как он хмурился, когда был чем-то недоволен. Как его глаза сужались в бою, становясь похожими на щёлочки, и в них плясали отражения пламени.

Я вспоминала его запах. Дыма, кожи, леса и чего-то неуловимого, только его. Я вспоминала тяжесть его руки на моей талии по утрам. Его сонное ворчание. Его упрямство. Его глупую, трогательную заботу, которую он так старательно прятал под маской суровости. Всё это было теперь просто памятью. Пылью. Картинками в моей голове, которым никогда не суждено стать реальностью. Никакого сада. Никаких яблонь. Никаких детей.

Только я. Одна. В мире, который снова стал чужим, холодным и безнадёжным.

Я прижалась губами к его остывшему лбу.

– Прости, что не сберегла наш сад, – прошептала я. – Прости, что не уберегла тебя.

Я осталась сидеть там, в опустевшем мире, держа в руках своё мёртвое солнце, и смотрела, как над лесом поднимается багровая, безразличная луна. Она освещала его лицо, и оно казалось почти мирным. Но это был мир небытия. Вечного сна. А я оставалась бодрствовать. В аду, который он когда-то наполнил для меня светом. И теперь этот свет погас навсегда.

Сил больше не осталось. Ни на слёзы, ни на мысли, ни даже на то, чтобы просто держать его руку. Мои пальцы разжались сами собой, и его холодная ладонь бессильно упала на промёрзшую землю. Мир поплыл перед глазами, краски смешались в грязно-серую пелену. Голова тяжело упала ему на грудь, на ту самую, что ещё недавно дышала, а теперь была безмолвной и недвижной. Тьма накатила мягкой, безразличной волной. Она не была пугающей. Она была… приглашением. Побегом. Я не сопротивлялась. Позволила ей унести себя.

Сначала был только свет. Тёплый, золотистый, как мёд на утреннем солнце. Он обволакивал меня, согревая до костей, растворяя ледяную глыбу, что сдавила грудь. Пахло… пахло свежеиспеченным хлебом, яблоками и сушёной мятой. Знакомый, родной запах моего детства.

Я открыла глаза. Вернее, мне показалось, что открыла. Я стояла в лугу, полном полевых цветов. Небо было бездонным и ясным, а воздух звенел от пения невидимых птиц. И передо мной…

– Доченька наша, – раздался ласковый, дрожащий от эмоций голос.

Это была мама. Не смутный образ из памяти, а настоящая. Её волосы, цвета спелой пшеницы, были заплетены в мою любимую косу, а в зелёных, как весенняя листва, глазах светилась безграничная любовь. Она была в простом платье, и на её плече красовался знакомая крошечная родинка.

Рядом с ней стоял отец. Высокий, крепкий, с седыми висками и добрыми морщинками у глаз. Его рука, сильная и мозолистая, лежала на плече мамы. Он смотрел на меня, и на его лице была такая смесь радости и печали, что у меня перехватило дыхание.

– Папа… Мама… – это был не крик, а сдавленный, детский шёпот. Я не могла поверить. Это был сон? Если да, то я не хотела просыпаться никогда.

Мама распахнула объятия, и я бросилась в них. Я чувствовала её тепло, твёрдость её рук, её запах – настоящий, живой. Я зарылась лицом в её плечо, и всё, что я сдерживала, все слёзы, всю боль, всю пустоту, вырвалось наружу. Я рыдала, как ребёнок, которого только что отняли от груди, трясясь в её объятиях.

– Он умер… – всхлипывала я, не в силах выговорить больше. – Он умер… а я не смогла… я ничего не смогла сделать…

Отец подошёл и обнял нас обеих, заключив в свой мощный, надёжный круг. Его молчание было красноречивее любых слов. Он просто держал нас, позволяя мне выплакаться.

– Мы знаем, солнышко, мы знаем, – наконец прошептала мама, гладя меня по волосам. Её голос был тихим, как шелест листвы. – Мы видели. Мы всегда с тобой.

– Здесь так больно… – выдохнула я, поднимая на неё заплаканное лицо. – Я не могу… я не хочу без него…

Отец присел на корточки передо мной, чтобы быть с нами на одном уровне. Его глаза, мудрые и спокойные, смотрели прямо в мою душу.

– Алиса, слушай меня, – сказал он твёрдо, но без суровости. – Боль – это цена за любовь. Чем сильнее любишь, тем больнее терять. Но это не конец.

– Как же не конец? – прошептала я. – Он же… его нет…

– Нет ничего невозможного для сердца, что любит по-настоящему, – отец улыбнулся, и в его улыбке была вся вселенская мудрость. – Ты – дитя жизни. Ты говорила с древними духами леса. Ты победила саму тьму, что пыталась поглотить тебя. Разве воскрешение любимого – большее чудо, чем всё это?

Его слова повисли в воздухе, наполненные новой, безумной надеждой. Я смотрела на него, не веря своим ушам.

– Но… моя магия… она не сработала… – возразила я, снова чувствуя горечь поражения.

– Потому что ты пыталась исцелить мёртвое тело, – мягко сказала мама, беря мою руку и прижимая её к своему сердцу. Я чувствовала его ровный, спокойный ритм. – Но его душа… его душа не умерла, Алиса. Она ранена. Она заблудилась. Её нужно найти. Вернуть. Не силой. Любовью.

Мы сидели втроём на лугу, и я рассказывала им о нём. О Всеволоде. Не о воине, не о маге огня, а о том человеке, которого я полюбила. О его упрямстве, его тайной нежности, его страхе одиночества. Я говорила, а они слушали, кивая, и в их глазах не было осуждения, только понимание и бесконечная любовь.

Потом мы просто молчали. Мама плела мне венок из васильков и ромашек, а отец рассказывал смешные истории из своего детства. Раассказывал, как они познакомились с мамой, рассказывал, как они полюбили друг друга. Как вместе строили дом. Мы смеялись. Я смеялась! В этом мире, полном света и покоя, боль отступила, уступив место тихой, светлой грусти и… надежде.

Я знала, что это ненадолго. Что это лишь передышка. Но эта передышка была даром. Она давала мне силы.

– Пора, доченька, – наконец сказала мама, её голос стал тише, прозрачнее. Образы родителей начали мерцать, становиться менее плотными.

– Нет! – вскрикнула я, хватая её за руку. – Ещё немного! Пожалуйста!

– Ты должна вернуться, – сказал отец. Его фигура тоже начала растворяться в золотом свете. – Его душа ждёт тебя. Только ты можешь стать его путеводной звездой. Помни… нет ничего невозможного. Ничего. Верь в свою любовь. Как мы верим в тебя.

Они обняли меня в последний раз. Их объятия были уже не такими плотными, больше похожими на дуновение тёплого ветра.

– Мы любим тебя, наша девочка, – прошептала мама, и её голос слился с шелестом травы.

– И гордимся тобой, – добавил отец, и его слова отозвались эхом в моём сердце.

И они исчезли. Луга не стало. Остался только золотой свет, который медленно угасал.

Я проснулась. Резко, с ощущением падения. Холодный утренний воздух обжог лёгкие. Под щекой была не мягкая трава, а жёсткая, промёрзшая земля. И под рукой – ледяная, безжизненная рука.

Боль вернулась. Острая, как нож. Но теперь она была… иной. В ней не было безысходности. Была решимость. Я медленно поднялась, оглядываясь. Кругом была всё та же выжженная поляна, тот же холодный рассвет. Тело Всеволода лежало рядом, бледное и неподвижное.

Но что-то изменилось. Во мне. Я подошла к нему, но уже не упала на колени в отчаянии. Я встала рядом. Я положила руку на его грудь, на то место, где когда-то билось его сердце. Я закрыла глаза. Я не искала магию жизни. Я искала его. Его душу. Его суть. Тот самый огонёк, что светился в его глазах, когда он смотрел на меня.

"Моя душа нашла тебя тогда, точнее ты нашёл меня. Это была судьба. И ты сам знаешь об этом, – подумала я, обращаясь к нему в тишине своего сердца. – Найду и сейчас. Куда бы ты ни ушёл. Я не оставлю тебя. Никогда. Потому что я люблю тебя. И моя жизнь без тебя не будет иметь смысла. Когда-то я потеряла своих родителей. Когда-то я потеряла свою магию. Но в этом мире нет ничего хуже, чем потерять тебя"

И глубоко внутри, в самой сердцевине моей опустошённой души, теплился крошечный, но упрямый огонёк. Огонёк, зажжённый любовью моих родителей и подаренной ими надеждой.

Путь будет долгим. Путь будет страшным. Но я не сдамся.

Потому что нет ничего невозможного.

Конец