Бесстыжий Слизень и ее Лоточек Ненависти

Глава 1. В которой нас засасывает в извилины

В извилистых глубинах Гермионы Джейн Грейнджер, между полкой с классификацией гоблинских восстаний по алфавиту и картотекой «Как обучить упрямого волосатого друга таблице умножения», зияла чёрная дыра. И в этой дыре, обмотанный паутиной патологических фантазий автора, обитал Драко чёртов-хренов-блядский Малфой.

Гермиона стояла в коридоре, прижатая к каменной, несущей (очень важно!) стене. Привычное для неё положение.

У неё уже образовалась устойчивая мозоль на спине в форме герба Малфоев.

Драко, как и полагается, нависал.

Он был так близко, что Гермиона могла разглядеть каждую воображаемую чешуйку на его идеально вылепленной злодейской коже.

— Гррррр, — прорычал он, потому что словарный запас у него, как и у всех мальчиков-слизеринцев (и гриффиндорцев, и когтевранцев и тем более – пуффендуйцев), после войны скукожился до гортанных звуков и многозначительных взглядов.

Он сглотнул.

Слюны было так много, что Гермиона мысленно отметила: «Объем — полный Кубок Огня. Пригодится для гидратации, если он, как обычно, забудет меня напоить после акробатического этюда на тему «Слизень в раю».

Запах.

О, да!

От Гермионы, по неизвестной науке причине, всегда пахло тёплыми булочками с корицей.

Особенно когда она нервничала, злилась или просто дышала.

Драко, вечно голодный (видимо, в Поместье Малфоев после войны кормили только горем и сигаретным дымом), втягивал ноздрями этот аромат, как умирающий от похмелья василиск.

— Уф, ну ты и урод! — выдохнула она, потому что «хорёк» было уже слишком скучно, а «Малфой» не передавало всей глубины её смешанных чувств, которые можно описать как «какой же ты урод, я так тебя хочу, но сначала побей меня немного, ладно?».

На заднем плане, как две несчастные NPC-шки, метались Гарри и Рон.

— Но это же Слизеринский хорёк! — причитал Гарри, бесцельно хватая себя за шрам.

Он теперь делал это каждые пять минут, даже когда заказывал кофе.

— Она испортила… Ммм… Булочку… — бубнил Рон, чья личность после войны свелась к поглощению пищи и мычанию. Он вечно жевал. Даже во время похорон. Особенно – во время похорон.

Драко проигнорировал их.

Фоновый шум из тупоголовых гриффиндорцев был прописан в его жизненном сценарии где-то после пункта «рычать» и перед «сорвать с Грейнджер зубами трусы».

— Я ненавижу каждую твою вьющуюся, умную, пахнущую выпечкой волосинку, — прошипел он, и в его глазах вспыхнули огоньки боли, сломленности и желания запить эту боль огневиски, закусив сигаретой. Сигареты они, конечно, доставали прямиком из Запретного леса, где их выращивали магические бобры под руководством смутно осуждающего Дамблдора-призрака.

Его рука – холодная, с длинными пальцами, конечно – грубо схватила её за подбородок.

Гермиона затрепетала.

Покраснела.

Побледнела.

По её щекам покатились две одинокие слезинки.

От унижения.

Или предвкушения.

Черт-знает-что-такое-хер-пойми.

«Он жёсткий снаружи, но такой сломленный внутри, — лихорадочно думала она, пока он уже задумчиво водил по её губам своим огромным прибором. — Он причиняет боль, потому что носит её в себе. И сейчас он поместит её… в меня. На осколках этого разбитого унитаза, ведь мы пришли сюда логически после словесной перепалки».

Их Первый Раз произошёл именно там.

Среди битого фаянса, под скрипящей люстрой-химерой.

Драко, как голодный мантикор, сорвал зубами её трусы (шёлковые, с кружевами стринги, купленные специально для этого момента в «Дырявом котле»).

Его целью было её лоно (никогда не «вульва», Мерлин, нет, только эпичное «лоно»! На худой конец (хе-хе – худой конец Рона, естественно) – «киска», «вход» или «дырочка»). А также перси (с сосками-горошинами, которые он принялся обгладывать, словно кукурузу), уста, чело и прочие прелести из романов XIX века.

Это был жёсткий, акробатический, неудобный для всех участников процесс.

Гермиона, для которой это был первый раз (Уизли только жрал и умел), получила ровно десять оргазмов.

С перерывом на пару, чтобы Драко мог хрипло прошептать что-то про «грязь на своей чистой крови» и «проклятую ведьму, которая сводит его с ума».

Презерватив?

Ах, вы о магическом барьерном контрацептиве?

Ха-ха.

Нет.

После войны они все стали слишком тёмными, сложными и травмированными для такой банальности.

Рисковать беременностью от человека, который только что назвал тебя «грязнокровной сволочью» — это же пик романтики и искупления через страдание! И какие ЗППП от того, кто перетрахал половину Хогвартса.

Когда всё закончилось, они лежали среди осколков.

Драко закурил.

Гермиона, чувствуя, как боль приятно пульсирует в её лоне, смотрела в потолок.

— Мне нужно идти пытать домовых эльфов, — хрипло сказала она. — Это помогает мне справиться с послевоенной травмой.

— Понятно, — кивнул Драко, выпуская дым ей в лицо. — А я пойду продолжу свои дела школьного порно-магната. Отец не одобрит, но мне нужно финансировать свою зависимость от огневиски и выражать боль через эксплуатацию других.

Они молча поняли друг друга.

Это была любовь.

Или ненависть.

Или стокгольмский синдром, существование которого не доказано ни одним учёным-в-говне-не-мочёным, приправленный плохой литературой и обилием съедобных метафор.

А где-то вдали, у столовой, Рон подавился жареной курицей, а Гарри безуспешно пытался призвать патронуса, который в последнее время выходил каким-то тусклым и со скептически поднятой бровью.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 2. В которой утро начинается не с кофе, а с экзистенциального кризиса и сигаретного пепла

На следующее утро Гермиона проснулась.

Точнее, её сознание медленно всплыло из липкой трясины послевоенной травмы, десяти оргазмов и запаха сигарет, въевшегося в волосы.

Она была в своей кровати в Гриффиндорской башне.

Как она сюда попала?

Магия?

Или Драко донёс её на своих худых, но мускулистых от постоянного нависания руках, рыча что-то о «недостойном поведении наследника древнего рода».

Рядом на тумбочке лежала записка.

Не свиток пергамента, а смятая пачка от сигарет «Драконья хрипота», на обратной стороне которой неровным почерком было выведено:

«Грейнджер. Твоё лоно – мой новый алтарь. Унитаз в Северном крыле теперь наш. Не трогай себя. Вечером. Буду рычать. И нависать. – Д.М.

P.S. От Уизела пахло сосисками. Мешало сосредоточиться на твоём запахе выпечки. Вели ему прекратить существовать в моём радиусе обоняния».

Гермиона прижала записку к своему лону (оно, кстати, приятно ныло, как и полагается после акробатики на фаянсе).

Какая поэзия.

Какая глубина.

Он назвал её лоно алтарём!

Это явно значило, что их отношения перешли на новый, духовный уровень, построенный на взаимном оскорблении и неудобном сексе.

На завтрак она спустилась, прихрамывая. Хромота была обязательным атрибутом утро-после-самого-лучшего-секса. Это доказывало, что секс был жёстким, животным, ломающим таз.

Гарри и Рон уже сидели за столом.

Гарри бессмысленно водил палочкой над яичницей, видимо, пытаясь призвать патронуса, но получалась лишь жалкая дымка в форме вопросительного знака.

— Где ты была? — спросил он, не отрывая взгляда от своего провального магического акта. — Мы искали тебя, чтобы… чтобы… — он замялся.

Собственно, у них не было дел.

После войны сюжетная функция Трио свелась к тому, чтобы беспокоиться о Гермионе, ругать хорька и жевать.

— Она была с этим хорьком! — прохрипел Рон.

Вместо обычной курицы он жевал свой гнев. Это был новый уровень.

— Я чувствую это нутром! И… и… она пахнет не только булочками, но и его одеколоном!

В этот момент в зал вплыл Драко. Он не шёл. Он двигался по залу, как призрак собственной тоски.

На нём была идеально сидящая мантия, под которой, как знала Гермиона, скрывалось тело, покрытое шрамами (душевными и физическими) и истёртая в попытках избавиться чёрная метка.

Его глаза метнули молнию ненависти и похоти прямо в её сторону.

Гермиона вздрогнула, покраснела и уронила ложку в овсянку.

Идеальная утренняя эстетика.

Проходя мимо стола Гриффиндора, он нарочно задел плечом Гарри.

— Поттер, — протянул он, растягивая слова, будто они были ему противны, каждая сраная буковка. — Твой патронус сегодня особенно жалок. Он отражает твою душу. Пустую и… недоделанную.

Затем его взгляд упал, как тяжёлая гиря, на Гермиону.

— Грейнджер. После уроков. Стена у библиотеки. Та самая, с выщербиной от моего локтя в прошлый вторник. Не опаздывай. Мне нужно выместить на тебе накопленную за день ярость и боль, вызванную созерцанием этих плебеев за едой.

Он удалился.

Весь Слизеринский стол вздохнул с обожанием.

Пэнси Паркинсон упала в обморок от такого напора токсичной маскулинности.

Блейз Забини загадочно улыбнулся, потому что его роль — быть загадочно улыбающимся и давать иногда дельные советы – только его Драко и слушает, и то – временами.

— Он пригласил меня к стене! — прошептала Гермиона, и в её глазах вспыхнули огоньки, очень похожие на те, что были у Драко, но с примесью библиотечной пыли. — Это… свидание!

— Это угроза! — попытался вразумить её Гарри, но было поздно.

Гермиона уже витала в облаках, которые по форме напоминали член Драко.

Урок зельеварения прошёл в тумане. Буквально – после войны вся слизеринская половина курила прямо на уроках.

Профессор Слизнорт, который после войны решил, что лучшая педагогическая тактика — не замечать абсолютно ничего, вяло бубнил что-то о свойствах корня мандрагоры.

Драко, сидевший с ней за одним котлом (о, чудо случайного распределения мест!), положил ей на колено свою холодную руку.

— Твоё дыхание отвлекает, — прошипел он, не глядя на неё. — Пахнешь круассаном с шоколадом. Я сейчас сойду с ума и добавлю в зелье вместо жабьих мозгов свою сперму.

Гермиона обомлела.

Какая романтика!

Он готов рисковать оценкой ради неё!

Она сжала бёдра, чувствуя, как по её лону пробежали мурашки.

— Не смей, — выдохнула она, глядя на его идеальный профиль, высеченный из мрамора и родительского недовольства. — Это зелье требует концентрации. Добавь своё… вещество… позже. Мне в… лоно.

После уроков она, как и было приказано, ждала у той самой стены.

Она нервно переминалась с ноги на ногу, машинально натирая свою фирменную мозоль.

Внезапно её осенило: а что, если это не любовь? Что, если это глубокая психологическая проблема, замешанная на гормональном всплеске и желании доказать что-то всему миру и особенно Рону Уизли?

Она тут же отогнала эту еретическую мысль.

Нет, это судьба.

Раз он чувствует запах её выпечки, а она — его аромат боли, денег и сосны, значит, они созданы друг для друга.

Он появился беззвучно.

Навис.

— Надоело ждать, — прохрипел он.

— Я не…

Её слова были заглушены его губами.

Вернее, это был не поцелуй.

Это было нападение губами.

Он въедался в её губы, кусал её язык, словно пытаясь съесть тот самый запах выпечки изнутри.

Его руки грубо впились в её бёдра, прижимая к неровной каменной кладке.

Гермиона почувствовала, как шероховатость камня через ткань формы усиливает ощущения.

— Ты… ты чудовище, — выдохнула она, когда он переместил свои атаки на её шею, оставляя синяки, которые позже она будет с робкой гордостью рассматривать в зеркало.

— Зато – твоё чудовище, — прохрипел он в ответ, и это было самое любовное признание, на которое он был способен.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот момент из-за угла вышла профессор МакГонагалл.

Она остановилась, посмотрела на них без единой эмоции на лице, вздохнула так, будто это был тысячный акт вандализма против школьной стены, который она наблюдала, и просто сказала:

— Мистер Малфой, мисс Грейнджер. Пожалуйста, сместите эпицентр ваших… бурных выяснений отношений… хотя бы на два фута левее. Эта часть стены исторически ценна. А та — уже закалена годами студенческого порыва. И, мисс Грейнджер, у вас сзади на мантии прилип осколок фаянса. Рекомендую быть осмотрительнее.

Она удалилась.

Гермиона покраснела от стыда и возбуждения одновременно.

Даже МакГонагалл признала их бурные отношения!

Это было почти что благословение!

Драко отстранился, его дыхание было тяжёлым, как груз всех его семейных грехов.

— Вечером, — бросил он. — В нашей комнате. Я… принесу огневиски. И сигареты. И ненависть. Много ненависти.

— Я… принесу лоно, — кивнула Гермиона, понимая, что это звучит как минимум странно, но в их личной вселенной это было священным договором.

Он ушёл, оставив её прижатой к стене, сбитой с толку, с припухшими губами и новой царапиной на спине.

Где-то в кармане у неё зазвенел галлеон — видимо, выпал из кармана Драко.

Плата за услуги?

Или начало её финансирования как будущей содержанки?

Гермиона решила не думать об этом. У неё было лоно, ждущее своего болта, и это было главное.

А в это время Гарри и Рон, прячась за статуей одноногого рыцаря, наблюдали за всем.

— Она сказала «лоно», — с ужасом прошептал Рон, роняя пирожок. — Она никогда раньше не говорила «лоно»!

— Всё кончено, — мрачно констатировал Гарри, бессильно опуская палочку. — Её похитили клише. Спасти может только… очень длинный и плохо написанный фанфик на восемьдесят глав, где они женятся, у них появляется сын Скорпиус, а мы с тобой становимся камео на их свадьбе, жующими в углу.

Рон разрыдался.

Но тихо.

Потому что даже его слезы должны были быть всего лишь сопровождением драмы на фоне великой и уродливой любви.

Глава 3. Лоно преткновения, или как Выручай-Комната получает травму

Выручай-Комната, будучи существом с тонкой душевной организацией и обширным опытом обслуживания самых пошлых студенческих фантазий, вздохнула – если бы у комнаты были лёгкие – и приготовилась.

Запрос был ясен, как слеза страдания на щеке Малфоя: «Мне нужно место, где можно облагородить свою животную страсть обстановкой в стиле «Леди и бродяга, но оба токсичны».

И вот, когда Гермиона и Драко в очередной раз синхронно зашагали по коридору седьмого этажа (он — чтобы скрыть боль за маской презрения, она — чтобы утолить жажду унижения), перед ними возникла дверь. Не простая дверь, а дверь с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано: «Амбар для разврата. Версия 2.0. С любовью, ваша травма».

Драко толкнул дверь своим худым, но доминантным бедром.

Внутри пахло пылью, лавандой и подавленными социальными нормами.

Комната превзошла сама себя.

Это был не просто бордель викторианской эпохи. Это был бордель, оформленный дизайнером, который читал только адаптированные для детей комиксы по Диккенсу и смотрел «Шерлока Холмса» на пиратской кассете.

Повсюду висели тяжёлые бархатные портьеры цвета увядшей розы, которую сорвали и бросили в лужу.

Стояли козетки с шаткими ножками, явно говорящие: «Нас невозможно трахнуть, не опрокинув».

На стенах криво висели овальные портреты, на которых изображённые дамы и господа смотрели с выражением глубокого разочарования и лёгкой тошноты.

В камине симулировал горение магический огонь, который время от времени выплёвывал искры в форме маленьких неприличных силуэтов.

Воздух был густ от запаха дешёвых духов «Греховный вечер» и скрытой истерии.

— Чёрт, — выдохнул Драко с придыханием, полным одобрения. — Похоже на гостиную моей тётушки, которую все стыдливо называют «заядлой путешественницей».

Гермиона замерла на пороге, её лоно уже трепетало в предвкушении эпического соития. Её взгляд упал на центральный предмет комнаты — огромную кровать с балдахином, украшенным плюмажем из страусиных перьев.

— Это… аутентично? — неуверенно спросила она, снимая мантию. Под ней оказалось викторианское бельё, которое материализовалось на ней по желанию комнаты.

Корсет, удушающе тесный, и истончённые чулки с подвязками, украшенными бусинами в форме крошечных черепов. Видимо, комната пыталась соединить эротику и готику, чтобы понравилось её брутальному кавалеру с ранимой душой.

— До аутентичности мне сейчас, как до благородных поступков, — прохрипел Драко, уже срывая с себя галстук, который тут же превратился в змею. Он двигался к ней, как голодный самец мантикоры. — Ты пахнешь… горячим сахарным печеньем в этой дурацкой обстановке. Это сводит меня с ума. Я хочу разбавить эту бутафорию твоим оттраханным телом, покрытым моей спермой.

Он схватил её за талию, затянутую в корсет, и притянул к себе.

Гермиона вскрикнула — от тесноты корсета и сладкого ужаса.

Его губы обрушились на её чело, затем сползли к устам, которые он обследовал языком, как археолог, ищущий скрытые смыслы.

— Эти пуговицы… — зарычал он, безуспешно пытаясь разорвать тонкую ткань её блузы. — Проклятая викторианская сдержанность!

— Магия, Драко, — прошептала она, извлекая палочку. Одним движением она испарила одежду с них обоих, оставив только её корсет (потому что его невозможно снять без посторонней помощи, а посторонняя помощь нарушила бы интимность момента) и его носки – зелёные с серебряными змейками.

Они рухнули на кровать, которая проскрипела трагически и многозначительно.

Перья с балдахина посыпались на них, как снег в доме с привидениями.

Их соитие не было любовью.

Это было историческое реконструкторство с элементами порнографии.

Драко, как и полагается, вошёл в её лоно (оно было уже влажным от предвкушения и лавандового масла, которое заботливо предоставила комната).

Он двигался с жестокостью сапёра, разминирующего мину викторианской морали. Каждый толчок сопровождался скрипом кровати, вздохами портретов на стенах и далёкими звуками уличной шарманки, которую Комната наивно считала обязательным аудио-сопровождением эпохи.

— Ты… ты развратная служанка с умными мозгами, — выдавил из себя Драко, его лицо было искажено мукой и удовольствием. — Я заплачу тебе… галлеонами презрения.

— Да! — закричала Гермиона, потому что надо было кричать, а не потому что ей было по-настоящему хорошо.

Её корсет впивался в рёбра, второй и третий оргазм смешивались с чувством острой нехватки кислорода.

Она видела перед глазами пятна — то ли от экстаза, то ли от гипоксии.

Вдруг один из портретов на стене ожил. Дама в чепце склонила голову и произнесла ледяным тоном:

— Молодой человек, вы не прикрыли ноги покрывалом. Это может привести к смертельной простуде и общественному порицанию.

Драко, не прерывая ритма, швырнул в портрет пустую декоративную вазу. Та разбилась с жалобным звоном.

— Заткнись, призрак! Я выражаю свою боль!

В этот момент стена напротив стала прозрачной, а затем начала напоминать окно в соседнюю комнату.

Там, за стеклом, сидели Гарри и Рон.

Они были прикованы к стульям, с чашками холодного чая в руках. На их лицах была маска абсолютного, всепоглощающего ужаса. Над их головами парила невидимая надпись, которую можно было прочесть по губам: «ЗАЧЕМ?»

— Не обращай внимания, — прохрипел Драко Гермионе, заметив её испуганный взгляд. — Это просто наши внутренние демоны. Продолжай.

Она закрыла глаза.

Когда она открыла их снова, Гарри и Рон исчезли, а на их месте была заспиртованная рыба в банке, которая смотрела на них тем же осуждающим взглядом.

Через десять оргазмов, три сломанные пружины кровати и одну слезу скупого раскаяния, скатившуюся по щеке Драко, всё закончилось.

Они лежали среди обломков бутафорской мебели и своих чувств.

Драко закурил.

Сигарета появилась в его пальцах из воздуха — видимо, Выручай-комната сдалась и просто начала материализовывать предметы по первому требованию.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Внезапно из потолка раздался голос — спокойный, вежливый и смертельно усталый.

Это был голос самой Комнаты:

— Уважаемые… пользователи. Ваш сеанс истекает. Прошу освободить помещение. Мне требуется не менее четырёх часов, чтобы привести себя в порядок после такого… напора неисторических деталей и психологических проекций. На будущее: викторианские дамы не называли свои гениталии «лоно» во время полового акта. Это анахронизм. И, мистер Малфой, пожалуйста, больше не швыряйтесь антиквариатом. Он магически привязан и чувствует боль.

Драко и Гермиона молча оделись.

На прощание он швырнул на кровать несколько галлеонов.

— На… ремонт, — бросил он в пространство.

Когда они вышли, дверь бесшумно растворилась в стене, а затем на её месте появилась надпись, нацарапанная самой кладкой: «В отпуске до дальнейшего уведомления. По вопросам секса в исторических декорациях обращайтесь к призраку Почти Безголового Ника. Он насмотрелся всего за свои пять веков».

Гермиона и Драко пошли по коридору в противоположные стороны, не обменявшись взглядами.

У неё ныло лоно и чело.

У него болела душа и правое колено, которым он ударился о викторианский комод.

Где-то далеко, в гриффиндорской гостиной, Рон безутешно ел пудинг, пытаясь заесть увиденное, а Гарри писал жалобное письмо Дамблдору в мир иной, умоляя того вмешаться, хотя бы в форме призрачной поучительной притчи.

Но они оба знали — это была только середина истории.

Впереди их ждали ещё семьдесят-с-хером глав, включая сцену ревности в оранжерее, где Драко будет сравнивать её с ворвавшимся в его жизнь вихрем, свадьбу под дождём из пепла и слёз, рождение сына Скорпиуса Гипериона Малфоя, который с первого вздоха будет пахнуть старыми книгами, деньгами, сигарами и несбывшимися надеждами.

Глава 4. В которой сюжетный вакуум заполняется кричащими лошадьми и беготнёй по крышам

На следующий день в Хогвартс пришло осознание. Оно пришло в виде двух прочных дубовых сундуков, доставленных почтовыми совами размером с пони. На сундуках не было адреса, только выжженная клеймом надпись: «ПРОДОЛЖЕНИЕ. НЕ ОТКРЫВАТЬ БЕЗ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ О РЕЙТИНГЕ NC-17».

Гермиона, разумеется, открыла его сразу.

Внутри лежала сверкающая мантия из паутины и сожаления, а под ней – рукопись на 5000 страниц под названием «ТЫ МОЯ ОТРАВА, МОЯ ИСКУПИТЕЛЬНАЯ ЖАЖДА, ИЛИ ПОЧЕМУ МЫ ОПЯТЬ В ЭТИХ АМБАРАХ?» Автор значился как «Та Самая, Чья Муза Питается Клише».

Драко получил свой сундук.

Внутри был флакон с памятью, в которой он бьёт кулаком в зеркало, а осколки складываются в слово «ЛОНО», и набор для выживания: огневиски, сигареты, чёрные рубашки из шёлка, сшитого домовыми эльфами и брошюра «100 способов нависнуть драматичнее».

С этого момента сюжет потерял последние признаки ориентиров. Он плыл, как плот по реке из патоки и слёз.

Всё началось с того, что лоно Гермионы заговорило.

Да, буквально.

Оно издавало тихие, влажные звуки, когда мимо проходил Драко.

—

Бульк

, — говорило лоно, когда он рычал.

—

Хлюп

, — отвечало оно, когда он сглатывал.

— Мне нужно поговорить с твоей хозяйкой, — однажды заявил Драко, пристально глядя на область ниже её талии. — Она игнорирует правила биологической безопасности.

Затем в историю ворвался новый персонаж — лошадь Драко. Не метафорическая, а самая настоящая.

Чёрный жеребец по кличке Разрушитель-Стен.

Он появился на школьном дворе в пятницу, топча клумбы с мандрагорами и испытывая явную психологическую связь с Драко. Теперь они могли синхронно хрипеть, закатывать глаза и вставать на дыбы при виде Гермионы. Лошадь, естественно, тоже чувствовала её запах.

— От тебя пахнет пряничной конюшней, — мрачно констатировал Драко, пока его скакун нюхал волосы Гермионы, фыркая и выбивая копытом ритм будущего секса.

Сюжет требовал погони.

Поэтому в одну из ночей Драко и Гермиона бежали по крышам Хогвартса.

Зачем?

Чтобы убежать от самих себя, конечно.

Он – в идеально сидящих чёрных штанах, она – в ночной рубашке, которая предательски развевалась, обнажая икры, манящие и соблазнительные ножки, ведущие в храм её женственности.

— Я никогда не останавливаюсь! — кричал он в ночь, спотыкаясь о черепицу. — Моя душа – это вечный побег от отцовских ожиданий и в твои объятия!

— Я бегу, чтобы догнать твою боль и засунуть её себе в лоно! — задыхаясь, кричала в ответ Гермиона.

Их диалог нарушила Минерва МакГонагалл, выглянув из окна своей башни в ночном колпаке.

— Если вы хотя бы один кровельный элемент повредите! — орала она ледяным тоном, — я лично опишу ваши похождения в таком стиле, что ваши внуки покраснеют! И пришлю счёт. Идите спать! Или трахайтесь, как цивилизованные люди, в постели! Эта крыша пережила восстание горгулий в 1892-м и две войны, она не заслужила такого обращения!

Потом был эпизод с похищением.

Похитила Гермиону, разумеется, Пэнси Паркинсон, которая внезапно обрела глубину характера и мотивацию: «Он должен быть моим, потому что у нас общее презрение к плебеям, а ещё у меня в груди дыра, которую может заполнить только его токсичная любовь! К тому же отсасываю я лучше всех в Хогвартсе!».

Пэнси заперла Гермиону в комнате, обитой бархатом цвета запёкшейся крови, и читала ей вслух выдержки из дневника Драко, где он писал: «Сегодня снова ненавижу Грейнджер. Её губы. Её ум. Её лоно. Всё. Интересно, она тоже ненавидит меня? Надеюсь, да. Иначе зачем мне жить?».

— Слышишь? — рыдала Пэнси. — Он страдает! А ты только усугубляешь его страдания своим существованием!

— Но… но я же могу исцелить его страдания своим лоном! — пыталась возразить Гермиона, но её рот был заткнут чулком из шёлковой нити ненависти.

Драко, разумеется, пришёл на помощь.

Не потому, что волновался, а потому что «никто не имеет права угрожать моему имуществу, кроме меня самого».

Он ворвался в комнату, не пользуясь дверью, а проломив стену плечом, на котором тут же выступили капли пота, блестящие, как алмазы слёз.

— Отпусти её, Паркинсон! — прорычал он, и в его голосе звучали отголоски десяти тысяч плохих романов. — Её лоно… оно пропитано моей болью. Это моя терапевтическая территория.

После спасения была сцена у камина.

Они сидели, завернувшись в один плед, сотканный из недопонимания и овечьей шерсти. Гермиона смотрела на языки пламени, которые принимали формы их будущих детей.

— Иногда мне кажется, — сказала она, вкладывая в голос всю мудрость, которую почерпнула из прочитанных книг и пережитого на осколках унитаза, — что мы не просто два травмированных человека. Мы – аллегория. Аллегория ПостПоттеровского Фандома. Я бы назвала это ПоПоФан из-за своей тяги к аббревиатурам.

Драко втянул щёки, сделав своё и без того тощее лицо ещё более острым.

— Не усложняй, Грейнджер. Мы – просто парень и девушка, которые ненавидят друг друга настолько сильно, что это можно измерить в лоно-часах.

Он потянулся к её корсету (викторианское бельё, к её удивлению, стало её повседневной одеждой).

Но тут из камина с шумом выпали Гарри и Рон.

Они были покрыты сажей и держали в руках самодельные детективные трубки для подслушивания.

— Всё поняли! — торжествующе заявил Гарри. — Ваша связь… она основана на взаимной проекции и неразрешённом сексуальном напряжении, усугублённом социальным неравенством! Мы вели наблюдение!

— А ещё вы трахаетесь в исторически неверных локациях! — добавил Рон, вытирая сажу с лица и немедленно засовывая в рот пирожок, который нашёл в кармане. — Это… непедагогично! Гермиона, ты же умная!

Наступила неловкая пауза, длиной в три абзаца внутреннего монолога Драко о тщетности бытия.

— Пошли, — наконец сказал он, хватая Гермиону за руку. — Нам нужно туда, где нет этих двух идиотов и их примитивного психоанализа.

— Куда? — спросила она, уже чувствуя, как её лоно булькает в предвкушении.

— В оранжерею. Там как раз цветут плотоядные лилии. Они… напоминают мне тебя. Безопасные с виду, но готовые меня сожрать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Когда они ушли, Гарри и Рон остались сидеть у камина.

— И что, мы просто будем продолжать быть немым хором в этой греческой трагедии? — спросил Рон, доставая второй пирожок.

— Да, — мрачно ответил Гарри, глядя на дверь. — До самого эпилога. Где они женятся, а мы будем стоять на заднем плане, и я буду неудачно шутить, а ты – жевать свадебный торт к ужасу Нарциссы, которая заказала его у французского повара-мага. Такова наша судьба. Так прописано в сценарии.

А где-то высоко в башне, автор этой истории допивал третью чашку кофе (не кофе, конечно) и злорадно потирал руки, глядя на новую главу.

Ещё немного – и можно будет ввести сюжетную линию с вампирами, вервольфами или внезапным наследием Мерлина, которое заставит их пройти через испытание «Огнём Вечной Страсти и Льдом Вечной Ненависти».

Глава 5. В которой магическая система мира сдаётся под натиском метафор

Хогвартс начал давать сбои. Видимо, нагрузка от нескончаемого потока внутренних монологов, гортанных звуков и влажных хлюпаний превысила критическую массу.

Первой взбунтовалась Лестница. Она отказалась двигаться, замерши в позе глубокого разочарования, прямо между вторым и третьим этажами.

— Я устала, — объявила она голосом, похожим на скрип несмазанных механизмов и досаду библиотекаря, заставшего студентов за непотребством в разделе древних рун. — Всё, что я слышу, проходя мимо: «лоно», «боль», «выпечка», «чистокровность», «грязнокровка». У меня ступени от этого нервно дёргаются. Идите пешком. Или летайте на своём взаимном презрении.

Пришлось вводить экстренные магические меры.

Профессор Флитвик, стоя на шаткой книжной горе из напечатанных в бумаге фанфиков, объявил:

— В связи с нестабильностью пространственно-временного континуума, вызванной эпидемией неразделённой-разделённой-опять-неразделённой страсти, всем учащимся предписывается снизить накал драмы минимум на 40%. За нарушения — принудительное слушание лекций о реальных проблемах магического мира, например, о налогообложении торговли пером гиппогрифа.

Но Драко и Гермиону уже было не остановить.

Их связь обрела физические манифестации.

Например, когда Гермиона в библиотеке читала о правах домовых эльфов, её слеза упала на страницу и прожгла дыру в форме герба Малфоев.

Когда Драко в подземельях Слизерина смотрел на стену, на сыром камне проступали контуры её профиля, выполненные в технике «тоска по тому, кого якобы ненавидишь».

Однажды утром они проснулись с общим внутренним диалогом.

Теперь они могли слышать мысли друг друга, но только те, что были напичканы клише.

«Её волосы… как гнездо разгневанной гиппогрифши… Я хочу запутаться в нём навеки…»

— пронеслось в голове Гермионы голосом Драко.

«Его руки… холодные, как цепи прошлого… и такие же цепкие…»

— парировало в черепной коробке Драко мыслительным голосом Гермионы.

Они встретились взглядами через зал.

— Прекрати думать о моих руках, Грейнджер.

— Прекрати думать о моих волосах, Малфой.

Их первое официальное свидание было назначено в Заброшенном Крыле, которое по случаю превратилось в парк развлечений «Травмаленд». Там были аттракционы:

«Колесо обозрения «Взлёты и падения чистокровного рода»

.

«Комната кривых зеркал, где ты либо уродливый монстр, либо просто глубоко травмированный красавец»

.

«Тоннель ужасов «Фразы твоего отца»

.

Они сидели в проклятой кабинке «Чёрный лебедь», которая раскачивалась, выбивая из пассажиров либо признания в любви, либо остатки завтрака.

— Я ненавижу, когда ты так смотришь, — сказал Драко, глядя вдаль на бутафорский замок «Поместье моих Кошмаров».

— А я ненавижу, когда ты дышишь так ровно, когда я рядом, — ответила Гермиона, чувствуя, как корсет давит на рёбра, а вместе с ними — и на душу.

— Это не дыхание. Это затаённая ярость.

— А это не корсет. Это объятия твоих предрассудков.

Они помолчали.

Кабинка заскрипела, делая опасный крен.

— Поцелуй меня, — внезапно выдохнула Гермиона. — Чтобы заглушить боль от этой прекрасной пародии на отношения.

— Только если это будет больно, — предупредил он, прежде чем вонзить зубы в её нижнюю губу.

Кабинка сорвалась с цепи и понеслась в сторону Запретного леса, оставляя за собой шлейф из искр, лепестков искусственных роз и хлопушек-одиночек.

Спасать их, разумеется, полетели Гарри и Рон на мётлах, взятых напрокат у мадам Трюк. Но у Рона началась изжога от чрезмерного эмоционального напряжения, и он не мог лететь выше трёх метров. Поэтому они бежали по земле, задрав головы, как два спасателя.

— Держись, Гермиона! — кричал Гарри, спотыкаясь о корни. — Мы вытащим тебя из этой аллегории дурного тона!

— Может, просто дадим им убить друг друга? — задыхаясь, предложил Рон. — Тогда можно будет спокойно доесть торт на кухне.

— Нельзя! — отрезал Гарри. — Они нам нужны для свадебной сцены в эпилоге! И для сцены крестин их ребёнка, где я буду неудачным крёстным отцом!

Кабинка приземлилась на поляне, где их уже ждал Забрызганный Кровью Единорог — новое животное, которое Выручай-Комната сгоряча добавила в экосистему для драматического фона.

— Ты цела? — спросил Драко, отряхивая с плеча опавшие листья и частицы сюжетной необходимости.

— Моё лоно… оно в шоке, но функционирует, — оценила ущерб Гермиона.

В этот момент из кустов вышла Беллатриса Лестрейндж.

Не живая, конечно.

А её призрак, или скорее, проекция коллективного бессознательного фандома, жаждущего ещё большего надрыва.

— Пф-ф-ф, — прошипела она, кружа вокруг них. — Такая банальная любовь! Такая предсказуемая ненависть! В моё время мы выражали чувства через пытки и проклятия! А вы? Через нависания и слюну! Слабо!

— Тётя Белла, пожалуйста, — устало сказал Драко. — Ты портишь атмосферу. Мы тут страдаем красиво.

— Красиво?! — захохотала призрак. — Вы страдаете, как два мокрых котёнка в картонной коробке клише! Я сейчас покажу вам, что такое настоящая боль!

Она взмахнула рукой (которая была слегка прозрачной), и перед ними возник Гораций Слизнорт в стрейч-балетной пачке, исполняющий танец маленьких лебедей.

— Вот! — торжествующе крикнула Беллатриса. — Настоящее страдание! Смотрите и учитесь! Круцио!

И он ускорил танец, корчась от боли.

Драко и Гермиона синхронно закатили глаза — это был их первый искренний совместный жест.

— Знаешь, — сказала Гермиона, глядя, как Слизнорт делает плие, — может, нам просто переспать прямо здесь? Назло всем: призракам, друзьям, здравому смыслу?

— Только если на нас будет смотреть этот единорог, — кивнул Драко, начиная расстёгивать её корсет, который, кажется, прирос к телу. — Его страдальческий взгляд придаст остроты.

И когда они уже почти погрузились в привычный хаос из зубов, шёпота и плохих метафор, с неба упал огромный свиток пергамента.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он ударил Драко по голове.

На нём было написано:

«ВНИМАНИЕ! АВТОР ПРИЗНАЁТ, ЧТО СЮЖЕТ ИСЧЕРПАН. ГЛАВЫ 6-75 БУДУТ СОСТОЯТЬ ИЗ ПОВТОРЕНИЯ ПРОЙДЕННОГО С ЛЕГКИМИ ВАРИАЦИЯМИ (СЕКС В БИБЛИОТЕКЕ! СЕКС В КУЗНИЦЕ! СЕКС НА ПРОКЛЯТОМ ПИАНИНО!). ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ПЯТЬ ГЛАВ — СВАДЬБА, БЕРЕМЕННОСТЬ, РОДЫ, ССОРА ИЗ-ЗА ПЕЛЁНОК, ПРИМИРЕНИЕ ПОД ДОЖДЁМ. ВСЁ. РАССКАЗЫВАЙТЕ ДАЛЬШЕ САМИ. P.S. ЛОНО — ЭТО НЕ СЛОВО ДЛЯ ЧАСТОГО УПОТРЕБЛЕНИЯ. С УВАЖЕНИЕМ, ВАША ВЫЖАТАЯ МУЗА».

Драко и Гермиона прочли записку.

Посмотрели друг на друга.

Посмотрели на призрак Беллатрисы, который теперь заставлял Слизнорта делать шпагат на мокром мхе.

Посмотрели на Гарри и Рона, которые, наконец добежав, сидели на поваленном дереве и доедали сэндвичи.

— Что будем делать? — спросила Гермиона.

Драко закурил.

Выдохнул дым колечками, которые складывались в слово «СКУКА».

— Доиграем, — сказал он. — Раз уж начали этот дешёвый цирк. Но я требую, чтобы в сцене свадьбы был живой дракон. И чтобы он тоже рычал. И сглатывал. Нависание приветствуется. Но только не над тортом, мама будет в бешенстве.

— Тогда лучше скормить ему Рональда, иначе торту всё равно конец, — добавила Гермиона.

— Эй! — донеслось с дерева.

Они взялись за руки.

Их пальцы сплелись в замок, который никого не держал, кроме их собственных амбиций и кучи неразрешённых вопросов.

И пошли в сторону заката, который был окрашен в цвета дешёвой акварели и тропического фруктового мороженого.

Куда?

Да куда угодно.

Лишь бы подальше от этой поляны, этого призрака, этих друзей и этой дурацкой, уморительно смешной, нелепой и такой цепкой истории, которую они сами и породили.

Эпилог. И жили они счастливо, пока не прочитали этот фанфик

Прошло ровно столько лет, сколько нужно, чтобы все побочные персонажи окончательно устали.

Солнце над поместьем Малфоев светило искусственно-лакированным светом, как будто его взяли в аренду у студии, снимающей мыльные оперы.

Свадьба, конечно, была.

Платье Гермионы было сшито из слез её бывших подруг и мантр самопомощи.

Драко стоял в подвенечном костюме цвета ночи и пепла.

Рон, исполняя роль шафера, подавился обручальным кольцом (оно было с шипами, «чтобы символизировать боль»), и его пришлось выбивать обратно заклинанием «Экспеллиармус».

Произнося клятвы, они говорили не «да», а «Гррррр» и «Бульк».

Священник, бывший однокурсник из Когтеврана, который специализировался на магическом бракоразводном праве, плакал — но это были слёзы профессионального разочарования.

Теперь у них был дом.

Не просто дом, а особняк, который они назвали «Лоно и Чело». Интерьер был выдержан в стиле травмо-готика с элементами библиотечной пыли. В камине вечно горели зелёные огни, издававшие лёгкий запах корицы и никотина. На стене вместо фамильного герба висел тщательно вышитый гобелен с цитатой: «Я ненавижу тебя. Не уходи».

Дети.

Их было двое, потому что меньше — скучно, а больше — уже сериал.

Старший сын, Скорпиус Гиперион Нарцисс Малфой, с рождения умел закатывать глаза и произносить слово «плебей» с тремя разными интонациями. Младшая дочь, Беллатрикс Кассиопея Корица Грейнджер-Малфой, пахла пряниками с самого утра и имела врождённую способность прижимать кукол к стене.

Гарри и Рон стали заложниками эпилога.

Они приходили раз в месяц на ритуальные ужины, где Гарри безуспешно пытался рассказать о работе в Министерстве, а Рон сосредоточенно жевал, стараясь не смотреть на то, как Драко нависает над своим супом.

— Как дела в Министерстве магии, Поттер? — спрашивал Драко, разрезая стейк с видом хирурга, оперирующего собственное детство.

— Да нормально… — начинал Гарри.

— Скучно, — перебивал Драко. — У нас тут вчера Гермиона пытала чайник, потому что он свистел в неправильной тональности. Вот это драма.

Гермиона кивала, поправляя викторианский чепец, который она носила по дому для атмосферности.

— Он напоминал мне твой смех на седьмом курсе. Пришлось применить «Круциатус» к ручке.

Однажды вечером, когда дети уже спали (Скорпиус — в позе «трагический герой, пронзённый мечом», Беллатрикс — обняв булочку с корицей), а в камине догорали последние поленья метафор, Гермиона положила голову Драко на колени. Не на обычные колени, а на колени, обтянутые шёлком печали и сарказма.

— Драко, — сказала она. — А помнишь нашу первую стену? Ту, несущую?

Он хрипло усмехнулся, и звук был похож на скрип ржавых качелей в саду их былых обид.

— У меня до сих пор мозоль на ладони от того, как я её прижимал.

— А у меня на спине — герб твоего рода и фрагменты плитки из того туалета.

Они помолчали.

— Скажи мне что-нибудь глубокое и токсичное, — попросила она.

Он втянул щёки, сделав своё лицо похожим на лезвие.

— Гермиона… твоё лоно… оно было моим самым сложным, самым мучительным, самым прекрасным домашним магическим заданием. И я так и не выучил урок до конца.

— И не надо, — прошептала она. — Пусть горит незачёткой в вечности.

В этот момент раздался стук в окно.

Это была сова, несущая в клюве не письмо, а целый свиток, от которого пахло нафталином и ностальгией.

Драко развернул его.

— Что это? — спросила Гермиона.

— Наш фанфик, — мрачно сказал он. — Тот самый, с нами. Кто-то издал его. В твёрдом переплёте. С рецензией Гилдероя Локхарта: «Шедевр! Я бы так написать не смог, потому что это, увы, не моя биография!»

Они начали читать.

Вслух.

Сначала смеялись.

Потом молчали.

Потом плакали — но это были не слёзы умиления, а слёзы осознания всей глубины абсурда, в котором они утонули на сотнях страниц.

— Боже, — выдохнула Гермиона, дочитав до сцены с лошадью. — Мы действительно позволяли всему этому происходить?

— Кажется, да, — ответил Драко, тыча пальцем в описание своих «глубоких ртутно-пепельно-мефедроновых глаз, полых, как Кубки Огня, наполненные джином раскаяния». — И кто этот гений, что придумал, будто я сравнивал твои родинки со звёздами Чертогов Судьбы?

— Автор, — с покорностью произнесла Гермиона. — Наш неназванный, но вездесущий создатель. Тот, кто кормил свою музу кедровыми орешками и поил нашими слезами.

Они закрыли книгу.

Поставили её на самую верхнюю полку, между «Как выжить после собственного фанфика» и «Клише для чайников».

— Знаешь, — сказал Драко, закуривая. Сигарета была последней в пачке из сюжетной необходимости. — А ведь где-то там, за пределами этого текста, есть другие версии нас. Те, что не занимались сексом на осколках. Те, что просто кивали друг другу в коридоре и шли своей дорогой.

— Скукотища, — фыркнула Гермиона, но в её глазах мелькнула тень той самой умной девочки, которая когда-то билась за права эльфов, а не за право называть свои гениталии «лоно» в третьем лице.

— Полностью согласен, — он потрогал свою мозоль на ладони. — Наша версия хоть и дурацкая, зато… не скучная.

А где-то далеко, в мире без волшебных палочек и говорящих портретов, сидела автор этого текста и пьяно хихикала, дописывая последнюю строчку. Она положила ладонь на монитор и прошептала:

— Это было эпично. И невыносимо. Именно то, что я хотела.

И все они — и герои, и читатели, и сам текст — наконец-то обрели покой. До следующего «Гррррр» и «Хлюп». До новой стены, новой булочки с корицей, новой главы в бесконечной фанфик-вселенной, где боль — это любовь, любовь — это боль, а лоно… это просто анатомический термин, ребята. Давайте уже заканчивать.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Конец