Сьюзан

Сьюзан проснулась от собственного стона. Темнота комнаты была густой, как смола. Она вцепилась в простыню, пальцы дрожали. Между ног пульсировало — тупое, настойчивое, почти болезненное тепло. Что это было? Обрывки сна мелькали в голове: чья-то спина, покрытая каплями воды, низкий смех, шепот... Шепот? Нет, только ощущение теплого дыхания на шее. Она сглотнула. Детали распадались, как мокрый песок.

Она попыталась успокоить дыхание, прижав ладонь к низу живота. Тепло лишь усилилось, волной прокатившись по внутренностям. Бесполезно. Пальцы сами собой скользнули под резинку пижамных штанов, нащупали влажную, горячую кожу. Она закусила губу, пытаясь сосредоточиться на движении — быстром, требовательном. Трение пальцев о набухший бугорок вызывало искры за закрытыми веками, но желанный пик все не приходил. Напряжение росло, превращаясь в мучительное сверление. Она вдавила пальцы глубже, пытаясь найти тот самый момент, но тело лишь отвечало спазмом, не давая облегчения.

Мысли путались. Обрывки сна — спина в каплях воды, шепот — смешивались с другим, острым воспоминанием. Мать. Холодное утро восемь лет назад. Пустая кухня. Та записка на холодильнике, приколотая магнитом с надписью "Париж". Ее почерк, всегда такой изящный, превратившийся в колючие строчки: "Устала от серости. От вашей вечной "заботы". Он моложе и знает, чего я хочу. Не ищите". Сарказм каждой буквы жег, словно кислотой. Серость? Забота? А отец, который потом рыдал в спальне, приглушая звук подушкой? Сью вдавила пальцы глубже в себя, злость подстегнула движения. Но оргазм снова ускользал, оставляя лишь тупую пульсацию и горький ком в горле. Она сдалась, отдернув руку. Влажность между ног казалась обвинением. Неудачница. Как мать сказала бы с презрительной усмешкой.

Отчаяние гнало ее с кровати. Ноги дрожали, когда она ступила на прохладный паркет. Нужно что-то холодное. Душ. Холодная вода смоет этот липкий жар, эту проклятую неудовлетворенность, которая сжимала горло туже, чем слезы. В голове пульсировали обрывки сна – вспышка смуглой кожи, шепот, обещающий что-то запретное, и странное чувство безопасности, которого она не узнавала. Она кралась по коридору, прислушиваясь к тишине дома. Отец должен спать. Думая о нем – о его усталых глазах за ужином, о том, как он поправил ей одеяло перед сном – она почувствовала знакомое тепло в груди, смешанное с горечью за его одиночество. Почему он не ищет собственного счастья? Почему все только для нее?

Свет из-за не прикрытой двери она замечает сразу – узкая щель в темноте коридора, вытянутый прямоугольник желтого света от лампы над зеркалом в ванной. Она замерла. Затем звуки – не такие какие должны быть в три часа ночи в пустом доме. Не журчание воды. А влажные причмокивания, глубокие вздохи, низкий мужской стон, который она никогда не слышала от отца. Сердце Сьюзан колотилось как бешеное в клетке грудной кости, кровь гудела в ушах, заглушая все. Она подошла ближе, прилипнув к прохладной стене, и осторожно заглянула в щель.

Картина ударила ее как физическая сила. Николас стоял лицом к стене под душем, мощные руки опирались о кафель. За ним, плотно прижавшись, стоял молодой, стройный мужчина с темными, мокрыми от воды и пота волосам. Его бедра ритмично двигались вперед, глубоко входя в отца Сьюзан. Вода стекала по их спинам, подчеркивая мускулы и трепетание кожи. Руки парня скользили по животу Николаса, вверх к соскам, щипая их нежно, потом вниз, лаская выпуклость живота, но сознательно избегая его напряженного члена. Николас откинул голову назад на плечо любовника, его глаза были закрыты, рот приоткрыт в беззвучном стоне удовольствия. Его собственные руки тянулись назад, пальцы впивались в мокрые бедра парня, притягивая его еще ближе, глубже с каждым толчком.

Сьюзан почувствовала, как между ее собственных ног вспыхнула новая, острая волна жара, сменившая первоначальный шок. Ее пальцы, все еще влажные от собственной попытки успокоить тело в комнате, судорожно полезли под тонкую ткань шорт. Они нашли клитор – твердый, пульсирующий бугорок – и начали тереть его с отчаянной, почти болезненной скоростью. Она прикусила губу до крови, чтобы заглушить собственный стон, глаза прилипли к щели в двери. Парень наклонился, его губы коснулись шеи Николаса, шепот был едва слышен над шумом воды, но Сьюзан увидела, как губы ее отца сложились в слово "Да". Николас повернул голову настолько, насколько позволяла поза, и их губы встретились в глубоком, влажном поцелуе. Его бедра начали двигаться активнее навстречу толчкам, он буквально насаживался на член внутри себя.

Сьюзан почувствовала, как ее собственное тело приближается к краю. Трение пальцев стало невыносимо интенсивным, ее ноги дрожали. Она видела, как тело парня напряглось, его толчки стали резче, глубже. Он вскрикнул – низкий, хриплый звук – и прижал Николаса к стене всем весом, его бедра судорожно дернулись несколько раз. Николас застонал громко, когда почувствовал пульсацию и тепло внутри себя. Его собственное тело затрепетало в ответ. Сьюзан увидела, как его член, все еще нетронутый рукой, вдруг напрягся и выбросил несколько густых струй спермы на кафель под ними. Это зрелище – отец, кончающий только от трения внутри себя – стало последней искрой для Сьюзан. Сдавленный крик сорвался с ее губ, когда волны оргазма накрыли ее с такой силой, что она едва удержалась на ногах. Ее пальцы судорожно сжали клитор, выжимая последние судороги удовольствия.

В душе парень не вынимал член, лишь прижался лбом к мокрой спине Николаса, тяжело дыша. Его руки мягко скользили по бокам Николаса, лаская ребра. Николас медленно развернулся в его объятиях. Их губы встретились в медленном, глубоком поцелуе – нежном и благодарном.

Сьюзан отпрянула от двери как ошпаренная. Сердце колотилось где-то в горле, кровь гудела в висках громче водопада из душа. Она метнулась в свою комнату, прикрыв дверь беззвучно, спиной прислонилась к холодному дереву. Между ног все еще пылало жаром, но теперь к нему примешивался леденящий ужас открытия и странный, пьянящий восторг. Она видела отца! Видела его таким... потерянным в наслаждении, таким нуждающимся. Мысль о его одиночестве, о его скрытой жизни ударила с новой силой. Ее пальцы сами полезли под шорты, нащупали влажную, горячую складку. Она начала тереть клитор снова, но образы не отпускали: спина отца, напряженная под толчками, его стон, губы, слившиеся в поцелуе с другим мужчиной. Возбуждение накатило новой, еще более мощной волной, жгучей и неудержимой.

За дверью послышались шаги – легкие, быстрые, и тяжелые, знакомые. Голоса, приглушенные, но теплые. "Ты уверен?" – мягко спросил незнакомец. "Абсолютно, " – ответил Николас, и в его голосе Сьюзан услышала ту же теплоту, что была в поцелуе. Шаги удалялись по коридору к спальне отца. Сьюзан зажмурилась. Ее рука, почти без ее воли, скользнула ниже, мимо влажного входа. Подушечки пальцев коснулись тугого, маленького колечка ануса. Вспомнилось, как парень в душе входил в отца – глубоко, медленно сначала, потом быстрее. Она представила себя на месте отца. Ощущение было странным, непривычным – тугим, почти болезненным давлением, когда она осторожно ввела кончик пальца внутрь себя. Но вместе с давлением пришло и что-то другое – острый, глубокий толчок удовольствия, отличный от клиторального. Она ввела палец глубже, имитируя толчки, которые видела. Представляла выражение лица отца – блаженную отрешенность. Трение внутри ее попки становилось все интенсивнее, пальцы другой руки щипали сосок. Звуки из спальни отца – низкий смех, приглушенный стон – доносились сквозь дверь, подливая масла в огонь. Волна нарастала стремительно, неумолимо. Она вдавила палец глубже, резче, представляя последний, сокрушительный толчок любовника отца. Оргазм обрушился на нее внезапно и яростно – не волнами, а взрывом. Тело выгнулось дугой, из горла вырвался сдавленный, хриплый крик, ноги дернулись в судороге. Казалось, все внутри перевернулось, выплеснулось наружу. Она рухнула на кровать, обессиленная, дрожащая, с пальцем все еще внутри себя, ощущая медленное затухание мощных спазмов.

Тишина. Потом – шаги в коридоре, голоса у входной двери, внизу. Теплое, нежное прощание: "До завтра, Ник". Щелчок замка. Тяжелые, медленные шаги. Они остановились у ее двери. Сердце Сьюзан замерло. Дверь приоткрылась беззвучно. Она застыла, притворяясь спящей, чувствуя, как влажность между ног и у попки кажется кричаще очевидной в темноте. Николас постоял мгновение, его дыхание было ровным, спокойным. Она почувствовала его взгляд на себе – привычный, проверяющий, заботливый. Затем дверь мягко закрылась. Шаги удалились по коридору к его спальне.

Сьюзан выдохнула дрожащим воздухом. Напряжение спало, но тело все еще вибрировало от пережитого. Пальцы, липкие от ее соков, медленно выскользнули из попки. Ощущение было странным – пустоты и одновременно глубокого удовлетворения. Она провела ими по животу, чувствуя прохладу испаряющейся влаги. Образы не уходили: спина отца, напряженная под толчками, его губы, слившиеся с другим мужчиной в поцелуе, его стон при оргазме – такой чистый, такой потерянный. Не стыд, а странная, теплая гордость смешалась с остаточным возбуждением. Он был счастлив. Он был нужен. Это было красиво.

Она перевернулась на спину, глядя в потолок. Возбуждение медленно отступало, оставляя после себя глубокую, непривычную усталость и ясность. Мысли о матери, о ее холодной записке, вдруг показались мелкими, далекими. Мать бежала от "серости"? А здесь, в этом доме, в этой ванной, был цвет – яркий, жаркий, живой. Николас нашел свой цвет. Ее пальцы коснулись ануса снова, легонько, исследуя чувствительность. Там все еще пульсировало слабым эхом ее собственного взрыва. Совершенно иное удовольствие. Глубокое, наполняющее. Она улыбнулась в темноту, представляя отца завтра утром – спокойного, умиротворенного, с той теплотой в глазах, которую она слышала в его голосе. Может, и ей стоит поискать свой собственный цвет? Не такой, как у мамы. Свой. Мысль о возможностях, о скрытых глубинах ее собственного тела, о том, что удовольствие может быть таким... разным, таким сильным, заставила ее сердце забиться по-новому – не от страха, а от предвкушения. Она потянулась, чувствуя приятную ломоту в мышцах, и закрыла глаза. Засыпала она с легкой улыбкой, пальцы бессознательно касаясь теплой кожи на бедре, туда, где начинался новый, только что открытый путь.