Порочный Новый Год для булочки. Из сборника Новый инцест рассказ

Глава 1

Лера

— Ты сегодня опять задерживаешься, Лерчик? — спрашивает подруга Соня, когда я, собрав документы в идеальную стопку, встаю из-за стола.

На улице танцуют снежинки, все кричит о грядущем празднике. Сегодня тридцатое декабря, а на мне ярко-желтое платье-футляр. Да, у нас строгий дресс-код, но перед праздниками руководство разрешило послабления.

— Славский в обморок рухнет от цвета твоего платья, — хохочет Соня.

— Ну и ладно, — откидываю длинные блондинистые волосы. — У меня хотя бы есть личная жизнь. А этот тиран решил меня на Новый год оставить. Шиш ему! Пусть сам тут сидит!

Я гордо шествую в кабинет босса.

Его царство — это стерильный минимализм в скандинавском стиле: светлый дуб, хромированные ножки у стола, белоснежный ковер, на котором я боюсь оставить след, и панорамное окно, за которым зажигаются гирлянды на московских крышах. Ни одной лишней бумажки. Ни одной пылинки. Как в операционной.

Тихон Миронович Славский сидит за своим монументальным столом, его темные волосы идеально уложены, а дорогой костюм сидит так, будто его только что сняли с манекена.

С каменным лицом босс изучает отчет на планшете. Я в своем нарядном платье и с полным боевым раскрасом кладу перед ним папку с документами.

— Тихон Миронович, подписанные документы на столе. С наступающим Новым годом! Всего доброго!

— Пухлякова, — он, не глядя на меня, тычет пальцем в папку. — Что это?

Останавливаюсь у двери, вздыхаю про себя.

— Это, Тихон Миронович, отчет по квартальным продажам. Тот самый, который вы так ждали. Отдел продаж предоставил даже раньше срока.

Славский берет папку, листает. Внезапно его палец, словно стилет, впивается в страницу.

— А это что?

Подхожу ближе, заглядываю.

— Где?.. Это нумерация страниц.

— Она выполнена шрифтом… Arial.

— Да. Как всегда, — улыбка застывает на моих губах.

— А в приложении номер три использован Calibri. Это разнобой, Пухлякова. Непрофессионализм. Приведите к единому шрифту.

Мои глаза расширяются.

— Тихон Миронович, это внутренняя нумерация! Её никто не видит!

— Я вижу, — он отодвигает папку, будто она заразная. — Меня это беспокоит. Исправьте.

Стискиваю зубы.

— Хорошо. Я исправлю это… второго января. А сейчас у меня свидание с женихом!

— Бизнес не ждет, Пухлякова. Жених, говорите? Пусть поучится терпению. Ценитель канцелярской эстетики — бесценный кадр.

Включаю елейный голосок.

— А вы не хотите, Тихон Миронович, чтобы я поменяла шрифт во всем документе на Comic Sans? Для пущей уникальности?

Славский впервые поднимает на меня взгляд. В его темных, всегда таких равнодушных глазах мелькает неподдельный ужас.

— Это… неприемлемо.

— Тогда Arial остается. Всего доброго!

Гаркаю, резко разворачиваюсь и бегу к двери, оставив Скалу в одиночестве сражаться с призраком типографического хаоса. И последнее, что я слышу:

— Кстати, Пухлякова! Я не подпишу документы о переводе Варежкиной в штат. Она ваша подруга, но она ленивая и не соответствует нашим стандартам.

Вздыхаю, но ничего не говорю. Я дала подруге Кате шанс, та его благополучно профукала. Она вообще всю жизнь мечтала лишь найти себе мужа и сесть к нему на шею. Поделом!

На телефоне висит сообщение от Дениса. «Задерживаюсь на работе, завал. Целую». Читаю и понимаю: ехать в пустую квартиру, где даже елка не наряжена, нет никакого желания.

Решаю обновить пул нижнего белья, как раз дали премию. Пусть хоть что-то порадует.

Еду в торговый центр на нашей станции метро.

Магазин «Silk & Soul» пахнет дорогими духами и иллюзиями. В руках у меня зажат стыдливо-романтический комплект, весь в кружевах и бантиках, и второй — откровенно-агрессивный, черный, с кожистыми ремешками. Захожу в кабинку, примеряю первый. Не мое. Выгляжу как торт на конкурсе кондитеров.

И тут из соседней кабинки доносится знакомый, но сейчас приторно-сладкий голос… погодите-ка! Денис?!

— Катюш, ты в этом просто божественна. Я прямо чувствую, как эти шелковые шнуровки обнимают твою талию… Идеально!

— Ну, хватит! — слышу игривый смех лучшей подруги. — А как тебе этот бюстгальтер? Лера такие не носит, говорит, что у нее косточки впиваются, неудобно. Естественно, с таким-то выменем.

Сердце замирает. Прислоняюсь лбом к прохладной стенке кабинки. Не верю. Это же Катя. Та, с которой мы сидели на соседних горшках в яслях…, а в школе мечтали, как в один день выйдем замуж за принцев.

Денис отвечает пренебрежительно:

— О, не напоминай. Лерка вся в свою бабушку. Комплекция у нее такая, видите ли. Как снеговик на детском утреннике. А ты просто куколка. Тонкая, изящная. Ммм!

Дальше доносятся противные влажные звуки поцелуя.

Катя вздыхает:

— Даже жалко ее. Весь год пашет, как лошадь у Славского в помощницах. Все проекты, все отчеты на ней. Он по бабам скачет, мужик-то породистый, а она за него работает. Дома диета и сериалы. Я бы повесилась от такой жизни.

— Ну, она хороший работник, да. Организованная, — снисходительно говорит Денис. — Мой личный секретарь, только бесплатный. Вечно свои офисные навыки мне пытается привить: «Денис, составь план», «Денис, не забудь про счет». Надоело. Но с тобой, Кать, я чувствую, что живу! А не составляю графики деловых встреч. Дышу полной грудью. Иди ко мне, малышка!

Слово «снеговик» отзывается в сердце застарелой болью. Унизительно. Но Валерия Игоревна Пухлякова не та, кто плачет в примерочной. Глубоко вдыхаю, выпрямляюсь.

Аккуратно снимаю романтичный комплект, беру второй — черный, агрессивно-сексуальный, с ремешками. Надеваю его. Смотрю на свое отражение. Да, я не «тонкая куколка». Но в этих изгибах, в моей полноте есть свое изящество. Переодеваюсь, выхожу из кабинки.

Подхожу к соседней и произношу громко, четко, своим лучшим «офисным» голосом, каким обычно говорю с курьерами:

— Денис, это снеговик с твоего детского утренника. Поскольку вы заняты обсуждением моей фигуры и комплекции, передаю информацию в режиме реального времени. Тихон Миронович только что подтвердил мою премию и принял решение об увольнении стажера Кати Варежкиной. Ее резюме, которое ты, Денис, так настойчиво просил меня передать, оказалось, мягко говоря, творческим. Слишком много вымысла в разделе «Опыт работы». С наступающим!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В примерочной повисает мертвая тишина. Ни вздоха, ни шепота.

Разворачиваюсь и иду к кассе. Покупаю черный комплект. Плачу с холодной отрешенной улыбкой.

Выхожу на морозный воздух торгового центра. Фасад украшен гирляндами, все спешат, смеются.

Искусственная улыбка сползает с губ. Слезы наворачиваются на глаза и тут же замерзают. Ехать домой? В квартиру, где пахнет его одеколоном? Нет.

Достав телефон, одним движением смахиваю Дениса в черный список, а затем открываю приложение такси. Пальцы дрожат.

— Заказ в центр. Адрес… Бизнес-центр «Венера».

Офис. Моя территория. Мое царство. Там есть сейф с документами, удобный диван и никто не назовет меня снеговиком. Куплю вина и буду праздновать.

А еще там есть Тихон Миронович, который ценит меня не за талию, а за ум и исполнительность.

И там есть я сама — Валерия Игоревна Пухлякова, идеальная помощница, которая только что освободилась от самого большого проекта своей жизни — несостоявшегося жениха…

Мои сладенькие!

Это история о том, как Лера в один вечер потеряла жениха и подругу, но нашла себя. Вы видели её боль, её гнев и тот момент, когда унижение превратилось в силу.

Дальше будет горячо, как её ярость в примерочной.

Будет сладко, как горький марципан с ликёром от мудрой продавщицы.

И будет ХЭ на троих, потому что вскоре к строгому Славскому присоединится ещё один мужчина, и Лера докажет, что можно не выбирать, а получить то, чего заслуживаешь.

Продолжение следует. И оно будет дерзким, как чёрное кружево с ремешками...

Глава 2

Лера

Перед тем как пойти в офис, я сворачиваю в винный бутик.

Внутри пахнет шоколадом и дубом. Хватаю первую попавшуюся бутылку с надписью «Крепкое, выдержанное» — прямо про меня сейчас. А потом и вторую такую же.

С конфетами сложнее. Подхожу к стойке и вижу огромную стеклянную банку с разноцветными марципанами. Они похожи на маленькие, идеальные, неправдоподобно яркие новогодние шары.

— Вы не подскажете, какие из них самые несчастные? — спрашиваю у пожилой продавщицы. — Мне бы парочку таких, чтобы мы могли вместе помолчать и понять друг друга.

Женщина смотрит на меня поверх очков, потом на мои сверкающие глаза (от слез, а не от радости), потом на бутылки в моей руке.

— Дорогая, несчастных конфет не бывает, — говорит она с мудрым видом. — Бывает несладкий повод их купить. Вот эти, с ликером, — указывает на темно-синие шарики. — Они горьковаты, но с характером. Прямо как вы.

Слезы наворачиваются от этой простой житейской мудрости. Беру три «горьких с характером» шара. Кажется, я нашла своего духовного наставника в лице продавщицы из винного бутика.

Пакет с вином и тремя марципанами качается в моей руке, словно маятник, отсчитывающий конец моей старой жизни.

Выхожу на площадь, сияющую огнями, как витрина «Силк энд Соул». И так же лживо. Морозный воздух обжигает легкие, но внутри такой пожар, что, кажется, я могла бы растопить эти сугробы одним взглядом.

— Он спал на моем диване. На диване, который выбрала моя бабушка! — мысль стучит в голове, и я так сильно сжимаю пластиковые ручки пакета, что они впиваются в ладони, а внутри слышится зловещий стеклянный лязг бутылки о бутылку. Чуть не уронила свое «успокоительное». Отличное начало! Приду в офис с мокрыми от бордо ногами.

Топаю через ярко освещенную и пустующую площадь. Ну конечно, ведь все нормальные люди уже дома, в тепле, с близкими.

А я несу пакет с алкоголем и конфетами-антидепрессантами в офис. Какой-то суррогат дома.

Он ел с моих тарелок! И при этом имел наглость лежать кверху пузом и смотреть телевизор, пока я мыла ПОСЛЕ НЕГО пол!

От ярости я чуть не влетаю в бок металлическому оленю, украшающему фонтан. Отскакиваю, бормоча под нос: «Извините, не заметила». Оленю, Карл!

Я была не невестой, а экономкой с приданым в виде жилплощади! Волна гнева такая сильная, что аж пальцы чешутся.

Ипотека… О, боже, какая же я умница! «Давай продадим твою квартиру, вложимся, будем все пополам», — говорил он.

Останавливаюсь, чтобы перевести дух, и взгляд падает на витрину ювелирного магазина, где красуются обручальные кольца.

А я смотрела на него и думала: «Почему мы не можем жить в моей?»

Интуиция, ты спасла меня от финансовой катастрофы. Денис не потянул бы и половины, я бы все тащила, а потом он привел бы туда Катю…

Страх перед скандалом медленно тает, как снежинка на щеке, сменяясь холодной стальной решимостью.

Выгнать! Просто поменять замки, когда его не будет. Выбросить вещи изменника в мусорный контейнер. Пусть попробует что-то доказать

. Уже мысленно составляю список: вызвать слесаря, купить мусорные пакеты, отправить ему официальное письмо на электронку… Да, именно так. Без истерик. Своим фирменным офисным тоном.

«Денис, ваши личные вещи ожидают вас по адресу…»

.

Прохожу мимо одинокого уличного музыканта, наигрывающего бодрую новогоднюю песенку.

Он смотрит на меня с надеждой. Останавливаюсь, роюсь в кармане и бросаю ему в футляр самую крупную купюру. Не за музыку. А за то, что он здесь один. Как я.

Я хотела детей. А Денис, выходит, все это время с Катей…

Музыкант кричит мне «Счастливого Нового года!» таким радостным голосом, что мне хочется швырнуть в него бутылкой. Сдерживаюсь. Вино дорогое.

Может, он с ней и завел бы детей. А мне оставил роль дурочки-кормилицы. Любовь? Какая любовь? Любящий человек не станет унижать. Не назовет снеговиком.

Я была для него удобной, надежной, стабильной. Как шрифт Times New Roman. А ему захотелось крикливой, безвкусной Comic Sans.

Поднимаю голову и вижу темные окна нашего офиса. Только на последнем этаже, в углу (это кабинет босса) горит свет. Он еще там. И это знание почему-то согревает сильнее, чем мысли о доме.

Славский своего слова не нарушает. Если сказал, что я ценный сотрудник, значит, так оно и есть. Это не любовь, нет. Но это уважение. И сейчас оно дороже всей мнимой «любви».

Захожу в подъезд. Холл пуст. Лифт везет меня наверх без остановок. Дверь в офис тихо закрывается, и меня обволакивает знакомая, почти стерильная тишина. Темноту рассеивают только мерцающие огни гирлянд.

Подхожу к панорамному окну. Внизу раскинулась Москва, холодная, сверкающая, безучастная. А я здесь. Одна. Но не одинока. Ставлю пакет на стол, достаю одну бутылку.

Три марципана лежат в коробке, как три мои проблемы: Денис, Катя, лишний вес. Сегодня я их съем.

А завтра… завтра начнется новая жизнь.

Решаю нести вино в комнату отдыха. Не очень хочу сталкиваться с боссом. Крадусь по коридору, как партизан, но на повороте врезаюсь в каменную грудь в дорогой рубашке.

— ААА! — подпрыгиваю, и бутылка выскальзывает из рук.

Славский отскакивает с проворством, которого я от него не ожидала. Бутылка бьется о ламинат, и по идеально чистому полу растекается алое бордо, в котором безмятежно лежат три марципана, как острова в кровавом море.

— Пухлякова, — босс смотрит то на меня, то на пол. — Вы сейчас либо пытались убить меня, либо устроить абстрактную инсталляцию на тему «Расплата за придирки».

— Я… это… — бессильно тычу пальцем в лужу, чувствуя себя полной идиоткой.

Славский смотрит на эту картину с тем же выражением, с каким изучал отчет с шрифтом Calibri.

— Пятно на ламинате, — констатирует ледяным тоном. Я готовлюсь к смерти. — К счастью, не на ковре. И должен признать, цвет… достаточно насыщенный. В следующий раз, если решите повторить перформанс, используйте белое вино. Оно менее маркое.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он переступает через лужу и делает пару шагов к своему кабинету, потом останавливается и оборачивается. Его взгляд скользит по моему лицу, по бутылке, по жалким конфеткам в луже.

— Впрочем, раз уж процесс запущен и стратегический запас этилового спирта уничтожен… — Тихон Миронович делает паузу, и в его глазах мелькает что-то, отдаленно напоминающее понимание. — И раз вы все равно здесь… И я здесь… И учитывая, что вы слишком ценный сотрудник, чтобы позволить вам напиваться в одиночку…

Он открывает дверь своего кабинета и отступает на шаг, приглашая меня войти.

— У меня есть запасной вариант. Виски. Восемнадцать лет. Без марципанов, к сожалению. Заходите, Пухлякова. Один предновогодний тост… я думаю, мы можем себе позволить…

Глава 3

Тихон

Дверь тихо закрывается, отрезая нас от мира. Лера стоит на пороге. На ее лице написана вся история сегодняшнего краха. Но она не сломлена.

Именно это в ней меня всегда и бесило, и восхищало. Даже сейчас, когда она похожа на избитого, но не сдавшегося боксера в нелепом ярко-желтом платье.

Интересно, она понимает, что это платье — акт тихого безумия? Протест против моего белого и серого мира? Или просто лучший цвет, чтобы не раствориться в декабрьской слякоти?

— Проходите, — произношу, как всегда ровно. Я поворачиваюсь к бару, давая ей и себе секунду на то, чтобы стряхнуть оболочку «босса» и «помощницы». Сегодня эти роли не работают. — Все правила отменены. Ни работы, ни сроков. Только констатация фактов.

— Факты ужасны, — говорит она хрипло, принимая бокал. Ее пальцы касаются моих на долю секунды. Холодные, но с какой-то внутренней дрожью. Лера залпом выпивает половину, и я наблюдаю, как она зажмуривается от крепости напитка.

Она и пьет так же, как работает — с максимальной, почти болезненной отдачей.

— Факт первый, — моя помощница плюхается в кресло, и подол ее платья вызывающе задирается.

Она нарушает все мои пространственные кодексы. И смотрит на меня так, словно ждет, что я сделаю замечание. Не дождется.

— Меня предали двое людей, которых я считала «своими». Факт второй: я последняя, кто об этом узнал. Факт третий: я теперь не знаю, кто я.

Вот это ложь. Она знает.

— Первые два факта — грязь на их совести, — говорю тихо. — Третий факт — заблуждение. Вы — единственный человек в радиусе пяти кварталов, который способен накануне Нового года заметить разнобой в шрифтах внутренней нумерации. Вы знаете, кто вы. Просто сегодня этот образ дал трещину. Это не кризис идентичности, Пухлякова. Это… усталость от необходимости быть идеальной.

Она смотрит на меня, и ее взгляд — будто луч света, выхватывающий из темноты все, что я пытаюсь скрыть.

Как она это делает? Как заставляет меня говорить такие вещи?

— А вы не устали? Быть… этим? — Лера делает легкий жест рукой, очерчивая в воздухе контур моего кабинета, моей позы, меня самого.

Каждый день. С момента, как ты впервые вошла сюда год назад со стопкой бумаг и взглядом, полным дерзкой готовности переделать весь мой мир под себя.

— Это не усталость, — отвечаю, отводя взгляд к окну.

Сказать правду? Сказать хоть раз в жизни правду, не обернутую в профессиональную оболочку?

— Это привычка. Защитный механизм. И он дал сбой. Год назад.

Взгляд Леры меняется. Да, ты все правильно поняла.

— Что случилось год назад? — шепчет, облизывая сочные губы.

Я позволяю себе, наконец, смотреть. Не оценивать или анализировать — смотреть. На распущенные волосы, которые Лера обычно собирает в безупречный пучок, или высокий хвост.

На размазанную тушь, которая делает ее глаза огромными. На полные губы, сжатые так, словно все еще держат внутри крик. На линию плеч, открытых этим дерзким платьем, на мягкий изгиб груди, на руки, сжимающие бокал.

Боже, она прекрасна! Не «симпатична». Не «привлекательна». А прекрасна той самой неидеальной, живой, мятежной красотой, которую моя упорядоченная душа всегда отрицала и безумно жаждала.

— Год назад ко мне на собеседование пришла женщина в ярко-желтом костюме и с глазами, полными такого огня, что я тут же решил: «Нет. Слишком много. Она разрушит все процессы». А потом я увидел, как она навела порядок в хаосе расписания за два часа. Как поспорила со мной насчет формата презентации, не боясь. И понял, что хочу видеть этот огонь каждый день. Хочу, чтобы он жёг и меня тоже. Это и случилось. Он жёг. Каждый день.

Снимаю очки, поднимаюсь с кресла. Мир чуть размывается, но Лера становится только четче, реальнее.

Она медленно встает. Платье шуршит, облегая каждую линию ее бедер, тонкой талии.

Господи, она вся — вызов моему порядку, холоду, одиночеству.

Лера подходит, и я чувствую ее тепло, запах духов, виски…

— И что теперь? — шепчет, вновь проводя язычком по своим аппетитным губам. — Процесс горения вышел из-под контроля?

— Он вышел из-под контроля в ту самую секунду, когда я сказал: «приняты на работу», — роняю я. Поднимаю руку и касаюсь ее щеки. Кожа нежная, горячая. Лера замирает, прикрывает глаза, и ее ресницы слегка трепещут.

Я хочу запомнить это. Момент падения всех барьеров.

— Я, наверное, уже уволена… босс… — выдыхает, но ее губы касаются моей ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробегает электрический разряд.

— Нет, — хриплю возбужденно. — Вы… повышены. До единственного человека, который имеет право разрушать меня. И до единственной женщины, которую я хочу видеть не в рабочем костюме. Вообще… ни в каком костюме.

И я целую ее.

Это не поцелуй. Это падение в пропасть, к краю которой я подбирался целый год. Ее губы мягкие, сладкие и в то же время соленые от пролитых слез.

Я не осторожничаю. Пью Леру, с жадностью утоляя жажду, о которой даже не подозревал. Проскальзываю пальцами в ее волосы, натягиваю на кулак. Властно притягиваю девушку ближе, стирая последние миллиметры.

Лера издает тихий стон и отвечает с той же яростью. Руками вцепляется в мои плечи. Ее пальцы впиваются в ткань пиджака, сминают ее.

Ее тело невероятное: пышное, податливое, и я чувствую каждый изгиб, каждую линию… мягкость груди, упругость бедер. Она — совершенство. Женщина в ее самом щедром, желанном воплощении.

Я отрываюсь от губ Леры, чтобы перевести дыхание, и мои поцелуи спускаются ниже. К трепетной коже шеи, к тому месту, где бьется жилка.

Моя помощница запрокидывает голову, открываясь, и впивается пальцами в мои волосы, не позволяя отдалиться. Ее дыхание учащенное, горячее, каждый выдох… мое имя…

—Тихон Миронович, — стонет Лера.

— Просто Тихон… — рычу, стягивая лямки ее платья и открывая взору шикарные пышные полушария.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я роняю Леру на диван, и ее тело, горячее, живое, пылающее, становится единственной реальностью в этом мире.

Мы целуемся отчаяннее, и в этом поцелуе нет больше ни прошлого, ни будущего.

Есть только жар, вкус, яростная потребность и тихий нарастающий гул крови в висках, который заглушает всё…

Глава 4

Осип

Тридцатое декабря. Офис погрузился в предпраздничную спячку. Все сотрудники отправились по домам готовиться к Новому Году с родными и близкими. Все, кроме меня.

Откидываюсь в кресле, смотрю на темнеющее небо за окном. Вроде бы всё идеально: карьера, деньги, внешность, нескончаемая вереница красивых ухоженных женщин.

Но каждая новая встреча, каждый новый роман оставляет во рту один и тот же сладковатый привкус разочарования. Работа, тусовки, случайный секс, снова работа. Замкнутый круг, в котором я кручусь, как белка в колесе, уже не понимая зачем.

— С Нового года всё изменится, — проносится в голове. Я не знаю, как именно. Но эта бесконечная игра в совершенную жизнь меня душит. Нужно что-то настоящее. Хоть одна искренняя, невыдуманная эмоция.

Дверь распахивается без стука. Входит Олеся. Моя секретарша. И по совместительству любовница последних месяцев. В её глазах привычный хищный блеск.

— Ось, ты один? Идеально, — произносит сладко. Она подходит, обвивает мою шею руками, прижимается всем телом. От неё пахнет дорогими духами и ложью. — Давай начнём праздник пораньше. Я соскучилась.

Её прикосновение, ещё недавно вызывавшее хоть какую-то реакцию, теперь кажется липким и фальшивым. Я мягко, но твёрдо снимаю её руки с плеч.

— Всё, Олесь. Хватит. Между нами все кончено.

Она замирает. Притворная нежность слетает с её лица, как маска.

— Что? Осип, не шути так.

— Я не шучу. Я знаю про менеджера из «Альфы». И про того клиента, которого ты «консультировала» на прошлой неделе до трёх ночи. Всё. Игра окончена.

Её лицо искажается. Глаза вспыхивают настоящей яростью.

— Ага, знаешь! И что с того? — переходит на визг. — Ты думал, я буду сидеть и ждать твоих милостей, пока ты развлекаешься? Ты сам такой же! Весь офис говорит о твоих похождениях!

Олеся не сдерживается. Её истерика — это спектакль, но в нём есть доля правды. Правды о нашей общей пустоте. Леся хватает с моего стола тяжёлый хрустальный бокал и швыряет в меня.

Я инстинктивно уклоняюсь. Бокал с грохотом разбивается о стену, рассыпаясь тысячей бесполезных осколков. Потом Олеся смахивает со стойки бутылку дорогого коньяка. Хлюпая янтарной жидкостью по ковру, она вываливает содержимое моего мини-бара.

— Да, они меня трахали! — кричит, задыхаясь. — И что? Терпеть твоё снисходительное внимание было невыносимо! Ты пустой, Осип! Красивый, успешный и абсолютно пустой!

Подхожу к ней, не обращая внимания на хруст стекла под ботинками. Беру её за локоть, не давая размахнуться. Говорю тихо, но так, что любовница замирает.

— Знаешь, в чем между нами разница, Лесь? Я могу быть кем угодно, но у меня есть правило. Я никогда не изменяю женщине, с которой встречаюсь. Сначала честное расставание. Потом что угодно. Твоё правило — брать всё и сразу. Мы из разных миров. Убирайся. Ты уволена. После праздников можешь не выходить.

Она вырывается. Её взгляд полыхает ненавистью. Леська что-то ещё выкрикивает, хлопает дверью так, что дрожат стёкла. Но её слова до меня уже не долетают.

В кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только шумом города за приоткрытым окном. Её сменяет знакомая давящая пустота, усугублённая хаосом и запахом спиртного. Я смотрю на осколки на полу. В каждом искаженно отражается свет. Как моя жизнь — яркие, но бессмысленные осколки.

Нужно вырваться отсюда. Единственное место, где может быть тихо, но не пусто — кабинет Тихона. Славский — мой единственный друг, который не боится молчать. Мы не будем говорить. Просто выпьем.

Коридор тёмный, безлюдный. Только слабая подсветка ведёт к его двери. Она приоткрыта. Странно. Тихон никогда не оставляет дверь приоткрытой.

Я замираю в шаге от неё. И слышу.

Не тишину.

Сдавленный грудной смешок. Низкий хриплый голос Тихона, но какой-то другой: «Тихо… всё слышно…»

И потом — стон. Женский. Глубокий. Лера? Его сладкая недоступная помощница, по которой Славский уже год вздыхает?!

Кровь стучит в висках. Рука сама тянется отодвинуть створку ещё на сантиметр.

Они на диване. Тихон нависает над Лерой. Его рубашка расстёгнута. Лера под ним, её жёлтое платье смято, спущено с плеч. Его рука под тканью, на её бедре. Она кусает губу, глаза закрыты, лицо искажено не болью, а удовольствием.

Это не похоже ни на что, что я видел. Это… настоящее. И меня это заводит. Дико. Но не как вуайериста.

Я смотрю на Леру. На её живое, отдающееся тело. Она прекрасна.

Желание возникает остро: я хочу быть частью этого. Вместе. Чувствовать.

Разум отключается. Я больше не могу стоять и смотреть. Толкаю дверь. Она распахивается.

Они замирают. Тихон резко оборачивается, его тело закрывает Леру. В его глазах шок и ярость. Лера ахает, тянет ткань платья к груди. В её глазах паника, стыд, и… вопрос.

Я вхожу. Прикрываю дверь за спиной. Раздается щелчок замка. Мир снаружи перестает существовать.

Тишина. Пахнет виски, нежными духами Леры и сексом.

— Кажется, я вас прервал, — говорю я спокойно. — Но после того, что я оставил в своём кабинете, мне нужно найти что-то настоящее.

Взглядом скольжу по Лере: по её распущенным волосам, по руке, вцепившейся в рубашку Тихона. Потом я смотрю на него.

— Я не уйду, Тихон.

Он медленно выпрямляется, но не отступает. Буравит меня взглядом. Я вижу в нём борьбу. И понимание.

— Что ты хочешь, Осип? — хрипло спрашивает.

— Не чувствовать себя лишним, — отвечаю просто. Делаю шаг вперёд. — В этой комнате. Прямо сейчас.

Тихон молчит. Но на лице Леры я вижу тень страха, которая плещется в ее огромных глазах. Пышечка сжимает пальчиками ткань своего яркого платья.

Останавливаюсь в двух шагах от дивана, не настаивая. Это должно быть ее решение.

И тогда Тихон берет руку девушки и прижимает к губам. Он смотрит ей прямо в глаза.

— Я ему верю, — говорит тихо, но твердо. — И я здесь. Я никому не позволю тебя обидеть.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он говорит это ей. И мне… Это — его гарантия. Она под его защитой.

Лера замирает. Её взгляд мечется между ним и мной. Она сглатывает. Страх отступает, растворяясь в этом странном новом доверии, которое ей Тихон предлагает. Доверии ко мне.

Она медленно переводит взгляд на меня. В огромных глазах больше нет паники. Есть решимость. Хрупкая, но настоящая.

Лера выдыхает. И её рука, ещё чуть дрожащая, отрывается от ткани платья.

Не специально, не как провокация. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы приоткрылось мягкое полушарие груди в черном кружеве.

Этот невольный интимный жест обнажения сильнее любых слов. Абсолютное доверие. Капитуляция страха перед возможностью.

Дверь заперта. А между нами все только начинается…

Глава 5

Лера

Его слова «я ему верю» падают в тишину, как горячий воск, и обещанием застывают на моей коже.

Тихон отпускает мою руку, но его взгляд держит меня, пригвождая к дивану.

Осип стоит в двух шагах, и его хриплое неровное дыхание — единственный звук, помимо бешеного стука крови в моих висках.

— Я просто наслаждаюсь видом, — говорит он. Наш директор по продажам прислоняется к краю тяжёлого стола. Тёмные горящие глаза скользят по моим обнажённым плечам, по лицу Тихона, по моим губам.

Я ощущаю этот взгляд, как физическое прикосновение. Он ласкает, раздевает, требует. И во мне нет ни капли сомнения, только дикое пьянящее желание — быть увиденной ими обоими, чтобы этот огонь спалил дотла весь сегодняшний позор.

К черту Дениса и Варежкину! В этот Новый Год их для меня не существует!

Тихон властно нависает надо мной. Переворачивает меня на живот одним плавным, уверенным движением. Я лежу, уткнувшись лицом в кожу дивана, чувствуя, как его пальцы находят молнию на спине моего платья.

— Лежи, — его шёпот обжигает ухо. У него такие горячие пальцы! Босс медленно, с усилием тянет молнию вниз.

Вз-з-з-з-ик!

От спины до самой поясницы, обнажая меня. Губы босса следуют за молнией. Его поцелуи горячие, влажные. Тихон сначала целует, а потом проводит языком вдоль моего позвоночника. Дойдя до поясницы, слегка прикусывает.

Он оставляет мокрые холодные следы на моей коже. Засосы. Потом переворачивает меня на спину, стягивает платье и бросает на его пол. Оно оседает у ног босса бесформенной жёлтой лужицей. На мне остаётся только чёрное кружево.

Тяжёлый и непроницаемый взгляд Тихона скользит по моей груди, животу, бёдрам. Он нависает надо мной, словно хозяин над непокорной рабыней. И это чертовски заводит, я вам скажу!

Большими пальцами подцепляет тонкие бретельки моего лифчика, стаскивает их с плеч. Потом босс расстёгивает крючок спереди. Чашечки расходятся. Воздух касается сосков, и они наливаются, становятся твёрдыми, чувствительными.

Тихон смотрит с немым восхищением. Потом наклоняется и берёт один сосок в рот, смачивая слюной, посасывая, заставляя его стать твёрдой бусинкой, в то время как его пальцы щиплют и перекатывают второй.

Но это только начало. Поцелуи босса сползают ниже, оставляя влажный след на коже живота. Босс подцепляет резинку моих трусиков. Смотрит мне в глаза и медленно, сантиметр за сантиметром, стягивает их вниз, обнажая сначала лобок, потом мою гладкую розовую киску.

Кружево падает на платье. Теперь я полностью обнажена. И два горячих взгляда скользят по мне, будто невидимые ладони. Тихон смотрит с огнем и восхищением, а Осип… его темные глаза полны голода и желания.

Босс опускается между моих ног. Его дыхание обжигает нежную кожу складочек. Первое прикосновение его нежного, точного языка заставляет всё моё тело вздрогнуть.

Боже…

Я не думала, что за этой ледяной сдержанностью скрываются такие умения. Босс не просто лижет. Он изучает. Находит каждую чувствительную точку, каждую складку. Его язык скользит медленно, заставляя меня выгибаться и почти рыдать.

Тихон фокусируется на клиторе, и его движения становятся быстрыми, вибрирующими, неумолимыми.

Это не похоже на то, что было с Денисом. Неспешное тыканье бывшего «лишь бы отвязаться»!

Это осознанная мастерская игра. Босс сдерживается, контролирует каждый мой стон, каждый всхлип, словно ведёт сложные переговоры, где мой оргазм — его безоговорочная победа.

И я не могу сопротивляться. Волна рвется из глубины. Тёмная, сладкая, всепоглощающая. Я впиваюсь пальцами в его волосы, выгибаюсь, и мир взрывается сотнями разноцветных искр.

Я кончаю с громким криком, судорожно сжимая голову босса бёдрами, а он не отступает, выжимая из меня последние тягучие спазмы, пока я не растекаюсь счастливой лужицей на диване. Оу май…

Лежу, смотрю в потолок пустым взглядом, не в силах пошевелиться. Но у мужчин на меня явно другие планы. Осип включается в нашу игру. Он подходит, срывает с себя галстук и закатывает рукава рубашки.

Одним движением поднимает меня и ставит на четвереньки.

— Обопрись руками, Лерчик, — командует хрипло, взглядом указывая на спинку дивана. Кладу ладони на гладкую кожу. — Выше. Выпяти попку. Дай мне посмотреть на твоих девочек.

Послушно выгибаю спину, чувствуя, как раскрываюсь навстречу жадным мужским взглядам. Совершенно беззащитная.

Тихон обходит диван и встаёт передо мной с другой стороны спинки. Он смотрит на меня сверху вниз, его взгляд темный и удовлетворенный. Осип сзади. Руками раздвигает мои ягодицы. Чувствую щекочущий холодок на влажной разгорячённой плоти.

— Какая картинка… — голос нашего директора полон грязного, восхищённого восторга. И затем он прижимается губами к моей раскрытой киске. Вылизывает меня всю стремительно, жадно, вгрызаясь губами в горячую плоть.

Осип не выбирает. Он обрабатывает обе дырочки по очереди. Его язык яростно ласкает мою набухшую, безумно чувствительную киску, заставляя её снова пульсировать, а потом с тем же напором впивается выше, в тугое колечко попки. Лижет её, проникает в меня языком, заставляет сжаться от шока и невероятного, пошлого удовольствия.

Это слишком. После тонкой работы Тихона эта грубая, всепоглощающая атака сводит меня с ума.

Я четко вижу разницу между своими боссами с шокирующей ясностью. Тихон — сдержанный мастер, доводивший до исступления контролем. Осип — это стихия. Раскрепощённый, безбашенный, не знающий границ.

Я стону, упираясь лбом в спинку дивана. Тихон в ответ проводит пальцами по моей щеке, заставляя поднять взгляд. Босс жадно рассматривает меня, пока Осип работает языком сзади.

В его глазах — вызов и одобрение. Меня разрывают на части два противоположных чувства, два мужчины.

Осип не останавливается, его язык становится инструментом моего падения. Эта наглая животная прямолинейность добивает меня.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Вторая волна оргазма накатывает неожиданно, вырывая из горла громкий крик. Кончаю снова, дрожа всем телом, чувствуя, как соки стекают по моим бёдрам, а Осип прижимается лицом ещё сильнее, вылизывая меня до последней капли.

Тишина. Воздух густой и сладкий, пахнет виски, парфюмом и моей смазкой. Нарушением всех правил. И вдруг… раздается шуршащий звук.

Разворачиваюсь, во все глаза смотрю на нашего директора. Осип достает из заднего кармана презерватив. Зубами вскрывает упаковку. Наши взгляды встречаются. В глазах мужчины не только голод, но и тёмная самоуверенная нежность победителя.

— Ну что, Лерчик, — говорит Осип, натягивая резинку на член. — Приступим к десерту?

Глава 6

Тихон

Воздух в кабинете тяжелый, пропитанный ароматом виски, сладкими духами Леры и нашим общим возбуждением.

Лера стоит раком на диване совсем голая. Я вижу каждый изгиб её сочного тела в тусклом свете настольной лампы: плавные линии бёдер, тонкую талию, полную грудь, которая поднимается в такт частому неровному дыханию.

Её кожа блестит от пота и моих прикосновений. От её собственного желания. Осип стоит за ней, сминает ладонями ее пышную попку, его взгляд тёмный, голодный, не скрывающий ничего.

— Я первый, — говорю твердо, даже немного грубо. — Я год ждал, пока никчемный женишок накосячит. Год лишь смотрел. Лера пришла ко мне. Она моя!

Осип не отступает. В его позе читается напряжение, пальцы слегка сжимаются, но улыбка становится агрессивной, вызывающей.

— Ждал? Я знаю! Ты думаешь, что один такой, Славский? Она не твой приз за терпение! Лера свободная женщина.

— Но это мой кабинет, — наши взгляды сталкиваются в поистине самцовом поединке. Не думал я, что Осип будет предъявлять права на Леру. — Моя ночь. И я войду в неё первым.

Лера замирает, напрягается, садится на диване, прикрыв свою восхитительную грудь. Она смотрит то на меня, то на Осипа, и в её расширенных зрачках я читаю не страх, а вызов. Она ждёт, кто возьмёт верх, и эта её готовность быть завоёванной сводит меня с ума.

Осип вдруг ухмыляется, и в его глазах вспыхивает опасная искра, которая всегда делала его блестящим переговорщиком и невыносимым соперником.

— Хочешь быть первым? Ладно. Но тогда давай по-настоящему. Двойное проникновение. Она сверху на тебе, а я вхожу сзади. Так мы оба получим её одновременно. Никакого первенства, только равенство.

Лера резко дёргается, словно от пощечины, сжимается. Я обнимаю ее и притягиваю к себе.

— Нет… — её голос дрожит, в нем слышится испуг. — Это… я не могу… это слишком…

Вижу настоящий страх в её глазах. Животный, глубинный, тот, что рождается не от мысли, а от инстинкта. Лера вжимает голову в плечи и кусает свои пухлые губы.

Я беру её лицо в ладони. Её кожа горячая, а в уголках глаз скапливаются слезы. Мне это не нравится. Эта девушка должна плакать лишь от оргазмов…

— Лера. Ты сегодня выстояла против двух предательств. Пережила унижение. Не сломалась. Ты нашла в себе силы принять меня и мои чувства тогда, когда сама была в раздрае. Ты сильнее, чем думаешь.

Осип садится с другой стороны дивана, его движение неспешное, почти бережное. Он не касается её, но его присутствие ощущается кожей.

— Я буду осторожен, — его голос становится непривычно мягким, без обычной едкой окраски. — Тихон будет держать тебя. Смотреть на тебя. Если скажешь «стоп» всё прекратится. Сразу. Обещаю.

Она смотрит на меня, слёзы, наконец, переполняют её глаза и скатываются по щекам. Стираю их большим пальцем.

— А если будет больно?

— Тогда я убью его, — говорю спокойно, не отводя взгляда. — Но сначала попробуй. Ради себя. Ради того, чтобы сегодня ты взяла всё, что заслуживаешь, а не довольствовалась остатками. Мы оба твои, Лера…

Моя помощница долго смотрит на меня, её глаза блестят в полумраке, губы слегка дрожат. Потом следует медленный, едва заметный кивок. Согласие. Доверие.

— Встань раком, девочка, — хрипит Осип, — я разработаю твою попку. А ты пока поласкай своего ледяного босса.

Лера встает на четвереньки на диване, её движения неуверенные, почти робкие. Рукой она расстегивает мои брюки, боксеры. Обнажает член.

Сначала просто касается его губами, потом мягко, влажно сдавливает. Лера берёт мой член в рот и язычком начинает водить вокруг головки, заставляя меня резко вдохнуть. Горячо. Влажно. Невыносимо. Её глаза закрыты, длинные ресницы трепещут.

А сзади Осип, стоя на коленях, щедро наносит прозрачную жидкость на свои пальцы, потом осторожно проводит ими между пышными ягодицами. Лера вздрагивает, выгибает спинку, но не останавливается, продолжая сосать мой член.

— Дыши, красавица, — шепчет Осип. — Всё хорошо. Расслабься. Ты почти готова…

Помогаю Лере подняться. Медленно, осторожно усаживаю её сверху на себя. Она опускается, принимая мой член своей горячей киской. Её внутренние мышцы обжигающе горячие, тугие, идеально облегающие меня.

— Сейчас… — напряженно рычит Осип.

Он направляет свой смазанный член к её попке. Входит медленно, миллиметр за миллиметром, с легким напором. Лера резко, громко вскрикивает, её тело напрягается до предела, каменеет между нами.

Мы оба замираем. Она сильнее стягивает меня своими стеночками. Мы постепенно наполняем ее собой полностью. Растягиваем до предела. А Лера принимает…

— Дыши, — повторяю я, целую её лоб, её щеки, солёные от слёз. — Мы с тобой. Я здесь.

Лера дышит глубже, прерывисто, и с каждым вдохом её тело чуть расслабляется. И тогда мы начинаем двигаться. Сначала я. Снизу. Медленные глубокие толчки вверх.

Потом Осип. Сзади, входя в ритм, находя свою частоту. Наш темп рождается сам — не идеально синхронный, но дополняющий, как два разных инструмента в одной партитуре. Лера стонет, запрокидывает голову, ее податливое тело становится гибким между нами, будто она — связующая субстанция, а мы — два полюса, между которыми бьёт ток.

Я смотрю на её лицо, оно искажено запредельным удовольствием, что стирает все мысли и страхи, оставляя только чистое чувство.

Ее накрывает сильный оргазм, Лера пронзительно и долго кричит, судорожно, волнами сжимая нас собой. Она так меня стягивает, что с губ срывается рычащий стон.

Осип кончает следом, с низким рыком, впиваясь зубами в её плечо, оставляя след. Я изливаюсь последним, и в этот момент моя голова совершенно блаженно пуста. Все, что я вижу — это полуприкрытые благодарные глаза женщины, которая наконец-то стала моей…

Мы остаёмся втроем потные, липкие, молчаливые. Лера между нами, её дыхание постепенно выравнивается, становится глубоким, медленным. Я чувствую, как её тело расслабляется, и она засыпает, прижавшись ко мне щекой, её рука бессильно лежит на моей груди. Осип откидывается на спинку дивана с другой стороны, его глаза закрыты.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Просыпаюсь от холода. Рассвет безжалостно бьёт в глаза сквозь открытые жалюзи. Диван пуст. Леры нет.

Сажусь резко, тело ноет, каждая мышца напоминает о вчерашнем. Оглядываюсь, желтого платья тоже нет…

Осип дрыхнет в другом углу дивана в неестественной позе. Голый. Его голова запрокинута, рот приоткрыт, одна рука свисает на пол.

— Осип, — говорю хрипло. — Просыпайся.

Он не шевелится.

— Осип, блядь!

Друг вздрагивает, открывает глаза, смотрит на меня затуманенным взглядом.

— Что?

— Леры нет.

Бесстыжев медленно садится, проводит рукой по лицу, оглядывает кабинет. Его взгляд проясняется.

— А где она?

— Я откуда знаю? — сокрушенно говорю. — Ушла.

Мы сидим в тишине. Воздух всё ещё пахнет её духами. Но её уже нет.

Осип смотрит на меня, и в его глазах я вижу то же самое, что чувствую сам: опустошение.

— И что теперь? — спрашивает он.

Встаю, подхожу к окну, смотрю на просыпающийся город.

— Теперь нам надо ее найти и вернуть.

Глава 7

Лера

Просыпаюсь от ощущения, будто меня переехал каток. Или два. Или целый бульдозерный парк.

Открываю один глаз, потом второй. Декорации знакомые: кабинет Тихона Мироновича, диван, потолок с датчиками пожарной безопасности. Поворачиваю голову… да, это не сон.

Рядом в живописных позах спят два мужика. Два голых, невероятно красивых, абсолютно недоступных в обычной жизни босса.

Строгое лицо Тихона сейчас кажется удивительно беззащитным. На физиономии Осипа даже во сне уверенная ухмылка.

Выглядят они… мирно. И ооочень привлекательно. Как будто сошли с обложки календаря «Самые сексуальные боссы 2025».

Медленно приподнимаюсь.Смотрю на свои бёдра и ляжки. Всё, что ниже живота, липкое, в засохших разводах. Сперма всюду. Ну что, Пухлякова, поздравляю!

Картина: «Ночь после корпоратива, или Почему нельзя оставаться наедине с боссом после измены жениха». Шока нет, скорее ступор.

Паника тихая, глухая, где-то на задворках сознания, рядом с остатками самоуважения. Главное — не шевелиться резко, а то боссы проснутся и придётся это всё как-то комментировать.

Сползаю с дивана, как партизан под прицелом. Подбираю с пола жёлтое платье. Оно выглядит как помятый несчастный подсолнух после урагана. Одеваюсь дрожащими руками, стараясь не смотреть на спящих мужчин. Мысли набирают обороты. Мой мозг, привыкший к анализу, пытается разобрать ситуацию по пунктам.

Факт: горячий половой акт.

Факт: эякуляция партнёра А (Тихон) внутрь субъекта (меня).

Вывод: вероятность наступления нежелательного события (Б) стремится к критической. Требуются срочные меры по минимизации рисков.

Паника отступает, в голове рождается план. Роюсь в сумочке. Ключи, кошелёк, помада, зеркальце. Нет. Вытряхиваю всё содержимое на пол. Только пудра, смятые чеки, жвачка, забытая конфетка.

Их нет. Я забыла противозачаточные таблетки дома. Вчера, собираясь на свидание с Денисом… которое обернулось предательством, крахом всех надежд и вот этим вот всем. Ирония судьбы, такая тонкая, как удар кувалдой по лбу.

План формируется сам собой, чёткий и ясный, как слайд в презентации для Славского:

1. Аптека. Приобрести средство экстренной контрацепции.

2. Разговор. Провести беседу с субъектами А и Б, обозначив границы и перспективы.

Формат разговора мысленно репетирую, пока натягиваю сапоги: «Тихон Миронович, Осип… (ох, блин, как его по отчеству?.. я забыла)… Прошедшая ночь вышла за рамки наших служебных отношений. Я, однако, не являюсь специалистом по полиаморным отношениям и пока не готова к столь… интенсивному нетворкингу на регулярной основе».

Мысли скачут в голове, как бешеные кролики.

Боссы точно восприняли это как одноразовую акцию. Разовый тимбилдинг с элементами экстрима. Новогодний корпоратив, вышедший из берегов. Осип, конечно, мастер таких спонтанных мероприятий.

Хотя… Тихон говорил такие слова. «Год ждал». В это сложно поверить, но звучало… искренне.

Блин, но как же было хорошо! Это была лучшая, самая безумная и восхитительная ночь в моей жизни! Даже если она перечеркнула все мои прежние представления о норме.

Соберись, Пухлякова! Ты не в романтической комедии, а в потенциальной драме с тремя главными героями и возможным четвёртым в виде ребёнка! Хотя сценарий явно пишет кто-то с извращённой фантазией.

Но Тихон… так заботился. Контролировал каждый мой вздох, как будто я была самым важным и сложным проектом в его жизни. А это, знаете ли, лестно.

А Осип… да, теперь понятно, почему у него очередь из поклонниц. Неутомимый исследователь, отдающийся процессу полностью, без остатка. Энергии хоть отбавляй.

Последний взгляд на спящих мужиков. Выглядят они так мирно и безмятежно, что даже жалко будить. Да и разговор в таком виде… я в помятом платье, они в чём мать родила… нет, уж лучше после таблетки и чашки крепкого кофе. Если, конечно, кофеварка в комнате отдыха в рабочем состоянии.

Крадусь к двери, открываю с тихим щелчком. В коридоре пусто и тихо. Офис словно спит. Я тоже бы спала, если бы не маленькая проблема под названием «возможная беременность от босса после тройничка с участием директора по продажам». Название для личного дневника, ничего так.

Аптека у метро в это утро тридцать первого декабря пустынна, как мои надежды на спокойную жизнь. За стойкой женщина лет пятидесяти с лицом, как у бульдога, который только что прочитал про повышение цен на корм.

Она смеряет меня взглядом. Я в помятом вечернем платье, в пальто нараспашку, с растрёпанными волосами и выражением лица «я ещё сама не поняла, что произошло».

— Таблетки экстренной контрацепции, пожалуйста, — тараторю, стараясь звучать деловито, будто заказываю канцтовары.

— Рецепт, — отвечает без эмоций.

— Но… это же экстренная контрацепция! Она должна продаваться без рецепта! — голос мой предательски срывается в писклявый фальцет.

— У нас с рецептом. Новые правила отпуска.

— Понимаете, ситуация экстренная! Новый год на носу, хочется встретить его… беззаботно, — разыгрываю спектакль «Легкомысленная особа», но по глазам фармацевта вижу, что с треском проваливаюсь.

— Понимаю. Но без рецепта не продам. — Её лицо равнодушно. — Может, тест на беременность?

Это какая-то сюрреалистичная пытка. Пытаюсь уговорить, объяснить, что это вопрос жизни и смерти (мне в панике так и кажется).

Фармацевт в ответ протягивает листовку о планировании семьи с улыбающейся парой на обложке.

В итоге я выхожу из аптеки ни с чем, чувствуя себя полнейшей неудачницей, которая не может даже правильно «закрыть гештальт» после бурной ночи.

Иду обратно в офис. Морозец щиплет щёки, прочищает голову. Мысли, наконец, устаканиваются. А может, это и к лучшему? Если думать рационально (а я больше ничего и не умею).

Славский — умный, успешный, красивый мужчина с отличными генами (судя по внешности и интеллекту). Если уж «залететь» от кого-то… Ребенок от него — не наказание, а… удачное вложение моей яйцеклетки?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

С точки зрения биологии — идеальный самец. С точки зрения социологии — обеспеченный и ответственный отец (предположительно).

Безумие! Совершенное безумие. Но мысль уже засела, тёплая и странно успокаивающая. Я не та девушка, которая мечтает о ребёнке от случайной связи. Но это и не случайная связь. Это Тихон. И Осип. Это что-то такое большое, сложное и пугающее, что голова идёт кругом. Но в этом всем есть какой-то дикий, запретный восторг.

Поднимаюсь в офис. Сердце колотится уже не от паники, а в предвкушении сложного и неизбежного разговора. Что я скажу? Как посмотрю им в глаза? Открываю дверь кабинета, готовясь к самым разным вариантам: от неловкого молчания до новой вспышки страсти.

Тишина. Пустота. Гробовая тишина, нарушаемая только гулом системного блока.

Мужчин нет. Ни Тихона, ни Осипа. Ни их пиджаков, ни рубашек, ни даже их носков.

Стою посреди кабинета и чувствую, как обида, недоумение и дикое веселье накрывают с головой.

— Серьёзно? — говорю вслух. — Я тут всю драму в голове отрепетировала, аптеку со скандалом штурмовала, мировоззрение пересмотрела, а они… взяли и слиняли? Ну уж нет!

И ловко (ну почти) развернувшись на каблуках, выхожу из кабинета в поисках своих боссов-любовников.

Глава 8

Осип

Сознание возвращается тяжелыми волнами. Во рту неприятный привкус, а под рёбрами ощущение, будто я провёл ночь в борьбе с медведем, и медведь победил. Открываю глаза.

Знакомый потолок кабинета Славского. Поворачиваю голову. Тихон сидит на краю дивана, весь напряженный, взгляд прикован к пустому пространству рядом. Месту, где должна быть Лера.

Мы оба голые. Кабинет выглядит так, будто здесь прошла не ночь любви, а тактическое учение с разбором полётов. Пустая бутылка, сдвинутая лампа, наши вещи беспорядочно разбросаны по полу.

И тут дверь приоткрывается.

В дверном проёме, словно суровый ангел возмездия, с тряпкой в руках стоит Софья Витальевна, наша незаменимая уборщица.

Профессиональным взглядом, повидавшим за долгие годы всякое, сканирует помещение: два голых начальника, беспорядок, атмосфера безумия. Она замирает, но её лицо совершенно безэмоционально. Лишь в уголках глаз мелькает едва уловимая искра: «Это что-то новенькое».

Тихон замирает в полуприседе, будто собираясь нырнуть под диван, и понимает всю комичность положения.

Решаю, что лучшая защита — это нападение. Лениво переворачиваюсь на бок, опираюсь на локоть и бросаю уборщице свою фирменную ухмылку.

— Софья Витальевна! С наступающим! — восклицаю, стараясь звучать максимально бодро. — Вы как раз вовремя! Мы проводим стресс-тест мебели в нерабочее время. Диван показал исключительную выносливость. Поздравьте бухгалтерию —новый покупать не придется.

Она молча осматривает «полигон». Взглядом скользит по пустой бутылке, задерживается на моих вещах, небрежно брошенных на пол, а затем возвращается ко мне. Выражение ее лица не меняется.

— Стресс-тест, — повторяет сухо. — Поняла. Результаты налицо. Ваш кабинет, Осип Олегович, ещё вчерашние итоги подводит. Пахнет коньяком, на полу хрустальная крошка. А тут… — Она вздыхает. — После вас проветривать придётся. Освежитель не возьмёт.

Разворачивается и уходит, прикрыв дверь. Тихон медленно опускается на диван, закрывает лицо руками и издаёт звук, средний между стоном, смешком и криком отчаяния загнанного зверя.

— Уволю, — хрипит.

— Кого, Софью Витальевну? — чешу затылок, затем встаю и собираю свою разбросанную одежду. — Она незыблемая константа этого офиса. Переживёт апокалипсис, нас и будет вытирать пыль с наших надгробий с тем же выражением лица. Лучше о другом подумай. Ты вчера в Леру… — я делаю многозначительную паузу, надевая брюки. — Кончил. Без резинки.

— Да, — говорит Тихон.

— И…? — жду паники, расчётов, холодного плана «устранения последствий». — Что дальше? Аптека? Серьёзный разговор? Или классическое «ой, я дурак, прости»?

Славский, наконец, поднимает на меня взгляд. И в его глазах нет ни паники, ни сожаления. Только какое-то глубокое, почти фаталистическое спокойствие.

— Я не вижу в этом проблемы, Осип.

Моя челюсть отвисает. Серьёзно?

— Не видишь… проблемы? — переспрашиваю, не веря своим ушам. — Давай я проясню. Твоя помощница, на которую ты год вздыхал, как институтка, с которой у тебя вчера случилась первая за всё это время близость, да ещё в таком… расширенном формате, теперь может быть беременна! Это не проблема?

— Лера не просто «помощница», — поправляет Тихон твердо. — И вчерашнее было не просто близостью. Это было завершением долгого ожидания. Я год в неё влюблён. Год! Если это приведёт к последствиям… — Славский делает паузу, и его взгляд становится отстранённым, будто он просчитывает не риски, а возможности. — Я взрослый, состоявшийся мужчина. У меня есть всё, чтобы обеспечить и её, и ребёнка. Я не двадцатилетний мальчишка, чтобы бояться ответственности. Более того, — и тут он смотрит мне прямо в глаза, — я считаю это… логичным развитием событий.

В голове у меня происходит короткое замыкание. Весь мой отлаженный и циничный мир даёт крен. Я никогда не мыслил такими категориями. Для меня фраза «может быть беременна» — красный код, сигнал к немедленному элегантному отступлению.

Я тот мужчина, у которого даже в кармане спортивных шорт на всякий пожарный лежит «резинка». Контроль рисков — моя вторая натура.

А этот ходячий калькулятор с замашками айсберга вдруг игнорирует все правила! Ради чувств? Я был уверен, для Тихона Лера — сложный, но интересный вызов, «добыча». Получив своё, он должен был насытиться и успокоиться.

А он видит в ней будущее.

Я смотрю на Тихона и понимаю, что совсем не знал своего лучшего друга. За этой безупречной, холодной оболочкой скрывается романтик, готовый на такой безумный, ответственный шаг.

Но, что самое противное, вчерашняя ночь пошатнула что-то и во мне.

Мысль, что Лера просто ушла, не прощаясь, не оставив даже дурацкой липкой бумажки на мониторе, не приносит облегчения, как обычно после моих «побед». Вместо этого внутри неприятное, тоскливое чувство пустоты и незавершённости.

Мне, Осипу Бесстыжеву, для которого «утро после» — всегда чёткий сигнал к финальному аккорду и расставанию, стало неприятно, что она исчезла!

Это новый раздражающий фактор в моей отлаженной системе. Хочу её видеть. Слышать. Понимать, что у неё в голове после всего этого безумия. И я хочу продолжения. Уже в постели…

— Ну что, будущий отец семейства, — говорю, натягивая пиджак и пытаясь вернуть саркастичный тон, который теперь кажется фальшивым даже мне. — Твоя женщина, потенциальная мать твоих детей, взяла и сбежала. Это факт. Предлагаю не ждать, пока аист принесёт нам официальное уведомление, а действовать.

— Как? — Тихон уже ровно раскладывает ручки на столе.

— Да как обычно! — сую руки в карманы. — Отдел кадров. Личное дело. Адрес. Выездная операция по спасению принцессы от её же собственной паники.

Он замирает, пальцами сжав дорогую ручку.

— Это грубое нарушение конфиденциальности. Неправильно и неэтично.

— О, боже! — закатываю глаза. — Тихон, мы с тобой вчера нарушили всё, что только можно, когда трахали Леру в два члена! Правила субординации, нормы корпоративной этики. Сейчас не время для твоей тонкой душевной организации! Она может быть в шоке, в панике, в истерике! Надо её найти. Объяснить. Успокоить. Это важнее твоих внутренних кодексов.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Славский молчит. Я вижу на его лице борьбу между правилами, которые он сам для себя выстроил, и новым чувством, которое эти правила сметает. Наконец он резко кивает.

— Идём.

Наши шаги отдаются эхом в пустом коридоре. Подходим к матовой стеклянной двери с лаконичной табличкой «Отдел кадров». Это центр всех тайн, хранилище наших анкет, страховок и сплетен.

Уверенно берусь за холодную металлическую ручку, уже представляя, как мы находим адрес, мчимся по утренней Москве, врываемся в квартиру Лерочки и…

Тяну. Ручка не поддаётся. Совсем.

Дергаю сильнее, потом с силой толкаю дверь плечом. Заперта наглухо.

Мой гениальный план спотыкается о банальную непробиваемую реальность в виде двери отдела кадров.

— Вот блядь, — тихо выдыхаю, постукивая костяшками пальцев по холодному стеклу. — Все дороги ведут в отдел кадров, но он закрыт.

Мы покорили женщину, которую Тихон любил целый год, но проиграли войну с офисной дверью. Ирония, однако…

Глава 9

Лера

Дверь кабинета Славского закрывается за моей спиной. Я стою в пустом коридоре, и мой перегруженный мозг, наконец, переходит с режима «паника» на режим «анализ ситуации».

Факт: субъекты А (Тихон) и Б (Осип) эвакуировались с поля боя (моего личного позора) в период моего отсутствия (примерно двадцать минут на дорогу до аптеки и обратно).

Гипотеза 1: паническое бегство. Признают инцидент ошибкой, хотят забыть. Нестыковка: Тихон говорил о «годе ожидания». Его внутренний устав не допускает трусости.

Гипотеза 2: тактический отход. Обсуждение стратегии на нейтральной территории. Но где в этом здании нейтральная территория для двух начальников?

Гипотеза 3: они меня ищут. Вот это уже интересно. И пугающе. Значит, надо брать инициативу в свои руки. Первый шаг

—

установить их текущую дислокацию.

Решимость придаёт мне твёрдости. Я направляюсь к посту охраны.

Дядя Вася, наш бородатый охранник, в это утро похож на медведя, которого разбудили посреди спячки и заставили вести журнал въезда-выезда. Он окидывает меня недовольным, изучающим взглядом.

— Василий, у меня форс-мажор. Осип Олегович и Тихон Миронович не выезжали?

Охранник с театральным вздохом тянет к себе толстую книгу.

— Вы же помощница Славского. В курсе, что выезд служебного транспорта фиксируется? А личный — приват…

Включаю свой лучший «я-здесь-за-вашу-премию-отвечаю» голос.

— Василий Петрович. Это не любопытство, а срочный вопрос. На кону подписание отчёта, от которого зависит ваш годовой бонус. Их машины на парковке?

Морщась, он покорно склоняется над монитором с камерами.

— Мерседес Славского и… этот кислотно-зелёный БМВ Бесстыжего на местах. Сами они не выходили. Хотя… — он понижает голос, — могли и через чёрный ход.

— Спасибо. Этого достаточно.

Значит, боссы где-то в здании. Или ушли пешком, что маловероятно. Направляюсь к лифтам, мысленно составляя карту их возможных перемещений.

И почти сразу натыкаюсь на тележку Софьи Витальевны. Она сосредоточенно обрабатывает дверную ручку в переговорке антисептиком, будто готовит операционный стол.

— Софья Витальевна! С наступающим!

Она медленно поворачивается ко мне. Ее невозмутимое лицо напоминает лик сфинкса. Цепкий взгляд уборщицы скользит по мне с ног до головы, производя мгновенную инвентаризацию моего состояния: помятое платье, растрёпанные волосы, следы недавних слёз (или ярости).

— И вас, Валерия Игоревна. Рано вы. Или поздно?

— Работа не ждет, — парирую, стараясь звучать деловито.

— В этом я уже убедилась, — кивает она, аккуратно вытаскивая спрей для стёкол. — Проводила внеплановую уборку после ночных… активностей. Стресс-тест мебели, как мне доложили. В кабинете Славского.

Я замираю.

— И… как результаты?

— Диван показал выдающуюся выносливость. А вот ламинат в коридоре рядом с кабинетом нет. Пятно от вина и три марципана в качестве… декоративных элементов. Атмосфера в секторе требовала длительного проветривания. Освежитель, — Софья Витальевна делает многозначительную паузу, — не берёт такие ароматы. Смесь виски, дорогого парфюма и… офисной страсти.

Я чувствую, как по щекам растекается жар. Она всё знает! И, кажется, даже составила отчёт.

— Вы… не видели, куда они пошли?

— Видела. К отделу кадров. Но их кабинет до девятого января неприступен, — она снова берётся за работу. — В отличие от некоторых, кто ночью свою работу явно перепутал с чем-то другим.

Этот укол, произнесённый абсолютно ровным тоном, добивает. Киваю и почти бегу прочь.

Отдел кадров. Конечно! Логика Тихона безупречна: чтобы найти человека, нужны его данные. Адрес, телефон. Его стратегический ум немедленно выдал единственный легитимный (в его мире) вариант. Но отдел закрыт. Что они стали делать? Ждать? Или искать обходные пути…

Мысли скачут в голове, как безумные. Я почти бегу к матовой стеклянной двери с табличкой «Отдел кадров». Полная тишина. Тупик. Если план «А» провалился, значит, должен быть план «Б».

И тут я слышу приглушённые, но знакомые голоса из-за угла. Они здесь! Сердце ёкает, но не от страха, а от азарта. Я ускоряюсь, но машинально замираю, услышав их слова.

— …значит, звоним Соне. Только аккуратно, Осип. Скажи, что это срочный рабочий вопрос, — это голос Тихона, напряжённый, лишённый привычной уверенности.

— «Здравствуйте, уважаемая Соня, не подскажете, где найти вашу подругу, с которой мы вчера устроили оргию? Это для служебной записки», — парирует Осип, и в его голосе слышна та же нервная бравада.

Соне? ОТКУДА Осип знает Соню?!

В голове проносится вихрь мыслей: корпоративы, может, она что-то заказывала в офис… Неважно. Важно, что они собираются звонить моей подруге. Этого допустить нельзя!

Я так увлекаюсь внутренними рассуждениями, что не замечаю, как голоса смолкают, а со стороны лифта раздается щелкающий звук закрывающейся двери.

— Нет! — мелькает в голове. Выскакиваю из укрытия. На панельке над дверями лифта загорается цифра, а затем начинает ползти вверх: 18… 19… 20…

Ну конечно! Корпоративная кухня на двадцатом! Там кофемашина!

Моя собственная логика предательски подсказывает мне их цель. Боссы не стали ждать, они пошли за кофе — единственным средством, способным прояснить мысли после такой ночи.

Лечу к соседнему лифту, нажимаю кнопку вызова. Двери разъезжаются, я захожу внутрь и тычу пальцем в кнопку.

Лифт плавно трогается, набирая ход. Прислоняюсь к стенке, стараясь перевести дух и собрать в кучу разбегающиеся мысли. Что я скажу? «Привет, я тут, давайте поговорим о вчерашнем и о том, откуда у Осипа номер моей подруги?»

Этаж 18… 19…

Внезапно кабина вздрагивает, издав глухой металлический скрежет. Меркнет свет, оставляя лишь тусклое аварийное освещение. И лифт замирает между этажами.

Застываю в полной тишине.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Вы… должно… быть… шутите…

Глава 10

Тихон

Кофемашина на двадцатом этаже хрипит, плюётся паром и издаёт звуки, похожие на астматический припадок. Осип возится с ней, поворачивая рычаги, с видом машиниста, чей поезд вот-вот сойдёт с рельсов.

Я молча наблюдаю. Этот агрегат — идеальная метафора нынешнего утра: всё необходимое вроде бы под рукой, но работает через раз и откровенно халтурно.

— Вот и символ нашей жизни, Славский, — без всякого предисловия бросает Осип, словно читая мои мысли. — Аппарат за сто тысяч, а нормально сварить не может. Как и мы. Двое успешных идиотов, не знающих, как вернуть одну женщину.

Он прав в своей грубой манере. Но я не могу позволить себе такой же фатализм. Мой разум, уже переживший короткое замыкание прошлой ночью, снова щёлкает, переключаясь на анализ.

— Мы её не потеряли, — говорю ровно, глядя на струйку чёрной жидкости, наконец заполняющую чашку. — Лера сделала осознанный выбор. Уйти, чтобы принять решение. Нам нужно дать ей понять, что мы уважаем ее границы.

— И какой ты ей выбор предлагаешь? — Осип хватает свою чашку, обжигая пальцы, и тут же морщится. — Выходи за меня, а этого клоуна по праздникам в гости пускать будем?

Ухмыляюсь. Осип всегда сводит всё к абсурду. Но сегодня за этим абсурдом кроется прямой вопрос.

— Я предлагаю быть с ней. Всерьёз. Навсегда. Всё остальное — детали, которые мы обсудим втроём. Если она захочет.

Осип замирает с чашкой у губ. Его обычно насмешливый взгляд становится пристальным, изучающим. Он видит мою искренность.

— Ты действительно влюблён, — констатирует друг, и в его голосе нет ни издёвки, ни удивления. Просто констатация факта. — Господи, а я-то думал, ты просто помешан на контроле над недоступным объектом.

— Контроль я потерял в ту секунду, как она в жёлтом костюме вошла ко мне в кабинет на собеседование, — отвечаю, и это чистая правда. Та правда, которую я годами прятал за шрифтами и отчётами. Но больше не хочу.

Пауза тянется, наполненная гулом кофемашины и тишиной пустого этажа. И тут я задаю вопрос, ответ на который, кажется, уже знаю.

— А ты? Признайся, давно за ней наблюдал?

Осип отставляет чашку.

— Наблюда-а-ал… — говорит нараспев. — Как она ходит по коридору, будто знает себе цену. Как спорит с тобой, а глаза у неё при этом смеются. Да, наблюдал. Как ее сладкие бедра покачиваются… и грудь…

Он делает глоток, и его следующая фраза звучит неожиданно просто, без обычного для него пафоса или бравады.

— Да я даже флиртовать пробовал пару раз на корпоративе. Получил вежливый от ворот поворот. Понял, что здесь территория друга. Или что-то большее. Не стал настаивать. А ты? — внезапно переводит он взгляд на меня. — Если она тебе с первого дня нравилась, почему раньше не решился подкатить? Год же прошёл.

Вопрос прямой, как удар под дых. Пожимаю плечами.

— У неё был жених. Она его упоминала, не скрывала. Это было её решение.

— И что? — Осип фыркает. — Почему не отбил?

Замираю. Почему не отбил? Вопрос, который я задавал себе каждую из тех трёхсот шестидесяти пяти ночей. Ответ лежит на поверхности.

— Это было бы против моих принципов. Вмешательство в чужие отношения. Неэтично. Не по правилам.

Говорю это вслух, но внутри звучит иное эхо. Я должен был это сделать. Целый год потерял!

— Принципы, — Осип качает головой, но без насмешки. Сейчас в его взгляде понимание. — Ну, вчера мы про все принципы благополучно забыли. Для меня это было как… глоток свежего воздуха после лет в душной комнате. — Он вдруг хмурится, его взгляд становится острым, почти виноватым. — Лера не играла. Она чувствовала. И это было потрясающе! И теперь у меня чувство, что я испортил вам всё, вломившись туда.

И вот тут я понимаю, что должен сказать. Потому что это тоже правда.

— Нет. Если бы ты не вошёл… возможно, у меня не хватило бы духу дойти до конца. Я бы застрял в своих правилах. Ты… разбил скорлупу. Для нас обоих.

Осип смотрит на меня, и его фирменная ухмылка изменяется. Становится чуть более мягкой и чуть менее защищённой.

— Ну вот, я полезен. Разбиватель скорлупы и пугатель уборщиц, — он делает последний решительный глоток. — Что ж, теперь надо её найти и… извиниться? Объясниться?

— Предложить будущее. Вместе. Всеми доступными честными способами, — я опустошаю свою чашку. Кофе отдаёт горечью на языке. Но мысли проясняются. — Начинаем с Сони. Только ради Бога, — бросаю на друга строгий взгляд, — без твоих фирменных двусмысленностей и намеков!

Осип ухмыляется, но в его глазах сейчас та самая решимость, которую я видел вчера, когда он переступал порог моего кабинета.

— Обещаю.

Мы идём к лифту, и молчание между нами уже не тягостно. Оно наполнено общим, пусть и тревожным решением. Наши шаги чётко отбивают ритм по каменному полу коридора.

Вдруг из-за матовых стальных дверей лифта раздаётся оглушительный грохот — звук заклинившего механизма, скрежет стали. И тут же доносится голос. Её голос. Сдавленный, наполненный не паникой, а чистейшей кипящей яростью и иронией.

— Вы… должно… быть… шутите!

Мы с Осипом замираем одновременно, как по команде. Наши взгляды встречаются на долю секунды, и в них одна и та же мысль: Лера не просто где-то в здании. Она здесь. В двух метрах от нас. И она попала в ловушку.

А значит, мы, как настоящие мужчины, должны ее спасти!

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 11

Осип

Тишина в коридоре давит гуще, чем похмелье после корпоратива. Мы с Тихоном стоим у стальных дверей лифта, за которыми застряла наша общая… ну, пока не знаю, как точно назвать. Лера. Просто Лера. Наш личный Новогодний кризис и спасение в одном флаконе.

Тихон уже двадцать секунд молча пялится на панель вызова, а потом достаёт телефон с таким видом, будто сейчас подпишет смертный приговор.

— Вызову аварийную службу, — сообщает ледяным тоном, в котором я слышу едва уловимую тревогу. Тычет в экран. Ждёт.

Я прислушиваюсь. Из-за двери ни звука. Только моё воображение рисует картины: булочка в панике, плачет или… злится на нас? Третье наиболее вероятно.

— Алло, — голос Тихона режет тишину. — Да, аварийная служба? БЦ «Венера». Застрял пассажир между девятнадцатым и двадцатым этажами. Срочно требуется… Что?

Его густые брови медленно ползут вверх. Для Тихона это эквивалент истерики.

— Как это «все на корпоративе»? У вас должен быть дежурный… Переключите на него.

Пауза. Затем по лицу Славского расползается такое неподдельное искреннее недоумение, что мне становится почти смешно. Он отнимает телефон от уха, и я отчётливо слышу громогласное, нестройное пение «Миллион, миллион алых роз…» в трубке, прерываемое чьим-то увесистым «Го-го-го!».

— Дежурный, — произносит Тихон мёртвым голосом, глядя куда-то в пространство, — поёт. И не может связать двух слов. Предлагает «подождать до второго, ребята, всё налажу».

Он вешает трубку. В его взгляде крах всех миропорядков. Протоколы не работают. Инструкции рассыпаются в пыль. Система дала сбой в самый ответственный момент.

— Значит, — говорю, нарушая гробовое молчание, — официальные пути отрезаны. Что остаётся двум кретинам в пиджаках, которые устроили этой девушке самый запоминающийся предновогодний вечер в её жизни?

— Мы не кретины, — автоматически поправляет Славский, но его взгляд уже сканирует коридор с новой хищной целесообразностью. — Мы единственная доступная аварийная служба. Нужно оценить конструкцию.

Он подходит к стене и находит схему эвакуации. Пальцем тычет в разрез лифта.

— Смотри. Двери с механическим блокировочным фиксатором. Если создать рычаг и приложить синхронное усилие в точке наибольшего напряжения, есть шанс раздвинуть створки вручную. Нам нужен клин и упор.

Я уже бегу. Мой мозг, привыкший находить нестандартные решения для срыва планов, работает на всю катушку. Холл… статуэтки… Ага!

Через минуту я возвращаюсь, волоча за собой два «шедевра». В одной руке мой бронзовый приз «За инновации» — тяжеленная уродливая штуковина с острым углом у основания. В другой — погнутая, но прочная металлическая нога от каркаса ростового оленя, что пал жертвой декабрьского тимбилдинга.

— Вот наш «инновационный» набор, капитан, — презентую. — Клин и упор.

Тихон смотрит на приз, потом на меня. В его глазах мелькает что-то очень похожее на одобрение.

— Сойдет, — коротко кивает. Сбрасывает пиджак на пол, закатывает рукава. Его предплечья напряжены. Господи, да он реально занимается спортом, а не просто платит за зал.

— Лера! — стучу в холодную сталь. — Отойди к дальней стенке и присядь! Твои боссы-спасатели начинают операцию «Щель». Будет громко и некрасиво.

Из-за двери доносится голос, в котором я с облегчением слышу не слёзы, а сдавленное веселье:

— Вы там… не доломайте лифт окончательно!

— Постараемся! — парирую.

Тихон уже на позиции. Упирает металлическую ногу оленя в основание одной створки, создавая точку опоры.

— Вставляй клин в щель, напротив упора. Я буду давить на него, ты тяни клин на себя со всей силы.

Я вжимаю острый угол бронзового уродца в узкую щель. Металл скрипит, но держится.

— На счёт три, — командует Тихон. Его лицо сосредоточено. — Раз… Два…

Мы не ждём «три». Адреналин бьёт в виски, и мы оба срываемся одновременно. Раздаётся скрежет, треск напряжённого металла. Вены на шее Тихона вздуваются, мои мышцы горят огнём. Дорогая рубашка вот-вот лопнет по швам. Ещё секунда… ещё…

И вдруг победный, громкий Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Х! Двери с отчаянным шипением расходятся! Сначала на пять сантиметров, потом на десять, на пятнадцать!

Мы замираем, тяжело дыша, и через образовавшуюся щель видим её. Лера стоит, прислонившись к стене кабины, её глаза огромные, а на губах невероятная сияющая улыбка.

— Ну что, ценный сотрудник, — выдыхаю, — давай сюда руки. Одну ему. Вторую мне. Ногами упрись и оттолкнись.

Она кивает, не сводя с нас глаз. Протискивает руки в щель. Пальчиками крепко цепляется за моё запястье. Тихон хватает ее вторую руку.

— На раз! — рычит он.

— И на два! — подхватываю я.

Мы тянем. Она отталкивается. На миг её тело застревает, платье цепляется за неровный край. В глазах Леры вспыхивает паника.

— Ничего, держим! — кричит Тихон. Мы делаем последнее отчаянное усилие.

И вот она, чуть помятая и невероятно милая, вываливается к нам. Мы все трое падаем на холодный пол, окружённые бронзовым хламом и обломками декора.

Тишина. Лера первой начинает смеяться. Тихим, счастливым, истерическим смехом, который тут же подхватываю я. Даже Тихон издаёт что-то вроде хриплого смешка, откинув голову на стену.

— Вы… — Лера отползает, отряхивает жёлтое платье, теперь украшенное чёрными полосами от пыли. — Вы оба идиоты. Героические, настойчивые, но идиоты.Почему аварийку не вызвали?

Она поднимается и подходит сначала к Тихону, всё ещё сидящему на полу. Наклоняется, берёт его лицо в ладони и целует. Тихон замирает, прикрывает глаза. Поцелуй нежный, долгий, полный немой благодарности.

— Спасибо, босс, — шепчет булочка.

Потом Лера поворачивается ко мне. В её глазах пляшут озорные дьявольские искорки. Она хватает меня за галстук, дёргает на себя так, что наши лбы почти сталкиваются.

— А ты, — говорит она с вызовом, — вообще сумасшедший. Спасибо.

И целует. Это поцелуй-вызов, сладкий, влажный и такой дерзкий, что у меня перехватывает дыхание.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Отдышавшись, я встаю, оглядываю поле боя: дверь лифта зияет чёрной дырой, вокруг — хаос. Вытираю пот со лба.

— Ну что ж, — развожу руками. — Техническое задание выполнено. И раз уж мы тут все в сборе, перемазанные, но довольные, у меня есть гениальное предложение. Как нам втроём встретить Новый год.

Глава 12

Лера

Мой смех стихает, переходя в счастливую дурацкую улыбку, которую я не в силах стереть с лица.

Стою, чуть покачиваясь на каблуках, и смотрю на двух боссов. На них испачканные пылью рубашки — яркие последствия их «спасательной операции». Тихон, обычно безупречный, с темной полосой по лбу. Осип, с расстегнутым воротом и закатанными до локтей рукавами, обнажившими напряженные предплечья. Они выглядят… потрясающе. Реально.

— Ну что ж, — Осип разводит руками, оглядывая поле боя: зияющую дверь лифта, бронзовый хлам, наш общий вид. — Раз спасение прекрасной дамы выполнено, у меня есть гениальное предложение.

Он делает шаг ко мне, и его глаза становятся серьезными.

— Поехали ко мне. Пентхаус, вид на Москву, бар, которому позавидует любой клуб, и звукоизоляция, за которую я отдал половину годового бонуса. У Тихона ремонт, — он кивает в сторону Славского, который молча наблюдает, скрестив руки на груди, — а мое логово как раз готово к приему высоких гостей. Встретим Новый год, как цивилизованные люди. В тепле. С шампанским. И без застрявших лифтов.

Замираю. Втроем? В его доме? Сердце начинает колотиться с новой силой. Это не паника. Предвкушение. Сложное, сладкое, пугающее до мурашек.

— Я за, — говорит Тихон чуть хрипло. — Мы оба… под глубоким впечатлением, Лера. От тебя. И от сегодняшнего особенно.

Осип кивает, и в его обычно насмешливых, бесстыжих глазах я вижу редкую, почти неуверенную надежду. Она обезоруживает.

— Но если ты не хочешь… если тебе нужно побыть одной, осмыслить это, мы понимаем. Отвезем домой. Без вопросов.

В голове проносится вихрь мыслей.

Анализ: два субъекта: А (Тихон) и Б (Осип) предлагают переместить локацию празднования в частную комфортабельную зону с минимальным риском внешних угроз (отсутствие уборщиц, охранников, застрявших лифтов).

Субъективно: оба выглядят физически привлекательно, демонстрируют сплоченность и высокий уровень проблемо-решающих навыков. Хороши в постели.

Объективно: предложение чертовски заманчиво. Риски: эмоциональная вовлеченность, неопределенность формата отношений. Разбитое сердце.

— Пентхаус, — проговариваю вслух, будто пробуя слово на вкус. Звучит как что-то из сериала. — Втроем. Это… что, такой новый формат неформального общения? Или… — я перевожу взгляд с одного босса на другого, — вы мне предлагаете продолжение банкета? Еще одну… безумную ночь?

Они молчат. Тишина между нами красноречивее любых клятв. Тихон смотрит так, будто готов подписать контракт на всю жизнь, скрепленный не печатью, а этой тишиной.

— Слушайте, — вздыхаю. — Я, может, и согласилась на вчерашний… интенсивный нетворкинг. И он был… технически безупречным. Но я не из тех, кто готов на роль «новогоднего развлечения для начальства» с последующим возвращением к субординации и неловким взглядам у кофемашины. Я хоть и люблю приключения, но девушка с принципами!

И тогда происходит нечто, отчего у меня полностью отключается мозг.

Тихон делает шаг ко мне. Медленно, не сводя глаз, берет мою правую руку. Сильными и теплыми пальцами сжимает мою ладонь. И он, Тихон Миронович Славский, ледяной айсберг в костюме от-кутюр, опускает голову и прижимается губами к моей руке.

Не успеваю я понять, что происходит, как Осип берет мою левую руку. Его прикосновение другое: уверенное, чуть вызывающее. Он подносит мою руку к губам. И целует. Прикосновение его губ влажное, чувственное, полное такой первобытной страсти, что по телу рассыпаются мурашки.

Я смотрю на их склоненные головы, на напряженные плечи под грязными рубашками. Боссы выглядят как два хищника: сильные, опасные, но в этот момент присягнувшие на верность. Преданные. И от этого мысль «что же я творю» растворяется в волне такого безумного, головокружительного счастья, что устоять невозможно.

Этот Новый год уже вырвал меня с корнями из старой жизни. И, кажется, сажает в какую-то новую, благодатную почву.

— Ладно, — выдыхаю. — Но если в вашем пентхаусе застрянет лифт, я вас придушу своими руками!

Осип поднимает голову, и его фирменная ухмылка возвращается: сияющая, победоносная.

— Договорились, булочка.

Мы идем по коридору. Наш вид — лучшая иллюстрация к слову «дебош».

В холле дядя Вася, наш охранник, замирает с кружкой у рта. Его глаза округляются, переходя с моих растрепанных волос на грязные рубашки боссов, на наши сплетенные пальцы (как так вышло, что они оба держат меня за руки, я не поняла). Он медленно, как в замедленной съемке, ставит кружку и делает вид, что изучает журнал посещений.

А из-за угла выплывает Софья Витальевна с тележкой. Её взгляд скользит по мне и боссам. Ни единой эмоции. Лишь едва-едва, почти неуловимо, она прищуривается. И кивает. Один раз. Коротко и ясно. И продолжает двигаться дальше, будто увидела нечто, полностью соответствующее её картине мира.

Машина Тихона — большой черный Мерседес, пахнущий кожей, холодом и его шикарным парфюмом. Я устраиваюсь на заднем сиденье, чувствуя себя не пассажиром, а центром какой-то новой, странной вселенной. Тихон за рулем, Осип развалился на пассажирском.

Мотор заводится с тихим рыком.

— Лера, как ты? По-честному, — спрашивает Славский. В его голосе нет начальственных ноток, только забота.

— Честно? — я рассматриваю зимний городской пейзаж за окном. — Как будто меня выдернули из плохого сериала и бросили в самый дорогой и безумный блокбастер. И да… — добавляю тише, — мне в этом блокбастере… нравится. Очень.

Осип оборачивается.

— Добро пожаловать в нашу съемочную группу, Лерчик. Сценарий пишем на ходу.

Пентхаус Осипа — это нечто! Подземный паркинг с мраморными полами и личным местом у лифта. Сам лифт — отдельный аттракцион: зеркала, полированный металл, тихий ход. Невольно вжимаюсь в стенку, и Тихон мягко кладет руку мне на поясницу, успокаивая.

— Здесь не застрянем, — говорит он просто, и я верю.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Лифт открывается прямо в холл. Простор, воздух, панорамные окна во всю стену, за которыми лежит сияющая новогодняя Москва. Стиль — неоклассика с дерзкими вкраплениями современного искусства: всё дорого, безупречно, бездушно красиво.

Мой взгляд сразу натыкается на зияющую, вопиющую пустоту в самом видном углу гостиной.

— Стойте, — говорю. — А где же… ёлка?

Наступает абсолютная тишина. Два человека, способные ворочать миллионами, заключать сделки и спасать девушек из лифта, смотрят на пустой угол, будто впервые его видят.

— Ёлка? — переспрашивает Осип, и в его голосе звучит неподдельное детское недоумение. Он смотрит на Тихона. — У меня нет ёлки.

Тихон закрывает лицо руками. В его глазах выражение стратегической растерянности.

— Да, — констатирует он.

Я смотрю на этих двух виновников моего перевернутого мира, стоящих посреди шикарного, но безжизненного пентхауса, и меня накрывает волна нежного, согревающего изнутри веселья. Они не идеальны. Они реальны. И в их забывчивости есть что-то до смешного трогательное.

— Ну что ж, — говорю, потирая руки. — Значит, план «А» на сегодняшний день поменялся. Первый пункт нового плана, утвержденный единогласно всеми участниками авантюры: срочно найти и нарядить ёлку. Потому что встречать Новый год без ёлки — это, товарищи руководители, просто непрофессионально!

Глава 13

Лера

Елочный базар у метро — это иллюстрация к выражению «последний шанс». На заснеженном пустыре торчат три жалких ободранных неликвида и одна роскошная, но, кажется, уже начавшая загнивать изнутри ель за безумные деньги.

— Идеальный кандидат! — Осип с пафосом тычет пальцем в самую чахлую ёлочку. — Минимализм, эко-френдли, не займёт много места. Назовём её «Аскет».

— Она даже на метлу не тянет, — фыркаю я. — Осип Олегович, вы хоть раз живую ёлку покупали?

— Теоретически поддерживаю концепцию, — парирует он, но его взгляд скользит по мне с такой тёплой усмешкой, что по спине бегут мурашки.

Тихон тем временем приближается к той самой большой, но печальной красавице. Он молча обходит её кругом, слегка наклоняет голову.

— Её можно поставить углом к стене, — произносит серьёзно. — Дефект будет не виден. Оптимизируем пространство.

Смотрю на них и чувствую, как меня переполняет нежность, смешанная с весёлым отчаянием.

— Всё, господа, — объявляю капитуляцию. — Эти деревья уже отслужили своё. Едем в гипермаркет. За вечнозеленым пластиковым счастьем.

В большом мегамаркете, в отделе с искусственными ёлками, моё сердце ёкает. Передо мной стоит она — большая, нереально пушистая, цвета зимнего неба.

— Вот она, — шепчу, с восторгом глядя на голубую искусственную ель.

— Голубая? — переспрашивает Осип, и в его голосе нет ни капли иронии, только неподдельный интерес. Он смотрит то на ёлку, то на меня. — Нестандартно. Мне нравится.

— Я… всегда мечтала о такой, — признаюсь, краснея. — В детстве у бабушки стояла. Казалось, это самое волшебное, что можно представить.

Тихон уже тянется к одной из елок.

— Мечты должны сбываться, — говорит просто, снимая с полки тяжёлую коробку. — Особенно новогодние. Особенно… твои…

Мы берём вторую тележку, и эти два солидных мужчины начинают наполнять её игрушками с детским азартом.

Тихон с сосредоточенным видом выбирает изящные шары цвета шампанского и матовые серебряные шишки. Сдержанно, элегантно.

Осип подбрасывает в тележку китчевых гномов в сапогах, блестящие розовые звёзды и гирлянду, которая переливается всеми цветами радуги, комментируя: «Чтобы не скучно было, булочка!»

Я лишь смеюсь, чувствуя себя центром маленькой сияющей вселенной, которую боссы создают для меня.

Затем мы перемещаемся в продуктовый отдел и наполняем тележку деликатесами и вкусностями.

У кассы делаю тактический манёвр. Позволяю Тихону оплатить покупки. Но как только боссы принимаются складывать их по пакетам, я поворачиваюсь к ним с самой деловой миной.

— Сколько перевести и кому? Половину от чека? Треть? Назовите цифру.

Осип мягко берёт мою руку, переплетая наши пальцы.

— Нет, булочка, — его голос низкий и хриплый. — Это наша общая ёлка. Наша первая общая авантюра такого рода. Позволь нам быть настоящими мужчинами и оплатить все полностью.

Тихон обвивает мою талию. Его прикосновение горячее и уверенное.

— Он прав, Лера. Твой вклад иной. Более ценный. Не упрощай это до арифметики.

Их солидарность — словно стена. Я отступаю, капитулирую, но внутри сладкое, тёплое чувство.

— Хорошо, — говорю. — Но праздничный ужин готовлю я. Салатики и все такое. И не спорьте.

Когда мы возвращаемся в пентхаус, боссы с немой сосредоточенностью приступают к распаковке елки и игрушек.

Я же, пока они борются с картонной коробкой и пластиковыми креплениями, наконец-то внимательно осматриваю жилище Осипа.

Здесь царствует холодноватый неоклассицизм: колонны, лепнина на потолке, дорогой паркет. Но всю эту строгую гармонию взрывают дерзкие вкрапления современного искусства: огромное абстрактное полотно в раме, похожее на кляксу расплавленного золота, и скульптура из ржавого металла в форме спирали. Красиво. Бездушно. Совершенно не по-новогоднему.

— Готово, — раздаётся голос Тихона.

Я оборачиваюсь. Посреди гостиной, перед панорамным окном с видом на Москву стоит наша голубая красавица. Ещё голая, без игрушек, но уже кажется волшебной. Мужчины отходят на шаг, оценивая свою работу. Тихон поправляет ветку, Осип скрещивает руки на груди с видом удовлетворённого художника.

И вот тогда, в свете зимнего солнца, я наконец-то замечаю своё отражение в огромном зеркале-триптихе на стене. Моё жёлтое платье — настоящая карта вчерашних и сегодняшних сражений: тёмные полосы ржавчины и пыли от лифта, размазанные пятна непонятного происхождения…

— Ой, — тихо произношу, с ужасом разглядывая этот кошмар. — Да я же вся грязная, как после стройки!

Осип поворачивается ко мне. Его взгляд скользит от моего лица к подолу платья, задерживается на пятнах, а потом медленно возвращается. В них вспыхивает опасная весёлая искра, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Знаешь, булочка, у этой проблемы есть одно радикальное, но стопроцентно эффективное решение, — говорит он, делая шаг в мою сторону. Его голос напоминает мягкий бархат. — И оно же — идеальная подготовка к следующему этапу. Мы будем наряжать ёлку… голышом. Так сказать, для полного погружения в творческий процесс.

Тихон, стоящий у ёлки, медленно оборачивается. Он смотрит сначала на Осипа, потом на меня. Его строгое лицо не выражает ничего, но в глубине глаз плещется тёмный огонь, который я помню с прошлой ночи. Босс едва заметно улыбается.

— С точки зрения… сохранности твоей одежды и, — Славский делает едва заметную паузу, — командной работы, предложение имеет смысл.

Воздух в роскошной гостиной вдруг становится густым, сладким и невероятно напряженным.

Новый год окончательно вырывает меня с корнями из старой жизни и сажает прямиком в эпицентр самого безумного и желанного приключения…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 14

Тихон

Слова Осипа повисают в воздухе. Я замираю. Взглядом, привыкшим выявлять слабые места в контрактах, сканирую Леру. И вижу, как под тонкой тканью жёлтого платья резко вздымается аппетитная грудь.

Дыхание моей помощницы замирает. Зрачки расширяются, поглощая изумрудную зелень радужки. И этот жест медленный, почти рефлекторный: кончик её языка смачивает пересохшие губы, оставляя влажный блеск.

— Признак сильного волнения, — автоматически фиксирует мой аналитический мозг. Но тут же тонет в волне чисто мужского торжества. Булочка не отказывается. Она на грани.

Лера не говорит «да», а начинает действовать.

Её рука уходит за спину, туда, где находится застёжка. Я вижу, как напрягаются мышцы плеча Леры, как приподнимается грудь. Раздаётся резкий звонкий звук.

ВЖ-Ж-Ж-ИК!

Молния расходится. Лера приспускает платье, и ткань, шелестя, сползает вниз по её телу, обнажая сначала линию груди, затем узкую талию и, наконец, мягкие пышные ягодицы в чёрных кружевных трусиках. Платье падает к ее ножкам желтой лужицей.

Я забываю как дышать.

Перед нами с Осипом моя помощница в одном чёрном кружевном комплекте. Бюстгальтер едва сдерживает тяжёлую совершенную грудь. Я вижу, как под кружевом темнеют, набухая от возбуждения и прохлады, манящие соски.

Моя собственная кровь устремляется вниз, вызывая мучительное сладкое напряжение в паху. Каждый оголенный сантиметр её кожи как откровение, за которое я годами платил внутренней борьбой.

Лера пальчиками находит крючок бюстгальтера спереди. Щёлкает. Чашечки расходятся. Её грудь полная, тяжёлая, с тёмно-розовыми налитыми сосками. Мать твою… она идеальна!

Лера смущённо прикрывает их одной рукой, а второй, сделав глубокий вдох, сбрасывает и трусики. Они падают, и перед нами возникает богиня. Афродита. Ее царственная нагота. Нежная молочная кожа, покрытая лёгкой дрожью и мурашками. Шумно выдыхаю.

Теперь наша очередь.

Осип, не отрывая от Леры горящего взгляда, буквально срывает с себя одежду. Пиджак летит на пол, пуговицы рубашки рвутся. Это его стихия — порыв, хаос.

А я педант. Медленно расстёгиваю пуговицы пиджака, снимаю его и аккуратно вешаю на спинку кресла. Затем рубашку. Каждое движение осознанное, почти ритуальное. Ремень. Брюки. Боксеры. Всё складываю аккуратно в стопку. Хаос вчерашней ночи был вынужденным. Сейчас у меня есть выбор. И я выбираю контроль даже в этом безумии.

Я стою голый. Осип тоже голый. И тут до меня доходит…

Мы оба скинули всё, кроме… чёрных носков.

Лера опускает глаза и издаёт короткий сдавленный смешок. Её смущение мгновенно растворяется в весёлой иронии.

— Серьёзно? — голосок дрожит от смеха. — Голое наряжание, а вы оба… в носках? Это такой дресс-код для праздничных активностей?

Осип хрипло хохочет. Я ухмыляюсь, не в силах сдержать улыбки.

Этот смешной бытовой момент вдруг все расставляет по местам. Тут мы не властные боссы. Мы просто мужчины, попавшие в нелепую и прекрасную ситуацию.

— Это… практично, — сухо парирую я, но в глазах светится та же усмешка.

Мы подходим к ёлке. Голые. В носках. Это сюрреалистично и невероятно заводит.

Процесс начинается. Беру коробку с шарами. Первый — матовый, цвета шампанского. Прохладный, тяжёлый.

— Держи, — говорю я Лере, протягиваю шар, и наши пальцы соприкасаются. Её кожа горячая и нежная. От этого простого прикосновения по моему телу прямиком в пах пробегает огненная дрожь.

Лера тянется, чтобы повесить шар, и я замираю, заворожённый игрой мышц на её спине, покачиванием округлых соблазнительных ягодиц. Мой уже твёрдый член тяжелеет ещё больше, напряжённо пульсируя.

Осип достаёт серебристый дождик.

— Украшение для нашей главной ёлочки! — объявляет друг и набрасывает блестящие серебряные нити на плечи Леры. Холодные, скользкие «змейки» ложатся на её тёплую кожу, сползают по округлости груди, цепляются за один из тёмных набухших сосков. Булочка вздрагивает и тихо ахает.

Я не выдерживаю. Подхожу сзади, обнимаю Леру за талию. Грудью прижимаюсь к ее спине. Она вся излучает тепло и мягкость. Я чувствую каждый её вдох и выдох. Целую помощницу в шею, затем в чувствительное место за ушком. Булочка стонет, слегка выгибаясь.

— Не так, — шепчу я ей, забирая из её руки алый глянцевый шар. — Этот сюда. Он оттеняет твою кожу.

Я провожу холодным стеклом по её ключице, затем опускаю ниже, едва касаясь верхнего полушария груди. Кожа девушки покрывается гусиной кожей, сосок становится ещё тверже.

Её дыхание сбивается. Членом тыкаюсь в ее попку и слегка, почти непроизвольно двигаю бёдрами, дразня и себя, и её. Лера возбуждается, издаёт глухой, полный желания стон.

Продолжаем наряжать елку. Мы с Осипом постоянно находим предлог прикоснуться к Лере: поправить ветку возле её лица, помочь повесить шар или мишуру.

Каждое наше прикосновение вызывает в булочке яркую реакцию.

Я думаю только о ней. О том, как её тело идеально заполняет пространство между мной и Осипом. О том, как она, краснея, ловит мой горящий взгляд и не отводит глаз.

Осип вешает рядом с лицом Леры смешного гнома, целуя её в щёку. Она смеётся, и это звучит счастливо и эротично одновременно. Мы её мужчины. И эта мысль больше не кажется мне дикой. Это факт. Странный, порочный, невероятно возбуждающий факт.

Всё готово. Осталась лишь звезда. Большая, позолоченная, с матовыми гранями.

Беру её. Она кажется невесомой в моей руке. Я поднимаюсь на цыпочки (в носках!) и водружаю её на самый верх, на макушку голубой ели. Финальный штрих. Символ завершения ритуала голого наряжания.

— Осип, свет, — командую, ощущая сильное напряжение и предвкушение в теле.

Друг щёлкает выключателем.

Комната, ёлка, наши тела озаряются магическим переливающимся светом гирлянд. Голубая хвоя, сияющие шары, серебряный дождь — всё это меркнет по сравнению с Лерой.

Наша булочка стоит в центре, ослеплённая ярким сиянием. Её тело, подсвеченное разноцветными огнями, прекрасно. Блики скользят по её округлостям, подчёркивают изгибы, играют на ее влажных губах. Лера невероятна. И она наша.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

В этот миг звериный инстинкт, который я сдерживал весь день, вырывается наружу. Наши с Осипом взгляды встречаются. В его глазах та же животная жажда. Слова не нужны…

Как по команде, мы бросаемся к Лере. Охотники, нашедшие свою общую долгожданную добычу. Я настигаю её первым, обвиваю узкую талию, прижимаю к себе.

Я чувствую, как бьётся её сердце. Губами жадно нахожу сладкие девичьи губы, поглощая её всю. Мир сужается до её тела, её запаха… до этого сверкающего безумия, в котором мы трое наконец-то дома…

Глава 15

Лера

Адреналин от наряжания елки еще наполняет кровь, но его тут же вытесняет другой, более древний и мощный инстинкт — наше желание. Оно висит в воздухе густым сладким туманом.

Осип притягивает меня к себе первым. Его поцелуй глубокий, властный. Губы жадные, язык настойчивый. Он сжимает мои ягодицы, трется крепким твердым членом, что упирается мне в живот.

— Господи, я с ума сходил, глядя, как ты крутишь попкой у елки, — рычит Бесстыжев мне в губы. Он сильнее сжимает мои ягодицы, вызывая жаркие спазмы внизу живота.

Тихон приближается сзади. Его рука ложится на мое плечо. Не грубо, но твердо. Босс обнимает меня, и теперь я в жарком капкане возбужденных мужских тел. Славский зарывается носом в мои волосы.

— Ты наша, Лера, — жесткость его голоса вынуждает меня слушаться. Словно это его территория. Таким я Тихона еще не видела. — Сейчас мы приласкаем тебя. Не двигайся, пока не разрешу.

Оу, мааай! Какие замашки, оказывается, у моего ледяного босса! Мне нравится!

Осип фыркает, но его глаза загораются азартом. Он явно любит вызов, даже исходящий от Тихона. Он сжимает мои бедра огромными горячими ладонями. Его губы на моей шее оставляют влажные горячие следы.

— Слушайся босса, булочка, — шепчет, кусая меня за чувствительную кожу.

А Тихон сзади… Мощной грудью прижимается к моей спине. Я чувствую каждую мышцу, каждую линию.

Его руки скользят вперед и захватывают мою грудь. Его прикосновения не такие неистовые, как у Осипа, но более… собственнические. Тихон обхватывает мои груди, как будто взвешивая, и начинает массировать их медленно, методично. Большими пальцами начинает тереть мои чувствительные соски, щипать, скручивать, оттягивать. Боль смешивается с невероятным наслаждением.

— Такая отзывчивая, — тихо рычит мне на ухо и губами касается мочки. — Вся дрожишь. Это я так с тобой делаю? Или он? Признавайся!

— Вы… оба… — выдыхаю, не узнавая свой голос. Он хриплый от желания.

— Правильный ответ, — его губы спускаются на мое плечо, оставляя долгий влажный поцелуй, который заканчивается легким укусом. Потом Тихон командует Осипу: Полижи ее. Покажем ей, что умеют наши языки.

От грубости и властности Тихона я вздрагиваю. До чего же сексуален!

Осип моментально опускается на колени. Разводит мои бедра, и я чувствую прохладу воздуха на влажной нежной коже.

— Красота, — замирает он на секунду, любуясь. — Розовая, мокрая, вся для нас. Тихон, ты только посмотри.

— Я не смотрю, — отвечает Тихон, руками продолжая терзать мои груди, а губами исследуя шею. — Я контролирую. А ты работай.

Осип усмехается и впивается в меня губами. Его язык точный и умелый. Я взвизгиваю и пытаюсь выгнуться, но Тихон сзади держит меня жестко.

— Стой ровно, — приказывает он, чуть сильнее сжимая мои соски, отправляя новый заряд боли-наслаждения прямо в низ живота. — Он должен добраться до самого донышка.

И Осип добирается. Его язык — это огонь и лед, нежность и грубость. Он лижет, сосет, проникает, находит клитор и заставляет меня кричать. Я теряю связь с реальностью. Есть только эти два мужчины, два полюса моего наслаждения: Тихон, который мучает и ласкает сверху, и Осип, который сводит с ума снизу.

— Кончай, — раздается приказ Тихона, но в его голосе нет прежней ледяной твердости. Он срывается. — Лера, кончай сейчас же. Давай, девочка.

Его слова становятся последней каплей. Оргазм накатывает, словно цунами, снося все на своем пути. Я кричу, мое тело бьется в конвульсиях, и я заваливаюсь вперед, на Осипа, который все еще не отрывается, выпивая мое удовольствие.

— Фантастично, — выдыхает Бесстыжев, наконец отстраняясь. — Просто невероятная девочка.

Тихон подхватывает меня, не давая упасть. Разворачивает мое лицо к себе и целует. Этот поцелуй другой. Ласковый, одобряющий… нежный.

— Молодец, — говорит босс, отпуская мои губы, и в его глазах я вижу не только потемневшее от желания удовлетворение, но и тень той уязвимости, что он мне открыл.

Этот взгляд решает всё. Год ожиданий. Ночь безумия. Это очищающее пламя, в котором сгорела моя старая жизнь. И я хочу отблагодарить их. Не потому, что надо. Потому что хочу.

Опускаюсь на колени. Взглядом скольжу снизу вверх по сильным телам боссов, к их лицам. Тихон стоит как скала, но в напряжении его челюсти я читаю немой вопрос. Осип дышит чаще, его обычная насмешливая маска сорвана, оставив лишь голую жадную надежду.

Одной рукой обхватываю твердый пульсирующий член Тихона. Босс вздрагивает от моего прикосновения. Второй — сжимаю у Осипа. Он у него толще, более изогнут, уже влажный на кончике.

— Моя очередь, — говорю хрипло, глядя им в глаза по очереди, — доставить вам удовольствие.

Я беру член Тихона в рот, не отрывая от него взгляда. Вижу, как веки босса смыкаются, как судорожно сжимаются кулаки. Я ласкаю, медленно, чувственно, смакуя каждый сантиметр, каждую каплю солоноватого преэякулята. Благодарю его. За год молчаливого обожания. За этот безумный шанс для нас троих.

Параллельно быстрыми движениями довожу Осипа до самого края…

— О, да-да-да, булочка, вот так… — стонет он. — Господи, какие же у тебя пальчики… Тихон, ты видишь это? Это просто искусство!

Тихон не отвечает. Он молча смотрит на меня и мягко кладет руку мне на затылок. Слегка давит. Его бедра начинают сами едва заметно двигаться навстречу, ритм сбивается, дыхание становится прерывистым, хриплым.

— Лера… — это не приказ. Предупреждение. Мое имя, вырванное из самой глубины.

Я понимаю. Ускоряюсь, заглатываю глубже, и с низким сдавленным рыком мой босс кончает. Горячие горьковатые струи бьют мне в горло. Не отрываюсь, принимаю все.

Только тогда я отпускаю его и, не давая Осипу опомниться, смыкаю губы вокруг его головки. Бесстыжев издает звук, похожий на вой, и руками впивается в мои плечи.

— Да! На грудь, детка, я не могу… кончаю! — он не просит, он почти умоляет. Я отстраняюсь на долю секунды, чтобы увидеть, как он кончит. Густые струи горячей спермы пачкают мою кожу, стекая по груди и соскам.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я откидываюсь назад, тяжело дыша. Я испачкана, опустошена и невероятно счастлива. Поднимаю взгляд на своих боссов, прохожусь языком по губам.

— Спасибо, — говорю тихо.

Осип, все еще дрожа, опускается передо мной на колени и целует меня со всей страстью, на которую способен. Тихон медленно проводит пальцем по моей щеке, и его взгляд говорит больше любых слов.

Сижу на коленях, тяжело дыша, вся в их семени. Осип смотрит на меня с восторгом, Тихон — с глубоким темным удовлетворением.

— Теперь, — говорит Славский, — на кровать. Пора показать нашей девочке, что такое настоящая командная работа.

В спальне нет больше приказов. Есть только жар, страсть, и два тела, которые знают, как вознести меня в небеса и низвергнуть в бездну.

Когда Тихон входит в меня сзади, а Осип становится передо мной на колени, я уже ничего не боюсь. Принимаю их обоих. Одного внутри, другого в рот и этот двойной захват… этот двойной ритм сводит меня с ума.

Они двигаются не идеально синхронно, но гармонично, как два инструмента, под чутким контролем дирижера. И этим дирижером является Тихон. Он задает темп, глубину, он управляет этим безумием.

Когда все кончено и мы лежим втроем, все мокрые и опустошенные, первой мыслью, пробивающейся сквозь кайф, становится:

— Ой, блин…, а оливье?

Осип взрывается смехом. Даже Тихон издает короткий хриплый смешок.

— Оливье, — повторяет он, как будто пробуя это глупое слово. — Завтра…

— Ну уж нет! — стекаю с кровати. — Дорогие боссы, надеваем фартуки! Мы идем готовить салаты!

Глава 16

Осип

Последние отголоски оргазма еще дремлют в мышцах, приятная тяжесть разлита по всему телу. Мы с Тихоном, как два довольных удава, переваривающих невероятную добычу по имени Лера. Тишина, тепло, совершенство.

Совершенство, которое внезапно вскакивает на ноги.

— Ой, блин…, а оливье? — звучит её голос, и в нём нет ни капли сомнения. Только стальная решимость полководца, обнаружившего провал в стратегии.

Тихон, не открывая глаз, издает что-то вроде «Оливье. Завтра…»

— Ну уж нет! — Лера соскальзывает с кровати, и в её движении столько энергии, что я инстинктивно прикрываюсь одеялом. Она стоит перед нами вся такая сияющая, перепачканная нами же и абсолютно непобедимая. — Дорогие боссы, надеваем фартуки! Мы идем готовить салаты!

Она не ждёт ответа. Разворачивается и плывёт к моему гардеробу. Я приподнимаюсь на локте, заворожённо наблюдаю. Её пальцы скользят по вешалкам, останавливаются на чёрной рубашке.

И Лера её надевает.

Мать моя женщина…

Ткань скользит по её коже, бесстыдно облегая округлость груди, мягко ниспадая с талии. Рубашка доходит до середины бёдер, превращаясь в невероятно соблазнительное мини-платье.

Булочка деловито закатывает рукава, и этот жест сводит с ума. Она выглядит так, будто только что переспала с двумя боссами и теперь собирается завоевать мир. В моей рубашке.

Горячая волна гордости и желания накрывает с головой. Я ловлю взгляд Тихона. Он тоже приподнялся на локте, и в его обычно непроницаемых глазах молниеносная вспышка того же восхищения и… да, лёгкой ревности к тому, что это моя вещь на его горячей помощнице.

— Фартуки! — объявляю, спрыгивая с кровати, заряженный бешеной энергетикой Лерочки. — Гениальная мысль, булочка!

Лечу на кухню, роюсь в нижнем шкафу, где хранится всякая ненужная утварь, и извлекаю оттуда два черных фартука. Простых, хлопковых. Возвращаюсь с трофеем.

Тихон с подозрением смотрит на фартук.

— Откуда у тебя вообще фартуки? — произносит он с лёгкой ехидцей. — Ты же питаешься исключительно в ресторанах или заказываешь доставку.

— А это, дорогой друг, трофеи, — парирую, набрасывая один фартук ему на шею. — Один остался от безуспешной попытки соблазнить строптивую шеф-поваршу лет пять назад. Второй… купил для корпоратива, где мы с тобой должны были готовить барбекю, помнишь? Ты тогда отказался, назвав это «ерундой, не соответствующей статусу».

— Статус сегодня заметно пострадал, — сухо замечает Тихон, но ловко завязывает тесемки сзади идеальным бантом. На его фартуке написано «Король нарезки». На моём: «Главный по соусам». Лера, наблюдающая за этим, фыркает, прикрывая рот ладонью.

— Выглядите… невероятно профессионально, — говорит она, давясь от смеха.

— Команда готова, капитан! — отдаю честь. Мы два голых мужика в чёрных фартуках и носках. Сюрреалистично и чертовски весело.

— Отлично, — Лера хлопает в ладоши, превращаясь в прораба на стройке салатов. — Мобилизация! Тихон, тебе стратегически важный участок: варка и чистка. Картофель, морковь, яйца. Твоя педантичность здесь незаменима. Осип, — пальчиком указывает на меня, — тебе фронт нарезки: зелень, огурцы, яблоко. Без художественного беспорядка, я серьёзно. Я беру на себя колбасу, сыр, сборку и всю магию заправки.

Я тянусь к умной колонке.

— Алиса, включи нам что-нибудь новогоднее, но с душой! — кухню взрывает «Если б не было зимы…» из «Простоквашино». Идеально! Тихон уже ставит кастрюли на плиту с видом учёного, запускающего ядерный реактор.

Работа кипит. Тихон чистит картошку с хирургической точностью, снимая кожуру идеальной спиралью. Я шинкую лук и плачу, как белуга.

— Смотри, булочка, какие жертвы я приношу на алтарь нашего оливье! — всхлипываю драматично.

Лера, нарезающая колбасу ровными тонкими кружочками, смеётся и подходит, нежно вытирая мою щёку. Её нежность рождает в моей груди ненормальное для меня тепло.

Потом булочка начинает собирать оливье в большой хрустальной салатнице. Быстро и уверенно смешивает ингредиенты. Гипнотическое зрелище. Я подкрадываюсь сзади, обнимаю ее за талию, прижимаюсь губами к обнажённому плечику.

— Требуется дегустатор?

Лера зачерпывает ложкой немного салата и подносит ко мне.

— Дегустируй.

— Ммм… Гениально, — шепчу я ей на ухо.

Тихон, выкладывающий идеально очищенные яйца на доску, фыркает. Но когда Лера протягивает ложку и ему, он после секундной паузы открывает рот и принимает дар. Мы стоим, жуя, и смотрим друг на друга поверх макушки нашей женщины. Момент абсолютной, порочной, тёплой идиллии.

Апогеем становятся сырные шарики. Лера заставляет нас лепить их вместе. Наши пальцы встречаются в липкой ароматной массе плавленого сыра, чеснока и зелени.

— Ты давишь слишком сильно, — замечает Тихон, скатывая идеально ровный шарик. — Нужна равномерная плотность.

— У меня авторский метод! — защищаюсь я, придавая своему творению абстрактную форму. — Это символично. Хаос, обваленный в порядке крабовой стружки.

Лера смеётся, и её смех звенит, как новогодний колокольчик. Она вся в пятнах от майонеза, яичного желтка и зелени на моей рубашке. И выглядит прекраснее, чем любая модель из глянца.

Через три часа кухня напоминает поле боя, но на столе у огромного телевизора настоящее пиршество. Три салатницы с вкуснейшими домашними салатиками.

Лера, не снимая моей заляпанной рубашки, выкладывает на тарелку колбасу и сыр, вырезав из него какие-то корявые, но милые звёздочки. Мы с Тихоном, всё ещё в фартуках, как верные оруженосцы, расставляем бокалы и закуски.

Включаем телевизор. Москва, огни, ожидание. Разливаем шампанское. Садимся на огромный диван: я с одной стороны от Леры, Тихон — с другой. Она между нами, прижавшись спиной к его груди, а её ножки у меня на коленях.

Бой курантов. Звон хрусталя.

— С Новым Годом, — говорит Тихон непривычно мягко.

— За… нас, — добавляю я, глядя на Леру.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Она молча делает глоток. А я в этот момент ловлю себя на том, что просто смотрю на неё.

Не как на сексуальный объект или забавную помеху в отлаженной жизни. Просто смотрю.

На то, как огни гирлянд отражаются в глазах булочки. На то, как она прижимается спиной к Тихону, а её сочные ляжки лежат у меня на коленях. На пятно майонеза на рукаве моей рубашки.

И в голове, обычно забитой остротами, планами и цинизмом, вдруг возникает тишина. А в этой тишине — чёткая, неопровержимая мысль… простая, как удар под дых: «А я, кажется, влюбился…».

Глава 17

Лера

Гостиная тонет в полумраке. Только гирлянды на нашей голубой ёлке отбрасывают пьяные разноцветные блики на потолок, стены и колонны.

Я лежу на широком диване, распластанная, как холст для двух художников, которых я сама себе выбрала. Нет… которые выбрали меня.

Тихон опускается между моих ног. Горячее и ровное дыхание босса обжигает внутреннюю поверхность бёдер.

— Не двигайся, — приказывает с низким хрипом, и я покорно замираю.

Босс языком касается клитора. Впивается губами, находит ту самую точку с первого раза. Оох, мамочки! Да он мастер! Как же хорошо-то, мамочки!

— А-а-а! — с губ срывается резкий и стыдный крик.

В руке у Осипа блестит бутылка шампанского. Босс наклоняется, и ледяное игристое льется на мою грудь, заставляя кожу покрыться мурашками.

— Ох… холодно! — вздрагиваю, но Бесстыжев тут же приникает губами к моей коже.

— Молчи, булочка, — шепчет Осип, слизывая шампанское. — Просто наслаждайся.

Его язык ловит струйки шампанского, скользит по округлостям, задерживается на сосках. Сосёт, покусывает, заставляет их набухнуть до боли.

А внизу Тихон не прекращает: его язык словно отдельное существо, умное и безжалостное. Он то ласкает, то настойчиво впивается в чувствительный клитор, то проникает глубже, внутрь, и мое тело сжимается в сладком предвкушении.

Я между ними. Я — связующее звено. Тихон — контроль, методичность, глубина. Осип — хаос, страсть, игра. Они разрывают меня на части, и я растворяюсь, теряю границы. Это не унизительно. Это… освобождение.

— Да-а-а! Ещё! Тихон, пожалуйста! — я стону, почти плачу от переизбытка чувств, хватаюсь за его волосы.

Волна нарастает, горячая, неудержимая. Я кончаю с громким срывающимся криком, тело бьётся в конвульсиях, а боссы не останавливаются, выжимая из меня последние спазмы.

Едва отдышавшись, чувствую, как Осип спускается ниже. Он поливает мои ноги шампанским. От стоп до самых бёдер. Холодно, но взгляд босса сжигает.

— Какие пальчики… будто фарфоровые, — бормочет Бесстыжев, облизывая каждый палец. — Икры… упругие, гладкие… Боже, какая же ты красивая, Лерчик. Наша праздничная десертная булочка.

Его язык движется вверх, смахивая капли с внутренней стороны бёдер, так близко к самому сокровенному, что я вздрагиваю. А Тихон в это время поднимается ко мне, прижимает свои влажные губы к моим, целует глубоко, властно. Сжимает грудь, большими пальцами трет соски. То нежно, то с такой грубой силой, что я вскрикиваю в его рот.

— Ты вся дрожишь, — шепчет Славский, отрываясь на миг. Его глаза в полумраке тёмные, бездонные. — Кончи ещё раз. Сейчас. Без прикосновений к киске. Хочу это видеть.

И, о Боже, я чувствую, как волна снова собирается где-то глубоко внизу живота. От простых прикосновений к груди, от этого властного шёпота, от языка Осипа, который теперь целует нежную кожу на бёдрах, бормоча:

— Вся для нас… Вся мокрая, горячая… Идеальная.

Оргазм накрывает меня тихой, но мощной волной. Я не кричу, а сдавленно стону в губы Тихона. Он удовлетворенно рычит.

— В душ, — коротко командует Славский, подхватывая меня на руки. Я безвольной куклой повисаю в его руках. Осип идёт рядом, скользит горячими руками по моей спине, ягодицам, будто боится, что я исчезну.

В душевой кабине из тёмного стекла уже парит. Струи горячей воды обжигают кожу, смывая шампанское, пот, следы ласк двух мужчин. Осип прижимает меня к прохладной стене, его твёрдый, толстый, готовый член упирается мне в живот.

— Подготовь её, — говорит Тихон сзади. Босс обнимает меня за талию, губами прижимается к мокрому плечу.

Осип наклоняется. Его язык снова находит клитор, а пальцы, щедро смазанные гелем, скользят ниже, к попке. Сначала один палец, осторожно, но настойчиво.

— Расслабься, красавица, — хрипит он, глядя снизу вверх. — Мы тебя не порвём. Мы тебя… наполним. Как вчера… помнишь? Как ты кричала…

Боже, они правда хотят этого! Оба. Одновременно. Страх щекочет живот, но тут же тонет в море возбуждения. Я доверяю своим мужчинам. И этой безумной ночи.

— Осип, да… вот так… — стону я, опираясь на широкую грудь Тихона.Чувствуя, как палец входит глубже, растягивая меня. Затем Бесстыжев встает.

Тихон смазывает свой член и медленно, с фирменной точностью, входит в меня сзади. Он заполняет попку полностью, до самого дна. Осип направляет свой член в мою киску. Приподнимает мою ногу…

— Дыши, Лера, — командует Тихон у меня над ухом, но голос его срывается на шёпот. — И прими нас обоих. Раскройся для нас…

Осип входит. Медленно, миллиметр за миллиметром, растягивая, заполняя. Легкая боль быстро тонет в шквале ощущений. Они оба внутри. Я разрываюсь, я наполнена. Я принадлежу своим порочным боссам.

Они начинают движение. Быстро находят ритм. Тихон двигается глубоко, размеренно. Осип — жестче, более размашисто. Это сводит с ума. Я кричу, но мой голос тонет в шуме воды. Их руки всюду: на моей груди, на животе, в волосах.

— Кончайте… Я… не могу… — лепечу, чувствуя, как третий оргазм, самый мощный, рвётся изнутри.

— Вместе, — рычит Тихон.

И они кончают почти одновременно: я чувствую горячие толчки Осипа глубоко внутри и пульсацию Тихона в попке. Мой собственный оргазм ошпаривает, заставляя тело трепетать между двумя мужчинами, сжимая их так, что они стонут в унисон.

Боссы ещё долго держат меня под водой, лаская, целуя, смывая с меня всё. Отмывают, как драгоценность. Нежно, тщательно. Затем заворачивают в огромное мягкое полотенце и выносят в гостиную.

Осип напяливает свои чёрные домашние штаны. Тихону протягивает серые, чистые. Я остаюсь в рубашке Осипа. Большой, пахнущей им, дорогим парфюмом.

На столе догорают свечи, салаты стоят нетронутые. Мы садимся на диван, я между своими мужчинами, как и должно быть.

И тут Тихон вдруг встаёт. Протягивает мне руку.

— Потанцуем?

Вкладываю свою ладонь в его. Босс притягивает меня к себе, и мы начинаем медленно кружиться под тихую, едва слышную музыку из колонки. Он крепко держит меня за талию, я бесстыдно прижимаюсь к его твёрдой груди. Кайфую.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Славский не говорит ничего. Просто танцует. А потом…

— Лера, — он останавливается, но не отпускает меня. Смотрит прямо, обезоруживающе. — Я люблю тебя. Год молчал. Хватит. Я больше никогда тебя не отпущу. Никому не отдам. Ни при каких обстоятельствах.

В его словах нет пафоса. Только жёсткий неоспоримый факт.

И я начинаю смеяться. Тихим, счастливым, немного истеричным смехом. Слёзы катятся по щекам, но это слёзы облегчения. Нежности. Безумного, невозможного счастья.

— Знаете, босс, — выдыхаю я, доверчиво тыкаясь лбом в его сильную грудь. — А я ведь тоже…

Глава 18

Лера

— Я тоже… — выдыхаю и замолкаю, язык словно прилип к нёбу. Слова повисают в воздухе, такие хрупкие и опасные. Внутри меня настоящий фейерверк: одна половина души пляшет дикий танец от счастья, а вторая тихо и предательски ноет, будто я наступила на острый осколок разбитой ёлочной игрушки.

Я отрываю лоб от твердой, надёжной груди босса, пытаюсь отступить, сделать шаг назад, в пространство, где можно дышать и думать.

Но разворачиваюсь и натыкаюсь на горящий пристальный взгляд Осипа. Босс сидит на диване, не двигаясь, и в его глазах нет привычной насмешки. Там тихое, почти болезненное ожидание. И понимание. Он слышал. Видит всё.

Тихон отпускает мою талию, но его пальцы скользят по моей руке, по запястью, будто не в силах отпустить окончательно. Их тепло остаётся на моей коже, как клеймо.

— Я… я не понимаю, — лепечу, и голос мой звучит сдавленно и неуверенно. Отступаю ещё на шаг. — Всё так быстро. Так… много перемен сразу. Не торопите меня, пожалуйста. Я… запуталась.

Взгляд Тихона слегка затуманивается, но он кивает. Коротко, по-деловому. Принимает моё отступление не как отказ, а как необходимость. Осип же продолжает молча смотреть, и его молчание звенит громче любых слов.

Мой внутренний голос кричит, заглушая тихую музыку из колонки:

— Я влюбилась! В НИХ ОБОИХ! В ледяную глубину Тихона, в эту вселенную порядка и тихой жгучей страсти. И в огненный хаос Осипа, в этот вихрь, который не даёт спрятаться за ширму правильности.

Но это же… Господи! Так не может быть в моей размеренной, распланированной по пунктам жизни! Это какая-то новогодняя сказка с подвохом! Красивая, запретная, пьянящая…

Но я хочу этой сказки. Отчаянно хочу их прикосновений, их взглядов, этого безумного чувства, что я принадлежу им, а они мне. Оба мои. Это не ненормально, но это… моё. Моё особенное новогоднее чудо, вырвавшее меня из ада. Но как принять это? Как не сбежать обратно в знакомое, пусть и пустое одиночество?

— Моя очередь танцевать с булочкой, — раздаётся низкий бархатный голос Осипа. Он встает, и пространство между нами сокращается, наполняясь напряжением.

Тихон смотрит на него, потом на меня. В его глазах что-то вроде договорённости. Глубокое мужское понимание.

— Пойду на балкон, — говорит он просто. — Подышу. Покурю.

Славский отпускает мою руку, и его пальцы последний раз слегка сжимают мои. Затем он разворачивается и уходит в сторону огромных панорамных окон, ведущих на заснеженный балкон. Дверь открывается, врывается струйка морозного воздуха, и босс растворяется в темноте.

Осип тут же обнимает меня. Его тёплые уверенные руки ложатся на мою спину, одна чуть выше талии, другая между лопаток. Он не просто обнимает, он показывает право владения.

Притягивает меня к себе так, что наши тела соприкасаются. Я чувствую твёрдые мышцы его груди, тепло, исходящее от него, лёгкий возбуждающий запах кожи, смешанный с ароматом шампанского.

Мы начинаем двигаться. Его танец другой. Не медленный и сдержанный, как у Тихона, а более чувственный, интимный. Он ведёт уверенно, почти бесцеремонно, и моё тело послушно откликается, забыв о смятении на несколько тактов.

— Ты замешкалась, — жаркий шёпот обжигает кожу у виска, губы едва касаются моего уха. — Не сказала ему. Почему? Боишься, что одно слово «люблю» всё сломает? Или, наоборот, навсегда склеит так, что обратного пути не будет?

Его проницательность пугает. Осип видит меня насквозь, этот бесстыдный умный мужчина. Я закрываю глаза, погружаясь в ритм и его тепло.

— Я не понимаю себя, Осип, — признаюсь и чувствую облегчение. Прижимаюсь щекой к его груди, слушаю ровный стук сердца. — Вчера — предательство, боль, ощущение, что я никому не нужна. Сегодня… вы оба. И это не просто внимание. Это… всё. Слишком много счастья за один раз. Я боюсь ошибиться. Боюсь, что это мираж, новогоднее опьянение. Мне нужно время. Чтобы просто… быть в этом. Осознать.

Он не отвечает сразу. Рукой медленно скользит вверх по моей спине, замирает на затылке, пальцами зарывается в волосы. Он наклоняет мою голову и целует в висок. Нежно, почти благоговейно. Этот поцелуй не похож ни на один его предыдущий. В нём нет властности, только принятие.

— Это нормально, булочка, — говорит Бесстыжев тихо, без тени насмешки. — Абсолютно нормально. Растеряться, когда мир переворачивается с ног на голову. Мы никуда не торопимся. Дадим тебе время. Столько, сколько потребуется. День, неделю, месяц… — Он делает паузу, и я чувствую, как босс улыбается, обжигая дыханием мою кожу. — Хотя месяц — это, пожалуй, перебор. Я всё-таки нетерпеливый.

Фыркаю, не открывая глаз, и внезапное веселье прогоняет часть тяжести. Осип всегда найдёт способ разрядить обстановку.

Дверь балкона открывается. Возвращается Тихон, принося с собой запах зимней ночи и тонкую дымку холода. Он останавливается у дивана, его взгляд спокоен и ясен.

Я отрываюсь от Осипа, но не отступаю. Стою между ними в центре треугольника, который образовали мы трое. Оглядываю своих боссов. Этих невероятных, сильных, таких разных мужчин, которые сейчас смотрят только на меня. В их взглядах нет требования или нетерпения. Только терпение. И ожидание.

И в этот момент страх окончательно отступает, смытый новой дерзкой волной. Волной, которая родилась из их терпения, из шампанского, из мерцания гирлянд на голубой ёлке, из этой сумасшедшей прекрасной ночи.

Я выпрямляю спину. По коже бегут мурашки предвкушения. Улыбаюсь.

— Знаете что, — говорю твёрдо, звонко, мой голос полон новой, только что родившейся уверенности. — Раз уж мы всё равно никуда не спешим… У меня созрела одна идея. Идеальный способ продолжить столь классный вечер…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 19

Лера

После моих слов в пентхаусе повисает тишина. Мужчины внимательно смотрят на меня. Тихон тяжёло и пристально, а глаза Осипа вспыхивают хищной искрой. Воздух сгущается после его слов, после моего откровения. Мой мозг, отчаянно пытавшийся всё систематизировать, наконец-то сдался. Пора действовать.

Я направляюсь к бару. Мужчины с интересом следят за каждым моим шагом. Нахожу тяжёлую бутылку выдержанного виски. Беру три бокала, звонко расставляю их на столе.

— Правила, — мой голос звучит твердо. — «Правда, действие, долг». Крутим бутылку по очереди. На кого указало горлышко, тот выбирает категорию. А тот, кто крутил, придумывает и задает ему конкретный вопрос, придумывает действие или долг. Всё честно.

Резко проворачиваю бутылку. Она замедляется и останавливается, указывая прямо на Тихона.

— Правда, — говорит он без колебаний.

Сердце бешено колотится.

— Что ты почувствовал в первую секунду, когда я вошла к тебе в кабинет вчера с документами? Не как босс. Как мужчина…

Славский делает глоток виски, его взгляд теряется где-то в прошлом.

— Облегчение. Что ты пришла. Что ещё один день я смогу видеть этот огонь в твоих глазах, — он делает паузу, и в его голосе появляется грусть. — И боль. От понимания, что этот огонь горит для кого-то другого. Это было похоже на тихое внутреннее кровотечение.

Его слова падают в тишину, обжигая своей откровенностью. В них год терзаний, которых я не замечала. Это не просто желание. Киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Теперь его очередь. Бутылка крутится и находит меня. Я выбираю правду.

— Что тебя пугает больше, — следует его вопрос, — то, что между нами троими сейчас, или то, что будет завтра?

Я смотрю на них по очереди: в ледяную глубину одного и огненный хаос другого.

— То, что завтра мне захочется этого ещё больше. Что я встроюсь в эту… конструкцию. И перестану искать в ней изъян. Пугает, насколько естественно я чувствую себя между вами.

Осип хрипло усмехается, и в его глазах вспыхивает азарт. Он щёлкает по горлышку, и оно снова предательски указывает на меня. Да что же это такое?!

— Действие, — бросаю вызов.

— Закрой глаза, — приказывает бархатным баритоном. — И поцелуй сначала меня, потом Тихона. А потом скажи, в чём разница.

Я повинуюсь. Темнота обостряет всё. Сначала нахожу губы Осипа. Они влажные, настойчивые, со вкусом виски и дерзости. Его поцелуй — это игра. Настойчивый язык проникает в мой рот и тут же требует ответа. Отстраняюсь, хотя совсем этого не хочу…

Потом поворачиваюсь к Тихону. Его губы плотнее, прохладнее. Поцелуй начинается сдержанно, но когда я приоткрываю рот, в него врывается скрытый жар. Медленный, глубокий, исследующий. Отрываюсь от босса, тяжело дышу.

— Ты огонь, — говорю Осипу. — А ты сталь, раскалённая докрасна. Одним можно сгореть, о другую порезаться. И то, и другое смертельно.

Теперь моя очередь. Бутылка указывает на Осипа. Он выбирает действие.

— Шёпотом на ухо расскажи, какую часть моего тела ты рассматривал дольше всего вчера и почему, — требую я.

Он встаёт, подходит сзади. Его руки обвивают мою талию, а губы так близко к уху, что по спине бегут мурашки.

— Изгиб спины. Всю эту… царственную линию. Потому что когда ты выгибалась под ним, это был самый честный жест на свете. Полная отдача. И я умирал от желания провести по ней языком, чувствуя, как ты дрожишь.

Его горячий шёпот, порочные слова и лёгкое прикосновение языка к мочке уха вызывают волну жара между ног. Я чуть откидываю голову, позволяя Бесстыжеву продолжать.

Тихон крутит бутылку. Снова я.

— Действие, — шепчу.

— Сядь ко мне на колени, — его голос тихий, но непререкаемый. — И скажи, что видишь в моих глазах сейчас.

Я перебираюсь к боссу, обхватываю его шею, усаживаюсь верхом. Наши лица на одном уровне. В его тёмных, обычно равнодушных глазах я вижу отражение гирлянд и… себя.

— Я вижу себя. И больше ничего. Никакого кабинета, никаких отчётов. Только я. И голод. Неуправляемый животный голод. Еще… разрешение. Себе. Мне. На всё.

Осип крутит последний раз. Бутылка, как заколдованная, снова на мне.

— Долг, — выдыхаю я.

— Твой долг, — говорит Осип, и в его взгляде нет насмешки, только нежность, — разрешить нам устроить для тебя сюрприз. Место и время, где ты полностью доверишься нам. Без вопросов. Просто чувства.

Я смотрю на Тихона. Он молча кивает, его поддержка ощутима в тишине. Это не требование. Это предложение.

— Да, — говорю тихо, но чётко. — Я доверюсь вам.

Напряжение игры постепенно спадает, сменяясь глубокой приятной усталостью. Новогодние огни за окном меркнут, уступая место предрассветной синеве. Веки становятся свинцовыми. Я начинаю клевать носом, сидя на коленях у Тихона, обмякнув в его объятиях.

Сквозь дремоту вижу, как мужчины переглядываются. Это быстрый, почти невидимый диалог.

— Всё, хватит с неё, — тихо говорит Осип, его голос переполняет забота.

Тихон, не выпуская меня из объятий, мягко поднимается. Он несёт меня, как что-то бесценное и хрупкое. Я обвиваю его шею, уткнувшись лицом в мощную грудь, вдыхая знакомый успокаивающий запах его кожи и дорогого парфюма. Осип идёт рядом, его рука лежит у меня на спине, большая и тёплая.

Они укладывают меня на огромной кровати. Простыни прохладные и шелковистые. Я чувствую, как с одной стороны ложится Тихон, его твёрдое надёжное тело прижимается ко мне, становясь живой стеной. С другой устраивается Осип, излучая жар и жизнь. Я небрежно закидываю на босса ногу.

Я в центре. Зажатая, но не скованная. Окружённая. Защищённая. Это не клетка. Это — моя тихая гавань. Та самая, которую я бессознательно искала всю свою жизнь.

Тихон целует меня в лоб. Осип — в висок. Их дыхание выравнивается, сливаясь в один ритмичный убаюкивающий звук.

И в этой гавани, под их синхронное дыхание, в сиянии умирающих новогодних гирлянд, я наконец-то перестаю бояться завтра. Оно придёт. И мы встретим его вместе.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Последнее, что я чувствую перед тем, как провалиться в глубокий безмятежный сон — это их тепло с двух сторон и тихую всепоглощающую уверенность: я их вселенная в эту минуту. А они — мои верные, сильные, непобедимые спутники.

Глава 20

Лера

Сознание возвращается медленно, как через толщу теплой воды. Сначала я чувствую тепло. Потом ритмичное настойчивое движение между моих ног.

Открываю глаза. Над моим телом склонился Осип. Его губы и язык творят тихое мокрое безумие. По спальне разносятся влажное причмокивание, шелест простыней, мой собственный прерывистый вздох.

Анализ: субъект Б (Осип) осуществляет оральную стимуляцию эрогенной зоны Л (меня). Техника — уверенная, целенаправленная, с элементами лёгкой агрессии. Эффективность — высокая.

А сбоку — Тихон. Большим пальцем описывает медленные круги вокруг соска, потом щиплет, оттягивает резко, до той самой боли, что отзывается внизу живота горячим спазмом.

Я стону. Он наклоняется и берёт сосок в рот, смачивая, посасывая, в то время как палец переходит ко второму, продолжая ту же ласковую пытку.

Не могу думать. Могу только чувствовать. Осип находит клитор и фокусируется на нём. Он обхватывает клитор губами, стимулирует его короткими точными ударами языка.

Волна нарастает слишком быстро, неумолимо. Я впиваюсь пальцами в простыни, выгибаюсь, всхлипываю.

— Кончай, — раздаётся над ухом низкий хриплый голос Тихона. Это не просьба. Это приказ. — Сейчас.

Взрываюсь. Оргазм накрывает с такой силой, что на секунду теряю сознание. Дёргаюсь, кричу, чувствую, как изнутри вырываются горячие волны. Осип не останавливается, продолжает вылизывать… пока я окончательно не обмякаю.

Тишина. Я лежу, раскинувшись, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Доброе утро, — наконец говорит Осип, поднимая голову. Его губы блестят от моей смазки. Он облизывает их, не сводя с меня тёмного голодного взгляда.

Пытаюсь что-то сказать, но Тихон опережает. Он медленно отстраняется, садится на край кровати. Его лицо серьёзно. В нём нет и тени вчерашней расслабленности.

— Сегодня, — говорит он чётко, словно на планерке, — ты принадлежишь нам двоим. Полностью. Твой долг из вчерашней игры начинается сейчас. Без вопросов, Лера. Просто доверие.

Осип встаёт, потягивается. Мускулы играют на его спине. Он ухмыляется, и в его глазах вспыхивает знакомый озорной огонь.

— Мы придумали кое-что особенное для нашей булочки. Но сначала завтрак!

Они не дают мне опомниться. Бережно, но решительно поднимают с кровати. Я шатаюсь, ноги ватные. Осип закутывает меня в огромный махровый халат, пахнущий им и кондиционером для белья.

На кухне царит почти идиллический хаос. Осип уже щёлкает выключателем на кофемашине, а Тихон ставит на огонь сковороду. Они оба лишь в штанах низкой посадки и тех самых чёрных фартуках: «Король нарезки» и «Главный по соусам».

Усаживаюсь за стол, не в силах оторвать взгляд. Это так сексуально! Тихон сосредоточенно и аккуратно выкладывает на раскалённое масло полоски бекона. Осип тем временем одним махом разбивает в миску четыре яйца, взбивает их венчиком, насвистывая что-то бодрое под нос.

Включается музыка — лёгкий ненавязчивый джаз. Воздух наполняется запахами: горьковатый аромат свежего кофе, дымок бекона, масло.

Я просто смотрю. На игру мускулов на спинах боссов, когда они наклоняются. На то, как Тихон поправляет сковороду точным движением запястья. И как Осип, ловя мой взгляд, подмигивает и делает вид, что дирижирует венчиком. Мой внутренний аналитик молчит. Есть только тихое, тёплое, немного ошеломлённое счастье.

Через десять минут передо мной появляется тарелка. Идеальная яичница-болтунья, аккуратно уложенный хрустящий бекон, дольки спелого авокадо и веточка розмарина для красоты. Рядом чашка дымящегося кофе.

— Ешь, — коротко говорит Тихон, снимая фартук и разливая кофе по трём чашкам.

Мы завтракаем почти молча. Осип что-то рассказывает про какого-то клиента, Тихон кидает короткие реплики. Я ловлю себя на том, что просто смотрю на них. На этих двух невероятных мужчин, которые сейчас сидят за одним столом и обсуждают работу, будто вчера не было всей этой безумной новогодней вакханалии. И моё сердце сжимается от чего-то острого и сладкого одновременно.

Когда я доедаю последний кусочек, Осип собирает тарелки и несёт к раковине. Тихон встаёт, подходит ко мне сзади. Его руки ложатся на мои бёдра поверх халата.

— Встань, — говорит тихо.

Я повинуюсь. Он медленно развязывает пояс халата, ткань спадает на пол. Прохладный воздух кухни касается оголенной кожи.

— Наклонись, — голос босса низкий, обволакивающий.

Я упираюсь ладонями в прохладную столешницу. Слышу, как Осип выключает воду. Все моё внимание приковано к Тихону, который стоит сзади… к его тяжёлому горячему дыханию у меня на шее.

Он входит без предупреждения. Резко, глубоко, заполняя меня одним уверенным движением. Я вскрикиваю от неожиданности и наслаждения. Он дает мне привыкнуть, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него.

— Тихон… — пытаюсь протестовать.

— Твой долг, — напоминает он, и его голос звучит, как сталь, обёрнутая в бархат. — Доверие. Помнишь?

И он начинает двигаться. Сегодня его движения жёсткие, размеренные, почти методичные. Славский держит меня за талию одной рукой, а другой сжимает грудь, щиплет сосок, заставляя меня стонать и выгибаться навстречу.

Закрываю глаза, тону в этом странном, почти болезненном единении.

Я чувствую, как Тихон напрягается, слышу его прерывистое дыхание. Он кончает глубоко внутри, горячими пульсирующими толчками, и его сперма заполняет меня.

Босс на секунду замирает, потом медленно выходит. Я остаюсь стоять, дрожа всем телом. Семя босса стекает по моим бедрам…

Только теперь до меня доходит. Я оборачиваюсь, смотрю на него, потом на Осипа, который молча наблюдал, прислонившись к холодильнику.

— Вы… — хриплю. — Вы оба… Тихон, ты… без презерватива. Опять!

Тихон с невозмутимым видом вытирает руку бумажным полотенцем.

— Да.

— Это… опасно. Безответственно, — пытаюсь говорить твёрдо.

Осип подходит, берёт моё лицо в ладони. Его глаза тёплые, понимающие.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Если настаиваешь, булочка, в следующий раз наденем. Резинки у меня есть. Но… — он облизывает губы, — кажется, поезд уже ушёл.

Его слова падают в тишину. Мой мозг, наконец, просыпается полностью и начинает лихорадочно работать.

Анализ: субъекты А и Б систематически вводили генетический материал в организм субъекта Л на протяжении последних 36 часов. Вероятность наступления события Б (беременность) оценивается как крайне высокая. Эмоциональный фон: страх, растерянность, но также… странное предвкушение. Запрос: нужна ясность.

Отступаю на шаг, закутываюсь в халат, который поднял с пола Тихон. Смотрю на них по очереди. На твёрдого, спокойного Славского с тенью вопроса в глазах. На дерзкого Осипа, но уже без привычной маски насмешки.

— Господа, — говорю тихо, но чётко. — Вопрос на засыпку. Если я уже беременна… что вы будете делать? Конкретно. Честно.

Они молчат. Я продолжаю:

— Я не собираюсь делать аборт. Но и не собираюсь воспитывать ребёнка одна. Если это случится — это будет наш общий ребёнок. Наша общая ответственность. Вы готовы к этому? Или это для вас просто… новогоднее приключение с последствиями?

Тишина тянется вечность. Потом Тихон делает шаг вперёд. Он берёт мою руку, подносит к губам и целует.

— Это был бы самый важный проект в моей жизни, — говорит просто.

Осип подходит с другой стороны. Он наклоняется и целует меня в щёку.

— Лерчик, я, может, и дурак, и бесстыжий, и всё такое. Но я не подлец. Ты и так наша. Ребёнок… — он делает паузу, и в его глазах впервые за всё время я вижу что-то похожее на уязвимость, — это будет просто… официальное подтверждение.

Я смотрю на этих двух мужчин, которые вчера были просто боссами, а сегодня стали центром моей новой, безумной непредсказуемой вселенной.

Страх отступает. Его место занимает что-то другое. Пока не уверенность, но принятие. Доверие. Та самая тёплая волна, ради которой, кажется, и стоит жить.

— Ладно, — выдыхаю. — Поверю на слово.

Тихон одобрительно кивает. Осип ухмыляется, и его обычная маска возвращается на место.

— Отлично! Теперь, раз уж мы всё обсудили и решили, — он хлопает в ладоши, — пора выгуливать нашу сладкую булочку! Свежий воздух, прогулка по заснеженной Москве, всё такое.

— Но… — с тоской вспоминаю своё жёлтое платье. — Мне нечего надеть. Это… не вариант.

Осип сияет, как ёлочная гирлянда. Его глаза вспыхивают азартом.

— А вот это, моя хорошая, как раз не проблема! У меня есть решение! Оставайтесь тут, не расходитесь!

Глава 21

Лера

В кухне после завтрака повисает странная хрустальная тишина. Я сижу, закутавшись в халат, чувствуя на себе взгляд Тихона. Он в тех же домашних брюках, что и утром, грудь обнажена, волосы слегка растрепаны. Славский внимательно смотрит на меня. Осип вышел в гостиную пару минут назад.

Встаю, и ноги сами несут меня к двери. Замираю. Прислушиваюсь.

До меня доносится его голос, обычно такой звучный и насмешливый, теперь тихий, бархатный, почти интимный.

— Да-да, родная, — мурчит Бесстыжев, и что-то ёкает у меня в груди. — Именно тот полный комплект. Самое новое, что есть. Привези всё сама, я только тебе доверяю.

«Родная»? Мысли начинают скакать с бешеной скоростью. За какие-то сутки я удостоилась звания «булочка», а у него, выходит, есть «родная»? Которая «знает его вкус»? И что за «комплект»? Инструменты? Антиквариат? Или… нет, даже думать не хочу!

По лицу разливается краска, а в груди поселяется холодный колючий ком ревности. Иррациональной, глупой, но такой цепкой.

— Пухлякова, вы ревнуете.

Голос Тихона сух и точен, как скальпель. Он всё видит. Славский всегда всё видит.

Я пытаюсь собрать себя в устойчивую конструкцию.

— Я не ревную, Тихон Миронович, — говорю, и мой голос звучит неестественно ровно. — Провожу предварительный анализ потенциальных угроз для нашей… э-э-э… свежесформированной экосистемы. И тон его голоса, — добавляю, кивая в сторону гостиной, — классифицируется как «подозрительный».

Тихон, наконец, поднимает на меня взгляд. В уголках его губ появляется едва заметная усмешка.

— Деструктивное, но показательное чувство, — констатирует он и достает из кармана мобильный телефон. Погодите-ка! А почему он так спокоен?!

Хочу парировать, но в этот момент Осип, закончив разговор, возвращается на кухню. На его лице странная смесь вины и озорства.

— Так, мои хорошие, скоро будет сюрприз! — объявляет он, потирая руки.

Ну, посмотрим…

Ровно через час раздаётся мелодичный, настойчивый звонок в домофон. Осип стремительно направляется к двери. Моё сердце бешено колотится. Кто эта «родная»?

Дверь распахивается, и в пентхаус, подобно урагану в норке цвета спелой фуксии, врывается женщина лет шестидесяти. За ней, сгибаясь под тяжестью нескольких огромных тканевых чехлов на вешалках, ковыляет юноша с потерянным видом.

— Осик, солнышко! Где она, моя новая муза? — гремит она, и её голос заполняет всё пространство.

Кто это? Та самая «родная»? Его стилист?

Она — ходячее произведение искусства. Идеальная платиновая волна волос, дерзкий, но безупречный макияж, подчёркивающий яркие глаза, и такое количество изысканных украшений, что она могла бы ослепить с десяток поклонников одновременно. Она высокая, статная и излучает энергию, которой хватило бы на питание всего бизнес-центра «Венера».

А еще… она подозрительно похожа на Осипа. Тот же озорной взгляд и обаятельная улыбка. Погодите-ка…

Её пронзительный взгляд скользит по комнате, задерживается на Тихоне, который инстинктивно выпрямился, как школьник перед строгой учительницей, и останавливается на мне. На моём лице, махровом халате и, кажется, она смотрит мне прямо в душу.

Женщина замирает. Затем её лицо озаряется такой искренней безудержной радостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Ах, боже мой! — восклицает она. — Осик! Да это же не женщина, это — открытие! Какие линии! Какая стать! Какая натуральная сочная женственность! Наконец-то в твоей холостяцкой берлоге пахнет не пустотой и дорогим парфюмом, а жизнью! Надоели твои худосочные воблы. И Тишенька здесь! — Она стремительно приближается к Тихону и хлопает его по плечу так, что он слегка покачивается.

Я вижу, как по щекам Тихона, никогда не терявшего самообладания, разливается лёгкий румянец. Он кивает, выдавливая из себя: «Здравствуйте, Инесса Борисовна».

Эээ…

В этот момент Осип мягко, но уверенно берет меня за локоть и подводит к этой сияющей женщине.

— Мама, знакомься, — говорит он, и слово «мама» обрушивается на меня, сметая все подозрения. — Это Лера. Валерия. Моя любимая женщина.

Он говорит это просто. Без пафоса или игривого подмигивания. Только факт. И эти слова «моя любимая женщина» действуют на меня магически. Колючий ком в груди растворяется, сменяясь тёплой волной облегчения. Я не «булочка» в странной игре. Я — любимая женщина.

Инесса Борисовна берет мои руки в свои. Её пальцы тёплые, украшенные кольцами.

— Лерочка, дорогая, — говорит она, и в её голосе нет и тени фальши, только тёплое живое участие. — Наконец-то я вижу девушку, которая смогла достучаться до сердца этого бесстыдного бабника. Впервые за много лет я вижу в его глазах не игру, а настоящее чувство. Он, конечно, ещё тот фрукт, — она с нежностью улыбается, глядя на сына, — но сердце у него золотое. И ты, я вижу, уже сделала его счастливее. Дай Бог, чтобы это надолго.

Она отпускает мои руки и хлопает в ладоши, обращаясь к своему ассистенту.

— Ваня, разворачивай коллекцию! Время творить!

Начинается самое безумное и восхитительное дефиле в моей жизни. Инесса вытаскивает из чехлов платья, блузы, костюмы. Взрыв цвета, фактур и фасонов. Все моего размера, подчеркивающее достоинства, а не прячущее «недостатки».

— Это твоё! — она наряжает меня в бархатное платье-футляр цвета спелой сливы. — Выбрось это жалкое жёлтое тряпьё, оно не достойно тебя! А это? — Следом идет шёлковая блуза с гигантскими рукавами и брюки с завышенной талией. — Ты создана для драмы, детка!

Я кручусь перед зеркалом, и с каждым новым нарядом во мне крепнет странное чувство. Я не «снеговик». Я женщина. Яркая, заметная, желанная. И двое мужчин, молча наблюдающих за моим преображением, смотрят на меня так, будто видят впервые.

— Мама, мы с Тихоном нашли наше общее счастье, — говорит Осип, пока Инесса закалывает мне на пробор крупную заколку. — Лера — наше новогоднее чудо. Теперь мы втроем… ну, ты понимаешь…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Инесса поправляет прядь у моего виска и смотрит на сына поверх очков.

— Я всегда знала, что ты, Осик, странный, — говорит без осуждения. — Но если это делает вас троих счастливыми… Значит, так тому и быть. Главное — берегите это. И друг друга.

Происходит обмен телефонами. В моём контакте она сохраняется как «Инесса Борисовна ????», а в её телефоне я под её диктовку становлюсь «Муза Осипа и Тиши».

Завершив миссию, она так же стремительно, как и появилась, собирается уезжать, засыпав нас воздушными поцелуями и обещанием прислать «тот зелёный жакет, он будет сидеть на тебе божественно».

Дверь закрывается. Внезапно наступившая тишина кажется оглушительной. Я стою посреди гостиной в новом, идеально сидящем бирюзовом пальто и с сумкой через плечо, которую Инесса оставила «в подарок музе».

Осип первым нарушает молчание, широко ухмыляясь:

— Ну что, булочка? Теперь ты не только наша, но и мамина. Это, считай, пожизненная гарантия и одобрение высшей инстанции.

Тихон подходит ко мне, поправляет воротник пальто. В его глазах твёрдое, безоговорочное одобрение.

— Цвет тебе действительно идёт, Лера.

Я смотрю на своего ледяного айсберга и на огненный хаос. На своих мужчин. И чувствую, как последние остатки страха и неуверенности тают, словно снежинки на тёплой ладони.

— Ладно, — говорю, поднимая подбородок. — Раз уж я прошла утверждение у такого строгого жюри… Что дальше в программе, господа?

— Прогулка, — хором отвечают они и протягивают мне руки.

И мы выходим в новый год. Втроём.

Глава 22

Лера

Воздух в парке чистый и свежий. Я иду между двух мужчин. Моя левая рука в тёплой перчатке Тихона, правая — в чуть более грубой, но невероятно надёжной ладони Осипа. Снег под ногами хрустит счастливо, будто желает нам доброго утра.

Прошлой ночью была страсть, огонь, падение в пропасть. Сейчас — тишина. Глубокое понимание, что так и должно быть. Мы идём не куда-то. Мы просто есть. Втроём. И этот факт больше не пугает. Он греет сильнее любой шубы.

— Смотри, булочка, белка-дистрофик! — Осип трясёт мою руку, указывая на рыжую попку, мелькающую среди ветвей. Он пытается свистеть, приманивая её.

Тихон молча снимает с ветки длинную сосульку и протягивает мне. Она переливается на солнце всеми цветами радуги. Я беру её, и он не отпускает руку сразу, его палец проводит по моим костяшкам. Без слов. Сердце делает немой, но радостный кульбит.

Мы углубляемся в лес. Людей почти нет. Только мы, снег, да старые сосны, несущие вахту. Я закрываю глаза на секунду, вдыхаю полной грудью. Запах хвои, мороза и… дорогой парфюм моих мужчин. Это аромат моего нового мира. Я не «снеговик» здесь. Я — его центр.

Именно в этот миг из-за заснеженного поворота появляются они.

Денис и Катя. Он пытается сфотографировать её на фоне замёрзшего ручья, а она капризно поправляет шапку. У них новые кричаще-яркие куртки. Выглядят они как реклама счастья из дешёвого каталога. Фальшиво.

Время не замирает. Оно просто… перестаёт иметь значение. Я смотрю на Дениса. На того, чьи слова жгли мне душу всего сутки назад. И вижу… мальчика. Неуверенного, злого от собственной неудачи, который нашёл себе такую же подружку-игрушку.

Катя ловит мой взгляд, и в её глазах не раскаяние, а зависть. Злая, чёрная. Бывшая подружка видит, какие рядом со мной мужчины. А с ней… недоразумение.

Они не враги. Они тени. Призраки из плохой прошлой жизни, которых я случайно вынесла на свет.

— О, боги… Лерка? — Денис опускает телефон. Его взгляд липнет к моему новому пальто, к нашим сплетенным с боссами пальцам.

Я не чувствую ненависти. Только лёгкую, почти научную жалость. Мне их жалко. И от этого понимания за спиной расправляются невидимые крылья.

— Проходите, не задерживаем, — говорит Осип, но его голос похож на рычание. Он делает шаг вперёд, слегка прикрывая меня собой.

Денис вместо того, чтобы молча слиться, фыркает. Злоба побеждает здравый смысл.

— Ну надо же, Пухлякова… Быстро нашла, кем заменить. Оптом выгоднее, да? Два начальника на одну… помощницу. Иначе на тебя никто не позари…

Он даже не успевает закончить. Осип реагирует молниеносно. Я вижу только смазанное движение, глухой удар в живот Дениса и резкий толчок, после которого тот с глухим стоном падает лицом в сугроб, барахтаясь, как перевёрнутый жук.

Тихон не кричит «стой». Он просто появляется рядом с Осипом и хватает друга за предплечье, оттягивая назад, занимая место между ним и Денисом. Всё заняло три секунды.

— Довольно, — говорит Тихон, и это слово звучит как приговор всему происходящему. Он смотрит не на Осипа, а на Дениса, который, откашлявшись, с трудом поднимается на колени. Катя визгливо ахает, но не бросается помогать. Она замерла, как мышь перед удавом.

Тихон поправляет перчатку. Делает это медленно, с той же сосредоточенностью, с какой изучает контракт. Потом поднимает взгляд.

— Вы — инцидент, который мы закрываем, — говорит тихо. — У вас есть ровно двадцать четыре часа, чтобы вывезти ваш мусор из квартиры Леры. Ключи — консьержу. Если к восемнадцати ноль-ноль завтра я не получу от моего человека подтверждения, что квартира пуста и замки заменены, я начну реализацию альтернативного сценария.

Денис, вытирая с лица снег и слюну, пытается что-то сказать. Тихон продолжает, не повышая тона:

— В нём обнуление вашего кредитного рейтинга, рассылка «творческого» резюме Варежкиной по всем HR-агентствам с пометкой «непрофессионализм и искажение данных», а также предоставление вашим текущим работодателям аудиозаписей, где вы обсуждаете «левые» схемы. Вам понятен объём предстоящих работ?

В воздухе повисает такая тишина, что слышно, как у Кати стучат зубы. Денис смотрит на Тихона, и в его глазах наконец-то проступает не злоба, а животный леденящий ужас. Он понял. Понял, что это не угроза. Это обещание.

— Я… съеду, — сипит он, не в силах выдержать взгляд Славского.

— Умный выбор, — кивает Тихон. — Теперь исчезните.

Они уходят. Катя почти бежит, не оглядываясь. Денис ковыляет за ней, сгорбившись, разбитый и жалкий. Я смотрю им вслед без триумфа. Только с лёгкой грустью за ту себя, которая могла придать их словам значение.

— Чёрт, аж зубы свело от одного их вида, — нарушает тишину Осип. Он стоит, с силой проводя ладонью по лицу, будто стирая остатки грязи. — Какие же они жалкие, Лер.

Этот простой, почти бытовой жест возвращает меня в реальность. Я отцепляюсь от Тихона и подхожу к Осипу. Обхватываю его небритое лицо ладонями.

— Всё, успокойся, — говорю я тихо. — Герой.

Он хмурится, как ребёнок, но не отстраняется. Его глаза, всегда полные дерзости и насмешки, сейчас тёмные и… беззащитные. Он вдруг хватает мою руку, прижимает её к своей груди. Чувствую бешеный стук его сердца.

— Лера, — говорит Бесстыжев, и его голос, всегда такой уверенный, словно ломается. — Всё. Я сдаюсь. Ты меня добила. Я не шучу. Не играю. Я… я влюбился в тебя. Безбашенно, навсегда и без возможности эвакуации.

Он говорит это громко, чтобы слышали и Тихон, и лес, и небо. Слова растворяются в морозном воздухе, навсегда становясь его частью. Я смотрю на Осипа, в его серьёзные испуганные глаза и чувствую, как внутри всё тает.

Я оборачиваюсь к Тихону. Он стоит в двух шагах, его лицо непроницаемо. Но в уголках его глаз те самые лучики, которые я научилась видеть. Он медленно, почти незаметно кивает. Это его благословение. Его «я знаю, и это правильно».

Поворачиваюсь обратно к Осипу, поднимаюсь на цыпочки и целую его в губы.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Дурак, — шепчу я. — Я тоже. Влюбилась. В вас обоих. И точка.

Осип издаёт хриплый смешок и прижимает меня к себе так сильно, что захватывает дух. А через его плечо я вижу, как Тихон подходит, кладёт свою большую руку мне на плечо, а другую — на плечо Осипа, соединяя нас в одно целое. В нашу странную, безумную, идеальную троицу.

Снег начинает падать снова… крупными неторопливыми хлопьями. Он заметает все следы. Лес молча принимает нас. А мы стоим так, живые, настоящие…

Глава 23

Лера

— Лерчик, ты сегодня опять задерживаешься? — голос Сони звучит как эхо из прошлой жизни.

Отрываю взгляд от монитора. За окном февральские сумерки, последний холодный свет цепляется за стеклянные фасады.

Поправляю прядь волос, собранных в элегантный, но не тугой пучок. На мне шёлковая блуза и юбка-карандаш цвета кофе с молоком. Очередной «привет» от Инессы Борисовны.

— Да, — отвечаю, и в моём голосе нет былой усталой покорности. Только спокойная тёплая уверенность. — Остаюсь.

Соня присвистывает, катаясь на стуле.

— Боже, Лер. Я тебя не узнаю. С тех пор как вы с Тихоном Мироновичем… Ну, ты поняла. Весь офис шепчется, рады за вас. Ты как будто из кокона вышла. Или в него вошла — в какой-то волшебный. Счастливая.

Я улыбаюсь, глядя на панорамное окно, где уже не горят гирлянды.

— Знаешь, Сонь, я и сама себя не всегда узнаю. Но это… самое настоящее чувство в моей жизни. Я никогда не была так…

И тут мой желудок начинает бунтовать. Не волна, а целое цунами тошноты бьет снизу вверх, сжимая горло кислой гадостью. Во рту горько. Я вскакиваю, мир плывёт, в глазах танцуют чёрные пятна.

— Лера! — Соня вскакивает, подхватывает меня под руку. — Ты вся зелёная! Пошли в туалет.

Она почти волочет меня по коридору. Ноги не слушаются.

В дамской комнате подруга вталкивает меня в кабинку. Я падаю на унитаз, судорожно глотая воздух. Голова кружится, но сквозь панику пробивается ясная мысль.

Утренняя слабость. Отвращение к запаху кофе. Необъяснимая сонливость. Неделя. Целая неделя этих «звоночков».

— Соня, — с трудом произношу. — Сумка на моём столе. Принеси, пожалуйста.

Пока она бежит, я пытаюсь дышать. Сердце колотится, как бешеное. Соня возвращается, просовывает под дверь мой клатч. Руки трясутся, пальцы скользят, но я расстёгиваю замок. И там, среди привычного хлама лежит тест. Купленный три дня назад в порыве безумной надежды и такого же безумного страха.

Делаю. Выхожу.

Мы молчим. Две минуты тишины, нарушаемой только гудением вентиляции и диким стуком в висках. Я смотрю на маленький экранчик. Сначала одна полоска. Потом появляется вторая. Она темнеет, крепнет, превращается в яркую, жирную, решающую черту.

Соня взвизгивает. Её глаза полны слёз, а лицо озарено сияющей улыбкой.

— Две… Лерка, две! — она хватает меня за плечи, трясёт. — Поздравляю! Я так счастлива за тебя! Честное слово!

Она плачет и смеётся одновременно, и я вдруг понимаю, что эти слёзы — самое ценное, что осталось у меня от старой жизни. Я обнимаю Соньку, давясь комом в горле, но от счастья.

Я лечу по коридору. Дверь в кабинет Тихона приоткрыта. Врываюсь и замираю.

Славский стоит у панорамного окна, спиной ко мне. А на диване, развалившись, с планшетом в руках, сидит Осип. Они оба. Здесь. Сейчас.

Тихон оборачиваются. Я захлопываю дверь. Щелкаю замком. Не говорю ни слова. Просто показываю тест. В глазах боссов сначала ошеломление. Потом понимание и следом…

Тихон наступает. Вырывает тест из моих пальцев, кладет его на стол, даже не глядя. Впивается пальцами в мои плечи и прижимает к себе.

Его поцелуй жёсткий, болезненный, полный голода и немого вопроса. В нём нет нежности. Есть проверка на прочность. Подтверждение права.

— Дай ее мне, — хрипит позади голос Осипа.

Тихон отпускает мои губы, и я, захлёбываясь воздухом, вижу, как Осип падает на колени сзади.

Резко задирает мою юбку, срывая колготки вместе с трусиками одним грубым рывком.

Он зарывается лицом между моих ног, глубоко, с хриплым стоном вдыхая мой запах. Его язык, горячий и неумолимый, находит возбужденную плоть, прижимается, заставляет вздрогнуть всем телом.

— Вся наша, — его голос приглушён, но слова врезаются в сознание. — Уже наша. Блядь… я пиздец счастлив!

Тихон срывает с меня блузку. Кнопки звенят, рассыпаясь по полу. Его пальцы находят крючок бюстгальтера, ломают его. Грудь вываливается прямо в его большие ладони. Славский сжимает её грубо, по-хозяйски, большие пальцы трут соски до острой сладкой боли.

Кончаю быстро, сладко. С громким криком.

— На стол, — приказ Славского звучит низко, хрипло, не оставляя места для возражений.

Осип поднимается. Его глаза горят тёмным ликующим огнём. Он подхватывает меня, сажает на холодный полированный дубовый стол. Папки падают на пол. Он становится между моих раздвинутых ног.

— Смотри на неё, — говорит Тихон Осипу, но смотрит при этом на меня. — Смотри, как она раскрывается для нас.

Пальцы Осипа грубо входят в меня: не один, а сразу два, растягивая. Я вскрикиваю, выгибаюсь дугой, опираясь на руки. Хорошо. Невыносимо.

— Твой рот мой, — командует Тихон, и я, послушная, ложусь на стол.

Он подходит с другой стороны, проводит головкой члена по моим губам. Я открываю рот, принимаю его. Он входит глубоко, упираясь в горло. Давлюсь, слёзы мгновенно заливают лицо. Босс не останавливается.

И в этот момент Осип вгоняет в меня член. Одним резким, до предела глубоким толчком, заполняющим всё внутри. Я кричу, но крик превращается в булькающий захлёбывающийся стон.

Меня насаживают на два члена. Распирают. Разрывают на части. Осип начинает двигаться неистово, по-звериному, его бёдра шлёпают о мою плоть гулкими влажными ударами. Каждый толчок загоняет член Тихона ещё глубже в мое горло. Я задыхаюсь, пускаю слюни, глаза закатываются.

— Да, вот так, наша, блядь, будущая мамочка, — рычит Осип, впиваясь зубами в мою грудь, оставляя метку. — Принимай нас. Принимай всё. Мы тебя наполним. Мы тебя насквозь проткнем, поняла? Насквозь!

Тихон теряет ритм. Накручивает на кулак мои волосы. Он глубже входит в мой рот, и я чувствую, как его тело напрягается.

Осип ускоряется. Его дыхание срывается на матерный отрывистый шёпот.

— Кончай, кончай с нами, булочка, давай, я чувствую, как ты сжимаешься… Кончай!

Его грязные и нежные слова становятся спусковым крючком. Волна накатывает изнутри, сжигая всё на пути. Живот сводит судорогой, всё тело бьётся в ярком оргазме.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Я сжимаю Осипа изнутри так, что он издаёт низкий победный рёв и изливается в меня густыми струями.

Тихон, чувствуя мои конвульсии, с последним сдавленным стоном кончает мне в рот. Семя горячее, горьковатое. Я, захлёбываясь, глотаю, чувствуя, как босс пульсирует у меня на языке.

Тишина.

Нарушаемая только нашим хриплым, прерывистым дыханием. Я лежу на столе, распластанная, залитая их семенем, своей слюной, слезами. Семя Осипа стекает по моим бедрам.

Первым шевелится Бесстыжев. Он тяжело опускается на колени перед столом, его плечи подрагивают. Он прижимается губами к моему животу.

— Ёб твою мать… — шепчет, и в его голосе только благоговейный восторг. — Здравствуй, малыш. Мы здесь. Мы тут! Папки твои.

Тихон проводит большим пальцем по моим влажным губам, смахивая каплю спермы. Его дыхание срывается. Он поднимает тест, смотрит на две яркие полоски. Потом переводит взгляд на меня.

— С этого момента, — говорит тихо, ласково, но со стальной ноткой, — ты не сотрудник. Ты — наша единственная и неповторимая реальность.

Он кладёт свою широкую тёплую ладонь мне на живот рядом с лицом Осипа.

Защищая. Закрепляя. Любя.

Закрываю глаза. Всё кончено. Дверь в старый мир окончательно закрылась за моей спиной.

И открылась новая. Здесь. В этой тишине.

Я нашла свой дом в объятиях двух боссов. И в новой крохотной жизни у меня под сердцем, которая теперь навсегда наша.

Эпилог

Лера

Мерседес Тихона бесшумно скользит по идеальному асфальту загородного шоссе. Майский воздух, тёплый и густой от запаха распустившейся сирени и скошенной травы, струится в приоткрытые окна.

Славский за рулём, его взгляд сосредоточен, руки уверенно лежат на руле. Осип на пассажирском сиденье отстукивает ритм по подлокотнику под песню из колонок и периодически оборачивается, чтобы подмигнуть мне.

А я сижу сзади, моя ладонь лежит на едва округлившемся холмике под лёгким платьем из шифона.

Четыре месяца. Всего четыре месяца с того февральского вечера, когда две полоски перевернули всё. Но мне кажется, что это заметно всем. Что каждый взгляд падает именно туда и видит не просто женщину, а женщину в положении, которая спит с боссами. Моя паранойя рисует яркие картины.

— Они подумают, что я специально… — начинаю, глядя на мелькающие за окном поля, уже тронутые летней зеленью.

— Они подумают, что ты прекрасна, — звучит почти одновременно. Тихон произносит это ровным низким тоном, глядя на дорогу. Осип — весело, с привычной хитринкой, оборачиваясь ко мне. Они переглядываются.

— Патентовать будем? — усмехается Осип.

— Факт не требует патента, — парирует Тихон, но в уголках его губ рождается улыбка.

Их дуэт, эта слаженная, невероятная партия действует на меня лучше любого успокоительного. Как всегда.

Дом, вернее, поместье родителей Тихона предваряют ухоженные поля, аккуратная роща, и вот он — современный, строгий, распластавшийся среди огромных старых дубов.

Архитектура в стиле хай-тек, но смягчённая деревом и панорамным остеклением. Дом не кричит о богатстве, а тихо, но неоспоримо заявляет о вкусе, порядке и безупречном чувстве стиля. Совсем как мой Тихон.

Славский останавливает машину на гравийной площадке. Он мгновенно оказывается у моей двери, открывает её и поддерживает меня, помогая выбраться.

— Осторожно, гравий, — говорит Тихон, и в его голосе я слышу не просто предупреждение, а ставшую уже привычной сверхконцентрацию на моей безопасности.

— Эй, а где моя помощь? — Осип уже выгружает из багажника пакеты с продуктами и изящные коробки с подарками. — Я несу стратегический запас! Маринованные артишоки для будущей мамы! Игристое для тех, кто пока в сторонке! Цветы для того, чтобы сбить спесь с ледяной гвардии!

Мы смеёмся. И в предвкушение встречи врезается знакомый энергичный голос.

— Лерочка! Солнышко моё! Наконец-то!

Из-за угла дома, словно яркий тропический цветок на фоне зелёного газона, появляется Инесса Борисовна. На ней лёгкое платье цвета фуксии и огромная шляпа. Она парит к нам, игнорируя гравий и осторожные взгляды мужчин.

— Добрались! Боже, как ты расцвела! — она обнимает меня, и от неё пахнет дорогими духами и безграничной жизненной силой. — В тебе столько света, просто смотреть больно! Тихон, Осик, не зевайте! Мирон и Галя уже в саду у беседки, готовят шашлык!

И она, взяв меня под руку, повелительно движется по каменной дорожке, ведущей вглубь сада. Осип и Тихон с покорным видом шествуют следом.

Сад — это отдельное произведение искусства. Цветущие яблони, аккуратные клумбы с тюльпанами и нарциссами, запах сирени и жасмина. И в глубине, под сенью старой липы, стоит просторная деревянная беседка, обвитая виноградной лозой. А рядом, у сложенного из камня мангала, видны две фигуры.

Они оборачиваются. Мирон Владиславович, отец Тихона, это как если бы самого Тихона пропустили через фильтр времени, мудрости и чуть большей сдержанной мягкости. Такой же высокий, статный, с благородной сединой у висков. Но в его пронзительных знакомых глазах не ледяная аналитика, а спокойная тёплая глубина.

Рядом с ним, будто хрупкое дополнение к его мощи, стоит Галина Сергеевна. Лёгкая, светловолосая, в простом льняном платье. Её лицо кажется нежным, почти фарфоровым, а глаза — добрыми и лучистыми.

Тихон делает шаг вперёд, и я чувствую, как его рука на моей спине чуть напрягается.

— Мама, папа. Это Лера.

— Наконец-то мы видим ту самую женщину, которая заставила нашего сына забыть о графиках и говорить о чём-то, кроме KPI, — говорит Мирон Владиславович. Его голос — низкий, бархатный бас. Он протягивает мне руку, и его пожатие твёрдое, уверенное, но без нажима. Оценивающее, но не осуждающее. — Добро пожаловать, Валерия.

— Милая моя, — Галина Сергеевна подходит и обнимает меня. Её прикосновение лёгкое, ладони прохладные и мягкие. От неё пахнет лавандой и свежеиспечённым хлебом. — Мы так ждали этой встречи. Проходи, садись, отдохни с дороги. Солнце уже припекает.

И всё. Никаких испытаний. Никаких допросов с пристрастием. Ни одного косого взгляда на мой живот или на Осипа, который уже вовсю помогает Мирону Владиславовичу с мангалом, отпуская шутки про «мужскую солидарность у огня».

Меня просто взяли и приняли. Как данность. Как часть их мира, которую Тихон выбрал и привёл домой.

Пока мужчины с серьёзными лицами обсуждают степень прожарки баранины (Мирон Владиславович — за классику, Тихон предлагает поэкспериментировать с розмарином, Осип вызвался главным дегустатором и критиком), мы с женщинами накрываем на стол прямо в беседке. На свежем воздухе, под щебет птиц.

Разговор течёт невероятно легко. Галина Сергеевна расспрашивает не о прошлом, а о будущем: о моих ощущениях, о том, читаю ли я что-то, как представляю материнство.

Инесса Борисовна, как всегда, заряжает всех своей энергией, рассказывает забавные истории об Осипе в детстве, заставляет смеяться до слёз. Я режу овощи для салата, и это чувство простой бытовой женской работы в кругу этих удивительных женщин наполняет меня теплом.

За обеденным столом, под кружевной тенью листвы, в свете майского солнца, пробивающегося сквозь листья, я окончательно расслабляюсь. Ем невероятно вкусный дымный шашлык, пью холодный гранатовый сок, смеюсь над историями Осипа и ловлю на себе взгляд Тихона. Он сидит напротив. В его глазах не просто одобрение. В них тихое бездонное обожание, гордость и уязвимость, которые он открывает только мне. И Осипу. Сердце замирает на мгновение, пропуская удар.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

И вот наступает звенящая пауза после десерта. Когда все откинулись на спинки стульев, насыщенные и довольные. Тихон кладёт рядом с тарелкой салфетку.

В беседке становится тихо. Даже Осип перестаёт перебирать виноградные косточки на своей тарелке.

— Лера, — начинает Тихон. И в его голосе нет ни капли привычной деловой сухости, только чистая обнажённая эмоция, которую он больше не прячет. — Ты знаешь, я всегда верил в системы. В правила, логику, алгоритмы. В чёткие рамки, внутри которых безопасно и предсказуемо. Ты ворвалась в мою жизнь в своем жёлтом платье и показала, что самые важные правила — те, что пишет сердце. Ты научила меня чувствовать. Дышать полной грудью. Жить, а не существовать по расписанию. Ты подарила мне смысл, о котором я даже не смел мечтать. И теперь ты даришь мне будущее.

Он медленно встаёт, подходит к моему стулу и опускается на одно колено. В его пальцах появляется маленькая бархатная коробочка. Окружающий мир сужается до точки: до его лица, до коробочки, до стука собственного сердца в висках.

— Я умоляю, — говорит он, и его голос слегка дрожит. В первый раз за всё время, что я его знаю. — Подари мне честь быть твоим мужем. Позволь называть тебя своей женой каждый день до конца моих дней. Оберегать тебя и нашего общего ребёнка. Любить тебя так, как ты заслуживаешь. Лера, выйдешь за меня?

Он открывает коробочку. В ней на тёмном бархате лежит кольцо. От его вида перехватывает дыхание. Тонкое, из матового розового золота, оно увенчано огромным, идеально круглым жемчугом нежного перламутрового оттенка. Вокруг него, словно роса на утреннем бутоне, рассыпаны крошечные бриллианты. Оно уникальное. Нежное. Совершенное. Как он сам в эти редкие, истинные моменты.

Воздух перестаёт поступать в лёгкие. Слёзы наворачиваются на глаза, я даже не пытаюсь их сдержать. Смотрю на это кольцо, на любимое лицо, полное немой мольбы и надежды. Затем мой взгляд сам находит Осипа.

Он сидит чуть поодаль. Не вмешивается. Не шутит. Он смотрит на нас, и на его лице сложная улыбка, которую я уже научилась понимать. В ней есть и лёгкая грусть, и безмерная нежность, и абсолютное, всепоглощающее понимание. Осип смотрит на Тихона, на меня и медленно, очень медленно кивает. Его губы шевелятся без звука: «Давай, булочка».

Это его благословение. Его согласие. Любовь, которая не требует меток, чтобы быть настоящей.

Я возвращаю взгляд Тихону. Слёзы уже катятся по моим щекам, но я улыбаюсь. Самой широкой и счастливой улыбкой в моей жизни.

— Да, — выдыхаю. — Да, Тихон!

Он снимает кольцо с бархатной подушки. Его руки чуть дрожат, когда он надевает кольцо на мой палец. Оно садится идеально.

Тишину взрывает шквал аплодисментов, восклицаний и смеха. Первой вскакивает Инесса Борисовна, обнимая нас обоих. Потом подходит Галина Сергеевна со слезами на глазах. Мирон Владиславович хлопает сына по плечу, его лицо озарено улыбкой.

А Осип подходит последним. Он сначала жмёт руку Тихону, что-то тихо говоря ему на ухо, а потом наклоняется ко мне, целует в щёку и шепчет: «Молодец, булочка. Теперь ты официально наша общая проблема».

Смеюсь сквозь слёзы, и весь мир кажется переполненным светом, теплом и запахом цветущего мая.

…Наша свадьба состоялась ровно через три месяца, в августе. Невероятно красивая и тёплая, в том же самом саду, среди уже созревающих яблок.

Только самые близкие. Соня была моей свидетельницей и плакала громче всех. Вскоре после этого Тихон и Осип, объединив капиталы, купили огромный участок земли на берегу лесного озера.

Они, как два мальчишки, загоревшиеся одной идеей, с головой погрузились в стройку нашего общего дома. Нашего настоящего дома. С проектом на троих, а потом и на четверых и пятерых…

Я с наслаждением ушла в декрет, погрузившись в сладкие неторопливые хлопоты ожидания. Я была центром вселенной, вокруг которого вращались две планеты: заботливая, педантичная и безумно яркая и нежная.

В положенный срок на свет появились два чуда. Два крепких, громких, прекрасных мальчишки — Савва и Олег.

Анализы, сделанные больше из любопытства, подтвердили то, что мы и так чувствовали кожей, сердцем, каждой клеткой: у каждого из моих мужчин свой сын. Судьба, ирония, магия — не знаю, как назвать.

Она просто взяла и написала идеальный, самый честный финал к нашей безумной новогодней сказке.

Через три года мы с Тихоном тихо развелись. А ещё через месяц я надела простое белое платье и стала Валерией Бесстыжевой. Это не было разрывом. Не было выбором одного вместо другого. Это просто… легализация нашей реальности. Оформление наших истинных ролей на бумаге, чтобы внешний мир, наконец, успокоился и отстал.

Теперь у нас одна семья. Большая, странная, ни на чью не похожая. На троих взрослых. У нас растут два сына, которые с пелёнок знают, что у них есть папа Тихон и папа Ося.

Что их любят вдвойне, втройне, бесконечно. Мы уже думаем о том, чтобы подарить им сестрёнку. Или братика. А может, и снова двоих. Почему бы и нет?

И я абсолютно, полностью, безоговорочно счастлива. И ни о чём не жалею. Ни о боли, которая привела меня в тот офис. Ни о безумии той ночи. Ни о сложных взглядах и шепотах за спиной.

Моя жизнь не вписывается ни в один шаблон. Она больше. Она — моя.

Она уникальна, сложна, временами невероятно трудна. Но в её самом центре, в самом её сердце бьётся любовь. Настоящая. Глубокая. Разделённая на троих. И это — единственное богатство, которое имеет значение.

Мои сладенькие!

Вот и закончилась наша с вами история — история о боли, которая ведёт к свету, о доверии, ломающем все правила, и о любви, которая не умещается в привычные рамки.

Я писала её с трепетом и надеждой. Надеждой на то, что где-то там, за гранью шаблонов, существует своё, уникальное, порой безумное, но настоящее счастье. И что его стоит искать, даже если путь к нему кажется немыслимым.

Спасибо, что прошли этот путь вместе с Лерой, Тихоном и Осипом. Спасибо за ваше доверие к этим персонажам и к их нестандартному, но искреннему выбору.

Пусть в вашей жизни тоже найдётся место для чуда — того самого, что рождается из смелости быть собой и любить так, как подсказывает сердце. Даже если для этого ему понадобится целых два человека.

С любовью и благодарностью,

Ваша Алая!

Конец