Моника Глава 35

С бешено колотящимся сердцем я встал и разжёг камин. Пламя разгорелось. Госпожа сидела в кресле и внимательно наблюдала за мной. Я взглянул на неё – в её широко раскрытых глазах плясали отблески пламени. Мне показалось, что это не отблески того пламени, что в камине, а языки огня, пылающего внутри неё.

– Принеси скамью, – приказала она.

Я повиновался и принёс деревянную скамью, обычно используемую для наказаний.

– Ложись.

Уже полностью обнажённый я с трепетом лёг лицом вниз на эту скамью, на которой мне довелось перетерпеть столько боли. Но я лишь смутно догадывался о том, что вся та боль ни в какое сравнение не идёт с той, которую мне предстояло вскоре испытать.

– Вытяни руки вперёд, – приказала Госпожа. Я повиновался, и Госпожа крепко скрутила мне кисти сыромятным ремнём и туго-натуго привязала к скамье. Затем она так же крепко связала и привязала к скамье мои ноги в лодыжках и коленях. После этого она взяла широкий ремень и притянула им к скамье мою шею. Теперь я не только не мог встать со скамьи, не мог даже пошевелиться.

Госпожа отошла куда-то в сторону и через минуту вернулась ко мне. Я со страхом смотрел на неё. В руке она держала металлический брусок на длинной деревянной рукоятке. Она поднесла этот брусок к моим глазам, и я увидел на его круглом торце рисунок. В середине был вензель Госпожи, а по ободку шла надпись «MONIQUE GODDESS», но только как бы в зеркальном её отражении.

– Ну что, – спросила Госпожа, – хорошо видишь?

– Д-да, Госпожа, – заикаясь от ужаса, пробормотал я.

– Смотри внимательнее. Этот рисунок теперь останется на твоём теле на всю твою жизнь. Всю оставшуюся жизнь ты будешь носить мой знак. Ты хорошо это понял, куки?

– Да, Госпожа.

– А теперь скажи мне. Ты хочешь этого? Ты хочешь всю жизнь носить на своём теле мой знак, знак того, что ты навечно принадлежишь мне?

Несмотря на весь мой страх, у меня не было ни грана сомнения. Конечно же я не просто даже хотел этого. Всё моё естество уже давно безотчётно требовало этой точки, окончательно и бесповоротно закрепляющей моё положение. И вот теперь настал наконец этот момент.

– Да, Госпожа, – с надрывом в голосе ответил я, – я очень хочу этого. Я давно уже этого хотел, только…

– Только что?

– Только не решался сказать Вам. Я думал, быть может, Вы этого не хотите.

– Да, отчасти ты был прав, сейчас ты уже знаешь об этом. Ну что же, куки, я не сомневаюсь в твоей правдивости. И я рада этому. Поэтому я сейчас делаю вот что.

И она положила этот брусок в горящий камин, оставив снаружи деревянную рукоятку. Скамейка стояла так, что я мог хорошо видеть камин, и с трепетом следил за действиями Госпожи.

– По правде говоря, – сказала Госпожа, – у меня была мысль жестоко выпороть тебя, пока клеймо раскалится. Но потом я передумала. Ведь это преступников перед клеймением пороли кнутом. А я собираюсь клеймить тебя не как преступника, а как свою собственность. Как клеймят домашний скот. И… – тут Госпожа сделала паузу, – это большая честь для тебя, куки. Без преувеличений могу сказать, ты заслужил это. До недавних пор я не могла на это решиться. Но теперь я знаю, что могу это сделать, и это главным образом твоя заслуга. Ты можешь гордиться этим, мой верный раб.

Я внимал словам Госпожи, и моё сердце действительно переполняла гордость. Я заслужил в глазах Госпожи право остаться навечно её рабом. И эта гордость побеждала страх перед ожидающей меня невыносимой болью. Я взглянул в камин. Торец бруска с рисунком, которому суждено было навечно запечатлеться на моём теле, стал ярко-красным.

– Ну что ж, – медленно сказала Госпожа, – пожалуй, пора начинать.

Она подошла ко мне.

– Открой рот, куки.

Я широко открыл свой рот, и она вложила в него что-то вроде смятого резинового мячика с присоединённым к нему насосом. Резиновой грушей она накачала этот мячик воздухом, и он раздулся у меня во рту, полностью заполнив его и до боли растянув челюсти.

– Я не хочу, чтобы твоё тело, страшащееся боли, помешало твоей душе, стоящей выше неё, – сказала Госпожа.

Она заткнула раздувшийся мячик затычкой. Затем плотно заклеила мне рот скотчем. После этого ещё завязала плотным шарфом. Теперь я был полностью обездвижен и обеззвучен. Но всё во мне дрожало и пульсировало в ожидании неотвратимого теперь тяжелейшего испытания.

Госпожа взяла из огня брусок и подошла ко мне. Даже на расстоянии он обдавал меня своим жаром. Я напрягся. И тут Госпожа прижала раскалённый торец к верхней части моей голой правой ягодицы.

Пронзившая меня адская боль превзошла все мои ожидания. Искры заплясали перед моими глазами, я издал протяжный дикий рёв, которого не услышал. Я был готов на что угодно, только бы эта неописуемая, невероятная боль прекратилась. Но она не прекращалась. Наоборот, Госпожа плотнее прижала брусок к моему телу. Сквозь боль я явственно услышал запах палёного мяса – моего мяса. Моё тело тщетно рвалось из крепких пут, притягивающих его к скамье. Сколько Госпожа держала брусок прижатым к моему телу – я не знал. Мне показалось, целую вечность.

– Ну вот, пожалуй достаточно, – донёсся откуда-то издалека до меня голос Госпожи. Дикая боль мешала мне понимать происходящее, но смутно я ощущал, что теперь Госпожа занимается лечением ожога, нанесённого её рукой. Она смазывала какими-то мазями, накладывала повязки.

Когда Госпожа наконец освободила меня, и я с трудом поднялся со скамьи, на моей ягодице красовалась наложенная на неё умелой рукой повязка, закреплённая пластырями.

– Увидеть своё украшение ты сможешь позже, – сказала Госпожа, – некоторое время мне придётся тебя лечить, делать перевязки.

Итак, свершилось. Теперь на мне пожизненное клеймо раба моей Госпожи. Я упал к её ногам, слёзно моля о разрешении поцеловать их. Госпожа позволила, и я покрыл её ноги страстными поцелуями.

Итак, подошло время заканчивать эту повесть. Наш дальнейший путь полностью определился, и мы оба хорошо знали, что иного пути для нас уже не существует. Что ждёт нас обоих на этом трудном пути? Будущее покажет.

К О Н Е Ц.