Любит-не любит, к сердцу прижмёт, к чёрту пошлёт или Жена любит групповой секс

Глава вторая. Из Повести о счастье, Вере и последней надежде.(НЕОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ВАРИАНТ)

Фотинья нажала на белую кнопку звонка. Буквально через секунду после заливистой трели чёрная дверь, обитая дерматином, распахнулась настежь, он первым с розами в руках, прижатых к груди, переступил через порог, и вдруг пристально- поверх букета- всмотрелся в глаза стоявшей перед ним одинокой девушки в домашнем голубом халатике. И тут же: "Зачем я так!" - подумал он с некоторым неудовольствием за вырвавшийся помимо воли свой бешеный взгляд.

В его глазах был какой-то немой вопрос, и какое-то невысказанное мучительство, и, конечно же, горечь полыни ... Степной травы. Степь как противоположность этим многоэтажным горам Большого Города. Что-то совершенно непонятное творилось в эти мгновения - не только с ним, но и вокруг него.

Он не никому никогда (точнее очень редко!) смотрел в глаза, а тут - на тебе! - вдруг посмотрел сразу. Такие взгляды: глаза в глаза он мог пересчитаться в своей жизни по пальцам, так они редки были. И что он там захотел увидеть - в этих глазах напротив?? Ответа на этот вопрос он не знал и не будет знать никогда.

Он ничего там не увидел, но Девушка в Голубом в ответ вдруг сделала невольное телодвижение, которое его почему-то неприятно поразило. "Что это она так?" - растерянно подумал он и сразу же опустил глаза вниз - на коврик, чтобы больше их никогда не поднимать.

("С высоты многих дурацки, но счастливо прожитых лет очевидно, что здесь явно вмешивалась какая-то сила, которая была сильнее нас настолько, что мы не только не могли, но и - сами не хотели ей активно сопротивляться ...

Наверное, паралич воли, импотенция разума, - наиболее достоверные приметы вторжения неведомой силы, но кто в силах противостоять силе неведомого? Я думаю, что никто ...

Я уверен, что никому не дано.

Я скажу даже больше: не будет никогда дано.

Никому." - записал он через много лет и услышал свой внутренний голос: "Ну вы - фаталист!")

Однако этот ответный безмолвный жест голубого халатика запомнилось ему на всю жизнь. Но тогда еще не издавался ни Алан Пиз, ни другие чародеи физиогномики западного мира, и только гораздо позже, знакомясь с этой мистической литературой, он узнал, что таковым импульсивным неосознаваемым движением девушка или женщина, якобы, бессознательно сообщает юноше или мужчине: "Я - твоя!".

Происходит всё это на уровне подсознания в первые же секунды первой встречи отдельно взятых Юноши и Девушки и больше не повторяется никогда. Это совсем не значит, что у них сразу же после этого обмена подсознательными "приветствиями", интуитивным контактом третьей степени начнется любовь без конца и без края, или они обязательно поженятся; жизнь есть жизнь, и она вносит свои безжалостные коррективы, императивы и прочие аперитивы во всё то, что происходит на бессознательном уровне.

В этот момент - он молча протянул ей багровые розы, она молча же взяла их... Первые пять секунд встречи - это так мало! Но как потом всё это трудно изменить и переделать по-своему - пожалуйста, поверьте мне на слово ...

"- То есть вы хотите сказать, что это был переломный момент всей вашей жизни?

- Не знаю! Я в этой жизни ничего не понимаю.

- У вас там не было выбора?

- Выбор был: ты мог бросить цветы в мусорную урну (как ты уже один раз это сделал!) и как Подколесин выскочить в окно, ты мог вообще отказаться от "хочешь познакомлю?", ты ... ты ... ты ... Ты и только ты! "

- Хорошо! Тогда пусть будет так: выбор был, но у меня не было ощущения выбора ...

В то время далёкой юности ему казалось, что он многое понимает в этой жизни; она была до отказа наполненна трудами и заботами, неуклонным стремлением к поставленной ещё в 14 лет Великой Цели . . . ему казалось! Да! так ему казалось . . .

Да, ещё раз да, он был сравнительно молод и абсолютно глуп - он катился по жизни как паровик по рельсам, не задумываясь над маршрутом и расписанием, а самое главное - не глядя по сторонам, в том числе и на семафоры. А за была окном-такая зелень!

... это гораздо позже он терзал себе нервы крамольными вопросами: было ли ощущение счастья в тот момент? Какая музыка звучала в душе? Вспомни!

Или хотя бы чувства неизбывной полноты молодой и здоровой жизни?

И отвечал сам себе: "Да нет, скорее всего я был тупо равнодушен; столица выматывала меня, провинциала из степной и пыльной глубинки ... Была Небольшая сонливость и Большая усталость".

"И вот ещё что: все думали, что я приехал приобрести столичную прописку посредством женитьбы, а я в действительности привёз многословную рукопись романа о любви (по-моему, страниц 200 этак машинописи), чтобы снести её в редакцию какого-то литературного журнала с тиражом в полмиллиона экземпляров, пять минут подышать там прокуренной атмосферой творческой затхлости в ней, - что я и сделал в один из погожих дней".

Выйдя из прокуренной редакции на свежий и громкий воздух, он долго сидел на бульварной скамейке, смотрел как седовласые или лысые пенсионеры, опираясь на тросточки, читают вывешенные на стендах "Правды", "Известия, " и прочие прожектора перестройки, а пенсионерки выгуливают собачек и кошечек, и все - курят, курят, курят ...

А там - где-то поближе к Красной площади, ГУМу и ЦУМу все бегут, бегут, бегут ...

Бульварное кольцо. Кольцо Мёбиуса. Обручальное кольцо. Хотя ему было немного за 30, но у него уже вошло в привычку, сделав какое-либо- как он считал! - важное дело, вот так остановиться на пять минут, на полчаса, посидеть, задрать голову, посмотреть на синее небо и взглянуть на белоснежные облака, потом опустить глаза- на редкие еще в августе, но уже появившиеся на зеленых деревьях желтеющие листочки ...

А будущий гений сидел и думал, думал, зачем он только что это сделал- всё равно ведь не напечатают гения ... И прекрасно зная самого себя, свою неуёмную, хотя и глубоко внутрь запрятанную гордыню, он понимал, что и палец о палец не ударит, чтобы сбацать заказную рецензию или еще как-нибудь протолкнуть - в печать, в свет ...

Сколько ж это надо дворников, чтобы подмести все окурки и собрать все плевки!?..

Ещё не вечер. Был ещё не вечер. Была большая надежда не только выжить, но ещё и победить!

... По ходу дальнейшего его пребывания в квартире девушка (её звали Вера), то ли стеснялась его, то ли как-то избегала с ним разговаривать, а он особенно и не напрашивался на диалог о времени и о себе -

"Бывали хуже времена,

Но не было подлей!"

- и прочие модные в те перестроечные годы откровения. А может и говорить было не о чём, потому что всё уже было сказано в первые секунды встречи.

В какой-то момент его оставили одного в одной из комнат. Он воспринял это совершенно спокойно, просто сидел, рассматривал обстановку, по богатству и пышности в разы превосходившую его домашнюю, явно убогую, - и тут в его гордом одиночестве снова посетило это навязчивое ощущение, что он продолжает спать и видит бессвязный сон. Оно как-то окутало его этаким голубым туманом. Он приободрился: ведь сон сейчас закончится, он проснётся и - всё потечёт по-прежнему. Оглянувшись на закрытую дверь комнаты, он легонько ущипнул себя за мочку правого уха и - скривился от боли. "Нет уж, кажись не сплю!"

Но сон не кончался. Четырёхдорожечный двухкатушечный иностранный магнитофон стоял на низком журнальном столике, блестя клавиатурой чёрных, красных и белых кнопок. Судя по перемотке, он был готов к запуску. Интересно, какие песни записаны на них ...

И всё же его сон наяву был прерван: в пустую комнату вошла статная пожилая женщина с гривой белых вплоть до какой-то синевы волос. Он неловко поднялся с мягкого кресла.

- Здравствуйте, - сказала дама властным, отчасти резким голосом и по-мужски протянула ему руку. Он в столице приучился чмокать по-гусарски в ручку всем женщинам подряд, но тут его что-то остановило- вместо поцелуя нерешительно пожал протянутую длань горделивой осанки.

"Пойдёмте, я вас покормлю!" - она пригласила его величественным жестом на безлюдную кухню. Он согласился более чем поспешно: жил у Фотиньи, а там как всегда в молодой семье из коммунальной квартиры с тараканами было густо, а с едой - пусто. А здесь ему налили глубокую тарелку щей, он впервые в жизни их пробовал, этот "капустняк", потом последовала каша с сосисками, а вот чай? Он отказался от кофе, от чая и выбрал пустую холодную, но кипячённую воду, чем вызвал полный фурор: опять глаза напротив - как блюдца, потом усмешки и смешки - "Что это за чай без чая и сахара? Ну разве такой бывает?". У него как раз было что-то непонятное с сердцем, какие-то странные перебои, и он перестал употреблять слабые наркотики, боясь вызвать эту сердечную аритмию. "Будто жизнь от меня занавешивается".

Боже! Как хорошо тогда поел!

Из кухни его, видимо, в качестве почётного гостя повели на балкон, где показали ребенка в детской кроватке. Балконные окна были распахнуты настежь. А за ними - такая удивительная в Большом Городе зелень! Небольшие яблочки висят на верхних ветках дерева так отчётливо близко, что кажется-протяни руку и сорвёшь ещё неспелое, кислое и с небольшой червоточинкой ... ...

Он тупо стоял и равнодушно смотрел на то, что лежало в кроватке: белый свёрток как свёрток, личико с двумя закрытыми глазами - ему нечего было сказать. Ребёнок сладко спал.

С пол-годика свёртку, наверное, уже было... Что ещё?

- ,. - - ,. - - ,. -

Он стоял и тупо смотрел. Пауза затягивалась. Его выжидательно меряли взглядами - три молодых женщины. Он мучительно задумался, но голова была пуста, потому что вся кровь отхлынула от мозговых извилин в желудок.

Наконец пришло решение: надо, наверное, похвалить этот свёрток, только вот за что и как? Но что и как сказать от него было полностью закрыто мраком неизвестности ... Хотелось сказать правду, - то, что крутилось в мозгу: "Как у вас много зелени! Как не похоже это на столицу!", а его заставляли смотреть на запелёнатого младенца очень похожую на куклу.

- Не правда ли красавица? - потрясенные его тупым, но упорным молчанием, в один голос Фотинья, Вера и еще одна молодая женщина пришли ему на помощь.

- Да-да, - поспешно согласился он. А сам подумал двулично: "Дитё как дитё. По правде мордочка спящего младенца не то, чтобы очень красивая, но ведь это обыкновенное лицо ребенка - ну чего там, какая уж красота?!" - появилась у него мысль.

- Конечно, красавица ...

Короче, экзамен на чадолюбие он не сдал категорически. Надо было, наверное, радостно заулыбаться, щёлкнуть пальцами, сказать что-то такое: "Агу-агушеньки!" и т. п. и т. д. А он вместо этого стоял как деревянное полено, и даже знаменитый Папа Карло при всём его трудолюбии не смог бы сделать из этого полена-жизнерадостное Буратино в тот момент.

- ... - - ... - - ... - - ... -

Встреча явно не клеилась. Поэтому они вышли на природу, каковой являлся близлежащий пруд - загорать. У него плавок, естественно, не было. Поэтому он лежал ничком, на животе в берёзовом теньке, оголивши свой хилый и бледный торс, мечтая только лишь только об одном: чтобы эта затянувшаяся свиданка поскорее закончилась. Чёрт! Опять даром потерянное время!.

В какой-то момент Вера приложила свои губы к уху Фотиньи и прошептала: "А чего он всё время молчит и молчит?". Та в ответ смущенно пожала плечами и сделала большие глаза. Потом прошептала в защиту Лужина: "Ну он - такой: неразговорчивый, молучн, короче ... Молчун с планеты Шелезяка"

Минута шла за минутой, складываясь в полчасы, а те грозили обернуться в час ... Он почувствовал, что засыпает.

- Давайте сходим на кладбище, - вывел его из дрёмы голос Фотиньи.

Ну как же его внутренне передёрнуло! Кладбище?. Он не понял, откуда здесь еще какое-то кладбище, и почему они с пруда должны . . . Ему показалось, что если они пойдут на кладбище, он ... обязательно - его сон обратится в кошмар, и он обязательно проснётся голодный и неприятный в пустой и неопрятной комнате...

- Фотинья, а чего мы там забыли? - сухо и деловито отреагировала Вера, и он с облегчением вздохнул: словно его собственные мысли прозвучали чужим голосом. Он с уважением посмотрел на Веру: похоже, что она думает точно так же как он ... ей, видимо, тоже это сватовство надоело.

- Ну там такие интересные памятники! - не унималась Фотинья. - помнишь - там похоронены жених и невеста, они ехали в свадебном кортеже, и попали в аварию, разбились насмерть оба, сразу ...

Вера смерила её взглядом, и та осеклась на полуслове.

Разумеется, они не пошли на кладбище. А куда они пошли?

(Продолжение следует)