Эротическая сага - 12. Тематика: Эротические рассказы

ЭРОТИЧЕСКИЯ САГА -12

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

РАССКАЗ НЕИЗВЕСТНОГО,

ОКАЗАВШЕГОСЯ МЕРТВЕЦОМ

Откуда он взялся и каким образом затесался в компанию слушателей Угольщика, никто так и не понял. Конечно, вокруг вина и рассказчика собирались не только короткие его знакомые, но никто так грубо и властно не покушался на право Угольщика быть в центре внимания, а потому нахал был замечен только тогда, когда заговорил.

Мужчина как мужчина, если бы не странности, связанные с его появлением и внешним видом. Возраст его, если на глазок, можно было бы определить лет в шестьдесят, но непонятная, можно даже сказать, неестественная, бледность производила неприятное впечатление на тех, кто присматривался к его физиономии.

Да и одет более, чем странно, ибо костюм чёрного цвета / брюки и пиджак / был явно из примерочной портного, только наметившего контуры, но не успевшего их сшить. Очень похоже на то, что заказчик сбежал с первой же примерки или / никто не хотел об этом думать, но у многих мелькнула одна и та же мысль /: явился прямёхонько с того света, о чём, впрочем, сам и намекнул.

Когда он прервал захватывающий рассказ Угольщика, на него набросились все: и те, у кого в запасе были свои истории, и те, кто внимательно следили за сюжетом и всякую помеху воспринимали как личное оскорбление. Но незнакомец упрямо твердил, что просто обязан поведать, происшедшее именно с ним, не только потому, что тесно связано с услышанным, но и для облегчения души, оставленной им в этой жизни, тогда, как в той, где сейчас, не будет ему покоя, пока не исполнит свой долг перед нею.  

С ним решили не спорить. А я, как и все, не устоял перед наглостью и любопытством, справедливо рассудив, что, во-первых, себе дороже, а во-вторых, всегда можно прервать. А он, воспользовавшись общим замешательством, сразу, взял быка за рога с такой уверенностью и красноречием, что присутствующие застыли с открытыми ртами до того самого момента, когда поставил последнюю точку. И только время спустя осознал, что иногда полезно отвлекаться от столь продолжительного чтения романа, чтобы вернуться к нему с обновленным интересом. То, что они услышали, вы сейчас прочитаете. И хотя таинственный рассказчик не дал своей исповеди названия, мы берём на себя смелость сделать это за него, оставив в неприкосновенности услышанное.

ИСПОВЕДЬ АЛЬФОНСА 

Прощать женщине её легкомыслие — единственная достойная мужчины добродетель,   — начал таинственный незнакомец, — ибо требовать от неё большего не позволяют ни совесть, ни Господь  Бог.

А ведь Он всеведущ и прекрасно осведомлён о том, чем занималась Еуджения, когда к ней являлся этот учителишка Мадзани, и они за закрытой дверью предавались своей страсти к математике. Но даже будучи полным профаном в этой науке, не сложно догадаться, что для извлечения корня квадратного из какого-нибудь многочлена, вовсе не обязательно запирать дверь на два поворота ключа.    

Но самое возмутительное, что меня держали за дурака. Разве я не был молодым и не обманывал старую Маргариту, которой обязан богатством и положением в обществе? Для меня не было большего наказания, чем ложиться в постель с этой грудой протухшего мяса, прижимавшейся ко мне, уверяя в страстной и вечной любви.

К счастью, на этом свете нет ничего вечного. Кабы не эта спасительная мысль, не ведаю, как сдержал бы отвращение к жизни, внушаемое старой мегерой. Не раз и не два я был готов покончить с собой, и единственное, что удерживало меня от опрометчивого шага, понимание, что на покинутое мною место тотчас набегут другие охотники, притомившиеся в засаде, моложе и настырнее меня, из числа тех, кто на улице, в церкви и даже на службе шипят мне вслед: «Альфонс»!  

Кстати,   Альфонсо — моё настоящее имя, но я не настолько глуп, чтобы не понимать столь откровенные и очевидные намёки. И только тогда я вздохнул легко и свободно, когда Маргарита приказала долго жить, не оставив других распоряжений. Я тотчас отправил сватов к Еуджении, хотя к тому времени мне было уже за пятьдесят, а она не достигла нескольких месяцев до шестнадцати. В наших краях законы пишутся для дураков — противопоказанным считается их соблюдение. Поэтому никого не удивила моя попытка овладеть лакомым кусочком, а ожидаемое возмущение вызвано было моей удачливостью. Кому понравится, что деньги и счастье плывут в одни и те же руки?  

Итак, я посватался. Еуджения скривилась. Родители, хотя и не в такт, согласно закивали, с опущенными глазами и вымученными улыбками. И вот я уже распинаю маленькую плутовку на ложе любви, а то, что она кричит, кусается, брыкается, сверкая чёрными, как молнии в горах, глазищами, лишь раззадоривает меня, и я вонзаюсь в неё, как меч во врага, а после, с наслаждением и гордостью наблюдаю, как скорчившись, злобно шипит на другом конце ложа. Но я спокоен: стоит мне пожелать, и я вновь наслажусь яростным от ненависти телом.

Целый год, из ночи в ночь, я брал реванш за проклятые годы с Маргаритой, и точно так же, как Маргарита мучила меня, заставлял страдать Еуджению — подарок, который судьба преподносит лишь тем, кто осмеливается бросить ей вызов. А потом появился этот Мадзани, эта гипербола человека, и принялся обучать Еуджению математике, потому что посещать школу замужней женщине не с руки, а оставаться неучёной — значило бы опозорить седины своего почтенного супруга. Аргумент показался мне убедительным, так что прошло немало времени прежде, чем я разгадал гнусный замысел. Этот выродок, глиста в обмороке, дерьмо собачье имеет, когда пожелает, мою жену, а я, законный владелец, не могу, как выяснилось, ничего этому противопоставить. Даже мой адвокат Оскар дель Монте развёл руками:

– Мой дорогой Альфонсо, то, чего хочет женщина, желает и  сам Господь.  

– Ты мне зубы не заговаривай! – возмутился я. – Твоя жена…

– И моя не исключение. А что делать, если мы оба пытаемся обмануть природу? Приходится каяться и терпеть, терпеть и каяться.

– Я предпочитаю, чтобы покаяние исходило от других.

– Эх, Альфонсо, Альфонсо, друг сердечный, разве тебе неизвестно, что мужчина предполагает, а женщина располагает.  

Наслушавшись его, я мчался домой, хватал Еуджению в свои, ещё крепкие объятия, тащил в постель и проделывал с ней такие штучки, что этому глупцу с математическим уклоном не приснилось бы и в самом жарком сне. Недаром всё же моим университетом была сама Маргарита.

Слабеть я начал сразу и потому неожиданно, а насколько это опасно, осознал, глядя на повеселевшую мордашку Еуджении. Очень скоро она сообразила, что к чему, и, вместо былого страха передо мной, в её душе поселилось презрение. С переменой обстоятельств переменились и наши с ней отношения. Я вынужден был вымаливать у неё любовь по крохам и получал исключительно на условиях Еуджении. Главное и непременное — деньги. Остальное варьировалось и сводилось к тому, что я закрывал глаза на её любовные интрижки. Как выяснилось, одной математики ей было уже недостаточно, и она успешно расширяла свой кругозор за счёт менее точных наук. Похоже, я приучил её к избыточным страстям, перед которыми оказались бессильными уравнения и формулы Мадзани.

Но самое тяжкое заключалось для меня в том, что с каждым годом Еуджения становилась всё краше, так что большей красотки вы не сыскали бы не только на всём Лигурийском побережье, но и в самом Риме, куда она зачастила якобы за покупками, а возвращалась возбужденная, пропахшая мужским потом и табаком, цинично посвящая меня в свои сексуальные подвиги. Знали бы вы, как я ненавидел её и как стремился к ней. Схватить, разорвать на ней платье, прижаться к её тяжёлому от избытка возбуждающего сока телу и наслаждаться… наслаждаться… наслаждаться. Но то, что доступно было вчера, представлялось сегодня недосягаемым.

Так постепенно превращался я в её раба. Не сразу, но я всё же начал осознавать, что в моём собственном доме нахожусь в качестве прислуги, не всегда безропотной, но как раз это больше всего льстило гордости моей госпожи. Всякий, с моей стороны, взрыв возмущения приводил её в дикий восторг, и она кричала, растягивая во всю ширь ярко накрашенный рот:  

– Если ваша светлость чем-то недовольна, то может пойти и утопиться!  

– Это мой дом! – хрипел я.

– С каких это пор? Прежде он принадлежал Маргарите, а теперь — мне. /Я молчал/. – Кстати, – продолжала она, – не припомнишь, от чего именно окочурилась Маргарита? Все уверены, что ты прикончил её ради меня. Честь, что ни говори, мною заслужена. Хотелось бы услышать подтверждение из твоих уст. Признайся, убил?

– Убил, убил! И тебя, шлюху, убью!

– Ещё поглядим, кто кого. Но меня интересует, как  именно убил: зарезал, застрелил, задушил? Будь паинькой, признайся. За это… – она наклоняется ко мне, я вижу в вырезе блузки её божественную грудь, а губы, привлекательные, как никогда, обещают самое заветное желание,   прежде исполняемое по принуждению, а сейчас — по доброй воле, что слаще… Но стоп: сначала я обязан открыть ей тайну смерти Маргариты.  

– Ничего не скажу, – бормочу я. – Ни на какие посулы не поддамся.  

И сам не верю сказанному, а уж она — тем паче.  

– Но, милый Альфонсо, ты же меня хочешь… Скажи, хочешь?

– Сама знаешь.  

– Знаю, потому и спрашиваю.

Её пальцы, мною обученные, нежно, умело и ловко проникаю сквозь преграду пуговиц на брюках. Я вскрикиваю от наслаждения, давно уже столь остро мной не ощущаемого, радуясь, что рот её займётся не разговором, а чем-то куда более важным.

– Отравил, – шепчу я.

– Всего-то? – откровенно разочарованная Еуджения мигом забыла о своём обещании. – А ты, как я погляжу, ловкач. Отправил жену на тот свет, и никто ничего не заподозрил. Разве что догадывались, но догадки не в счёт. О, я тебя недооценила, в чём чистосердечно сознаюсь и раскаиваюсь. А ведь именно тебе я обязана всем, что имею и буду иметь, не говоря уже о свободе. Однажды осознав себя свободной, не остановлюсь ни перед чем, чтобы её сохранить.

Вечером того же дня меня посетило странное чувство безнадёжности, очень скоро перешедшее в непонятную болезнь. Меня лихорадило. Истощала рвота. Я убывал так стремительно, что от запоздалого обращения к врачу не могло быть никакой пользы. Разве что считать за таковую совет позвать священника. Но священнику я предпочёл адвоката.

– Дель Монте, – сказал я, – не кажется ли тебе, что так умирала Маргарита? Припомни, пожалуйста. У меня в голове всё смешалось, а ты присутствовал при её последних минутах. Для меня это очень важно.

– Все мы умираем одинаково, – услышал я.

Последнее, что  успел заметить, взгляд, которым обменялись Еуджения и дель Монте, загадочный и лукавый…

Услышанное никого не оставило равнодушным. Но когда слушатели опомнились, рассказчика и след простыл.

– Куда же он мог подеваться? – недоумевали все. – Был и, как бы это помягче сказать,   весь вышел.

– Так оно  есть на самом деле, – откликнулся некто догадливый. – Именно вошёл неизвестно как, и ушёл известно куда.

– Все поглядели на говорившего с недоумением.

– Куда же, всё-таки?

–  Туда, где и нас заждались: на тот свет.

– На тот свет? – усомнились голоса. – Что вы такое придумываете!

– Ничего я не придумываю. Он же сам это сказал. Вспомните его разговор с адвокатом. Последнее, что он увидел, как этот подлый адвокат перемигивается с его не менее подлой женой. От такого и умереть недолго.

– Не повезло мужику, – согласились слушатели, и, почесав в затылках, решили отложить продолжение рассказа Угольщика на следующий день, ибо устали от обилия впечатлений, нежданно-негаданно свалившихся на их одурманенные вином головы.  

Борис Иоселевич

/ продолжение следует /